Доходили до Птолемея и куда более экзотические обвинения. Якобы он состоит в тайном мистическом ордене могущественных псиоников, которые с помощью телепатии контролируют разум ничего не подозревающего императора. А в самых безумных слухах Грауса и вовсе называли замаскированным андроидом-шпионом, созданном в секретных лабораториях.
Поначалу Птолемею стоило огромных усилий сдержать свой пылкий нрав и не отреагировать на беспардонную травлю, развернутую против него. Он понимал: стоит ему хоть раз сделать неверный шаг, продемонстрировать малейшую слабость – и свора голодных шакалов мгновенно вцепится ему в глотку. Поэтому Граус продолжал невозмутимо и сосредоточенно трудиться, делая вид, будто не замечает всей это грязи.
Но в глубине души каждую свободную минуту он холодно просчитывал варианты ответных действий против своих противников. Прикидывал, кого из них можно перетянуть на свою сторону посулами и подкупом. С кем целесообразнее бороться, раскапывая нелицеприятные факты их биографии. А кого стоит без лишнего шума устранить с политической арены и даже из жизни, обставив все как трагическую случайность.
Мало-помалу министр новых территорий начал плести собственную паутину закулисных альянсов и теневых договоренностей. При этом он не гнушался самыми грязными методами – шантажом, наймом осведомителей в стане врага, тайным сбором компромата и дискредитацией конкурентов с помощью проплаченной желтой прессы. Словом, Граус милостью императора полностью развязал себе руки в деле укрепления личной власти.
Особенно эффективным его оружием против недоброжелателей стало создание разветвленной шпионской сети, охватившей все уровни имперской администрации. Верные Граусу агенты, зачастую завербованные путем подкупа или шантажа, исправно докладывали ему обо всех тайных помыслах и поступках врагов. Ни одно их слово, ни один их шаг не оставались без внимания министра.
Но Птолемей, как мудрый стратег, никогда не использовал эту информацию немедленно. Он предпочитал копить компромат до поры до времени, выжидая подходящий момент для нанесения решающего удара. А когда наконец наступал час икс, несчастные жертвы, сраженные наповал внезапно вскрывшимися уничтожающими фактами их биографии, напрочь лишались воли к сопротивлению.
Нередко они и сами не ведали за собой столь ужасающих прегрешений, втайне совершенных много лет назад в пылу молодых страстей. Но когда на свет извлекались давно похороненные скелеты в шкафах, фигурантам скандалов не оставалось ничего иного, кроме как с позором удалиться в небытие. И таким образом один за другим сходили с политической арены самые опасные и непримиримые недруги Грауса.
Некоторые же его оппоненты сами становились объектами уничижительных кривотолков и сплетен в светских кругах. Внезапно выяснялось, что тот или иной вельможа, прежде являвший собой образ добродетели, на самом деле – мздоимец и вор. А другой сиятельный князь, он же генеральный директор какой-нибудь крупной копрорации, втайне посещает притоны, где предается противоестественному разврату. Но кто же запускал в оборот, а иногда и сочинял все эти скандальные истории? Уж конечно, не сам Граус, остававшийся на виду у всех кристально честным государственным мужем, радеющем лишь о всеобщем благе. Хотя злые языки и судачили, что без интриг хитроумного министра здесь явно не обошлось.
Самых же упорных и несговорчивых противников, тех, кого не брали ни посулы, ни угрозы, ни шантаж, в конце концов постигала незавидная участь. Они либо бесследно исчезали, либо гибли при загадочных обстоятельствах. Появлялись новости о внезапных сердечных приступах, самоубийствах и авариях на космических яхтах. Но доказать хоть какую-то причастность Грауса к этим смертям было невозможно – слишком уж безупречным было алиби дальновидного царедворца.
Многие современники подозревали, что Птолемей использовал для устранения нежелательных лиц услуги тайного ордена профессиональных киллеров. Якобы эти неуловимые и всепроникающие убийцы, прошедшие жесточайший отбор и тренировки, в обмен на щедрые вознаграждения выполняли самые деликатные поручения министра. Именно их незримое присутствие за спиной и позволяло Граусу в любой момент бросать в лицо высокопоставленным сановникам и членам влиятельных аристократических родов едва завуалированные угрозы.
Естественно, все эти домыслы и слухи так и остались лишь на уровне кулуарных пересудов. Ведь железное алиби, заблаговременно подготовленное Граусом для себя, напрочь исключало саму возможность предъявить ему хоть какие-то обвинения, не говоря уже о том, чтобы привлечь к ответственности. Более того, сам министр нередко инициировал расследование загадочных преступлений, позиционируя себя как главного борца со злом и радетеля правосудия.
В общем, закулисная схватка за власть набирала такие обороты, что скрытое противостояние Грауса и его недругов грозило вот-вот перерасти в настоящую войну кланов. Казалось, еще немного – и внутри императорского двора начнется форменная мясорубка из бесконечных заговоров, переворотов и заказных убийств. Но, по счастью император своим решением в прямом смысле разрубил этот гордиев узел интриг одним махом. Он вызвал к себе Птолемея и заявил, что назначает его первым министром – вторым лицом в государстве и своим непосредственным заместителем по всем ключевым вопросам.
Нечего и говорить, что эти решения произвели эффект разорвавшейся бомбы как при дворе, так и во всех уголках необъятной России. Недруги Грауса, и без того потрепанные и деморализованные, окончательно пали духом. Одни поспешили примкнуть к победившей партии. Другие предпочли отойти от дел, затаившись.
Постепенно Птолемей сумел найти подходы и нити ко всем группировкам дворца и, наконец-то, занял полагающееся ему по праву место первого министра. Казалось бы, в этот звездный час его триумфа ничто уже не может омрачить безоблачное будущее, уготованное ему провидением. Ведь он достиг всего, о чем только может мечтать простой смертный – стал вторым человеком в Империи, властителем дум и повелителем сердец.
Но у каждого величия, как известно, есть своя оборотная сторона, о которой мало кто задумывается, стоя на вершине успеха. И Граус отнюдь не являлся исключением из этого правила. Чем выше было его восхождение, тем болезненнее грозило оказаться возможное падение. Ведь теперь Птолемей нес полную ответственность за все победы и поражения, за взлеты и падения Российской Империи. Только ему предстояло отвечать перед Константином Александровичем за любые упущения и ошибки в политике и экономике. И спрос с него должен был быть куда более суровым, нежели с кого бы то ни было.
К сожалению, сейчас, после череды поражений наших космофлотов от армад вторжения американцев, не очень удачных экономических реформ и попыток нормализовать и подлатать бюджет в условиях войны, авторитет первого министра страдал так же сильно, как и авторитет государя-императора, что сейчас лежал перед ним в регенерирующей капсуле и смотрел на своего друга глазами полными обреченности…
Место действия: столичная звездная система HD 35795, созвездие «Орион».
Национальное название: «Новая Москва» – сектор контроля Российской Империи.
Нынешний статус: контролируется Российской Империей.
Точка пространства: планеты Новая Москва-3.
Комплекс Большого Императорского Дворца.
Дата: 13 апреля 2215 года.
Да, именно смотрел, потому, как императора на какое-то время медикаментозно вывели из состояния комы, хотя сделано это было не по медицинским показаниям и не по желанию врачей, а именно по приказу первого министра. Надо сказать, подобное своеволие Грауса, бесцеремонно вмешавшегося в тонкий процесс поддержания едва теплящейся жизни в теле монарха, вызвало настоящий переполох в придворных кругах. Многие сочли кощунственным и даже преступным подвергать умирающего государя риску преждевременной кончины лишь из-за прихоти высокопоставленного сановника.
Ведь почти всем в ближайшем окружении царя было очевидно: вопреки расхожему мнению, Птолемей вовсе не являлся бескорыстным другом и радетелем трона. Этот хитрый и беспринципный интриган преследовал сугубо личные интересы, прокладывая себе дорогу к вершинам власти. И теперь, когда император находился в беспомощном состоянии, первый министр явно стремился выжать максимум дивидендов из сложившегося положения. Впрочем, именно из-за страха перед первым министром никто из вельмож не осмелился в открытую воспротивиться воле Грауса, повелевшего пробудить монарха от искусственного сна.
Но самого Птолемея, кажется, ничуть не волновали все эти перешептывания и опасливые взгляды за спиной. С непроницаемым, застывшим словно маска лицом он шагал по анфиладам дворца, направляясь в медицинский блок. Мысли его были всецело поглощены предстоящей судьбоносной встречей с императором. Граус понимал, что от исхода этого разговора будет зависеть не только его собственное будущее, но и дальнейшая участь всей звездной Российской Империи.
Когда Птолемей прибыл к капсуле умирающего и склонился над ней, император Константин Александрович тихим голосом обратился к нему с такими словами:
– Мой верный друг и соратник, ты являешься оплотом государственности и спокойствия во всем нашем секторе контроля. Когда я покину этот мир, позаботься о том, чтобы мой любимый сын – Иван, несмотря на свой юный возраст, сохранил власть за собой. Будь ему опорой и защитником пока мальчик не достигнет совершеннолетия…
Произнося эти слова, император с трудом шевелил пересохшими бледными губами, из последних сил цепляясь взглядом за лицо склонившегося над ним Птолемея. Воспаленные глаза монарха лихорадочно блестели, выдавая внутреннее возбуждение и неимоверное напряжение всех сил. Казалось, только мощь его несгибаемой воли удерживает хрупкое пламя жизни от того, чтобы окончательно угаснуть.
Но при этом в тоне Константина Александровича не было и намека на просьбу или заискивание. Напротив, голос его хоть и звучал тихо, но в нем по-прежнему явственно чувствовались властные, повелительные нотки, не терпящие возражений. Даже на пороге смерти император не желал никому передоверять свои царственные прерогативы. И сейчас он недвусмысленно давал понять первому министру: предстоящее назначение – отнюдь не проявление милости, а лишь тяжкое бремя, принять которое Граус обязан беспрекословно.
Столь неожиданный поворот буквально шокировал Птолемея. Все его расчеты и прогнозы относительно грядущего разговора с монархом мигом разлетелись вдребезги.
– Государь, – изумленно воскликнул Птолемей, ожидавший совсем другого. Он с трудом подбирал слова, впервые за долгие годы, чувствуя себя настолько растерянным и не готовым к подобному повороту. Услышанное поистине оглушило его. – Неужели вы хотите передать титул вашему младшему сыну в обход Конституции и традициям?! По закону должность императора является выборной, и лишь кандидат избранный Сенатом может унаследовать трон!
Птолемей старался говорить почтительно, но голос его то и дело срывался от плохо скрываемого возмущения. Мысли его путались. Как, спрашивается, он должен реагировать на эту немыслимую, дикую прихоть обезумевшего от болезни монарха?
Однако прежде чем Птолемей успел облечь свое негодование в менее эмоциональную и более связную форму, умирающий царь вновь начал говорить. Видно было, что каждое слово дается ему с огромным трудом, любая фраза выталкивается из гортани короткими судорожными толчками, словно из последних сил. Но при этом в глазах Константина Александровича горел настолько яростный, лихорадочный огонь, что становилось понятно – ни о каком помутнении рассудка здесь и речи быть не может. Император прекрасно отдавал себе отчет в своих намерениях и желал, чтобы они были в точности исполнены.
– К сожалению, мой друг, – шепотом, хрипя и задыхаясь после каждого слова, продолжал настаивать монарх. – На сегодняшний момент в Российской Империи нет достойных кандидатов, которые были бы способны управлять государством…
Тут Константин Александрович на миг прервался, пытаясь справиться с очередным приступом удушья. На лбу его выступила испарина, лицо исказила мучительная гримаса боли. Но император невероятным усилием воли подавил стон и продолжил изливать наболевшее:
– Природа или злодейка судьба не наделили тех адмиралов и министров, кого я знаю, так скажем, качествами настоящего правителя. Кто-то из них чересчур амбициозен, кто-то слишком нерешителен и неразумен… Да что там говорить, ты и сам прекрасно знаешь это без моих слов…
Голос царя становился все слабее и невнятнее, так что Птолемею приходилось буквально угадывать слова по беззвучному шевелению посиневших губ. Тем не менее, Граус впитывал в себя каждый хриплый шепот монарха, словно губка, чутко внимая сокровенным излияниям своего повелителя.
– Пожалуй, из всех сановников и космофлотоводцев ты бы смог занять трон… – из последних сил прошелестел император.
На какой-то миг Граус потерял контроль над собой, едва не застонав от пронзившей все существо сладостной судороги. Он затаил дыхание, чуть ли не физически упиваясь блаженством только что услышанного признания. Оно стоило десятка пышных церемоний коронации и сотен верноподданнических клятв, ведь исходило из уст самого царя на смертном одре. И сейчас, перед лицом вечности, Константин Александрович не мог лукавить или притворяться. Похоже, он и впрямь считал Птолемея своим единственным достойным преемником.
Но не успел первый министр, охваченный почти религиозным экстазом, насладиться свалившимся на него триумфом, как император безжалостно вернул его с небес на землю. Даже теряя последние крохи сил, он умудрился спустить мечтательного царедворца с облаков иллюзий и указать ему на незыблемые политические реалии:
– Но ты не имеешь достаточного авторитета, – безжалостно резюмировал Константин между тем. Слова монарха подействовали на него как ушат ледяной воды, заставив очнуться и прийти в себя. – Чтобы удержать власть над всеми ста тридцатью пятью звездными провинциями Российской Империи, – продолжал шептать император, глядя на застывшего в почтительном полупоклоне первого министра пристальным, испытующим взглядом угасающих глаз. – Поэтому…
Государь закатил глаза и на несколько секунд замолчал. Его изможденное страданиями лицо исказила мучительная гримаса, словно от невыносимой боли. Казалось, каждый новый вдох дается ему с нечеловеческим трудом, раздирая грудь раскаленными добела крючьями. Но даже сейчас, на пороге небытия, Константин Александрович изо всех сил цеплялся за ускользающую нить разговора, стремясь передать своему первому министру какую-то чрезвычайно важную мысль.
– Поэтому я и прошу тебя об услуге… – наконец прохрипел он, с трудом шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. В помертвевших глазах монарха в этот миг читалась такая невыразимая мольба, что Птолемей невольно содрогнулся всем телом. Он вдруг с пронзительной ясностью осознал: сейчас перед ним лежит не всесильный император, чьим капризам обязана потакать вся вселенная, а обычный смертный, отчаянно цепляющийся за последнюю надежду обрести покой и смысл в преддверии неминуемого конца.
«Это скорее не услуга, а преступление, за которое последует неизбежная расплата, – мелькнула вдруг в голове Грауса крамольная мысль. – Вы Ваше Величество просто прикрываетесь словами о недостойных трона, лишь затем, чтобы в обход всех законов продолжить собственную династию любой ценой».
Однако первый министр, разумеется, не позволил себе озвучить столь опасные суждения вслух. Вместо этого он принял предельно почтительный вид и, склонившись к самому лицу умирающего царя, произнес вкрадчивым тоном, стараясь, впрочем, не допускать и тени заискивания:
– Почему именно цесаревич Иван Константинович? Ведь он же самый младший из ваших наследников… Если даже отставить в сторону законность такого шага, как передача власти в обход Сената, то есть же более очевидные кандидатуры. Взять хотя бы вашего старшего сына Артемия Константиновича – куда более легитимный вариант в глазах двора и подданных. Или на худой конец княжну Таисию Константиновну – как мы знаем, она уже успела блестяще проявить себя на войне и, несмотря на юный возраст, показала недюжинный талант космофлотоводца… Так почему же не они, а именно восьмилетний ребенок?!
Произнося это, Птолемей исподтишка внимательно следил за реакцией императора. Он ожидал вспышки гнева или по меньшей мере раздражения в ответ на свою дерзость. Но, к его немалому удивлению, Константин Александрович выслушал возражения своего советника с олимпийским спокойствием. Более того, на бескровных губах монарха даже промелькнула тень одобрительной усмешки.
Видимо, почувствовав некоторое замешательство Грауса, царь с трудом приподнял руку, призывая того к молчанию. Жестом этим он словно желал показать: мол, не тревожься, мой верный слуга, сейчас я объясню тебе свой замысел во всех подробностях. Наберись лишь терпения и не перебивай меня по пустякам.
– Кстати, о Таисии, – медленно проговорил император, и в его потускневших глазах на миг вспыхнул живой интерес. Казалось, одно лишь упоминание о его любимой дочери, влило новые силы в иссохшее тело умирающего. – Я желаю, чтобы именно великая княжна Таисия Константиновна была опекуном маленького Ивана вместе с тобой…
Услышав это неожиданное повеление, Птолемей помрачнел. Он никогда не находил общего языка с Таисией Константиновной, считая ее чересчур независимой, своенравной и неуправляемой особой. В представлении первого министра истинная царевна должна была являть собой образец кротости, благонравия и покорности мужской воле. Но дочь императора всем своим поведением демонстрировала качества прямо противоположные. Дерзкая и решительная, княжна Таисия и впрямь воображала себя этакой Афиной Палладой, небесной покровительницей героев, кстати и линкор свой флагманский назвала именно «Афиной» судя по всему именно поэтому…
Но при всем при том Птолемей прекрасно отдавал себе отчет, что сейчас открыто противиться воле монарха в столь щекотливом вопросе – верх безрассудства. Как ни тяжело ему было мириться с перспективой постоянного соперничества с надменной княжной, цена неповиновения могла оказаться еще дороже. Ведь разгневанный отказом император вполне мог в приступе ярости отстранить строптивого министра от дел и поручить опеку над малолетним наследником кому-нибудь другому. А этого честолюбивый Граус боялся пуще смерти.
Поэтому он, как всегда, спрятал истинные эмоции под маской ледяной невозмутимости. И лишь продолжал преданно взирать на своего покровителя и господина, всем своим видом изображая готовность внимать каждому его слову.
– Что касается Артемия, – небрежным жестом отмахнулся император, будто отметая прочь саму мысль о своем первенце. Тонкие губы его скривились в брезгливой усмешке. – То, к сожалению, в моем старшем сыне нет ни одного качества настоящего правителя и отца нации. Это моя боль. Таисия же как женщина, да к тому же вообще молоденькая девчонка, хоть и обладает незаурядным умом и бесспорными достоинствами, но, увы, так же как и ты, не сможет обрести достаточный авторитет в глазах двора и народа, чтобы единолично взять в свои руки бразды правления.
«Да-да, зато восьмилетний мальчишка, конечно же, обладает всей необходимой легитимностью и харизмой прирожденного монарха», – мысленно усмехнулся про себя Птолемей, с великим трудом удерживаясь от иронического фырканья. Его так и подмывало съехидничать в ответ на слова императора.
Ну, хорошо, допустим даже, что юный Иван и впрямь семи пядей во лбу и уже сейчас подает огромные надежды. Может статься, мальчик и вправду невероятно умен, сметлив и сообразителен не по годам, почти как сам Граус в детстве. Однако при всех своих исключительных дарованиях ему все равно катастрофически не хватит сакральности и уважения подданных для того, чтобы удержать власть в своих неокрепших ручонках хотя бы на пару недель.
Да что там говорить – любой мало-мальски решительный придворный интриган в два счета упрячет этого воробушка в золотой клетке, а то и вовсе живьем проглотит со всеми потрохами. И никакие мудрые наставники вроде самого Птолемея или бравой Таисии тут не помогут. Ведь на практике их регентство над несовершеннолетним императором превратится лишь в фиговый листок, призванный придать благопристойный вид форменному издевательству над здравым смыслом и политической стабильностью Империи…
– Даже если бы я поддержал кандидатуру Ивана Константиновича, как вы того просите, государь, Сенат никогда не утвердит мальчика новым императором, – твердо произнес Птолемей Граус, испытующе глядя в помертвевшие глаза своего монарха. В голосе первого министра сквозила непривычная резкость, почти неприкрытый вызов. Похоже, услышанное повергло царедворца в такой шок, что он на миг утратил над собой контроль. – Традиции престолонаследия в Российской Империи должны оставаться незыблемыми, иначе нам грозит неминуемая смута и раскол…
Произнося эти слова, Граус в душе проклинал себя за неосторожную вспышку. Ну что за безрассудство – перечить смертельно больному императору, нависнув над его ложем? Тем более сейчас, когда тот собирается оказать тебе величайшее доверие, фактически вверяя судьбу династии и державы. Как можно быть настолько глупцом, чтобы рисковать всем из-за какой-то минутной слабости?
Однако Птолемей ничего не мог с собой поделать. При всем своем придворном лицемерии и лести, в глубине души он был истинным государственником, радеющим за интересы Империи. И сейчас он просто не мог молчаливо потворствовать безумной затее царя, ведущей к неминуемой катастрофе.
Ведь Граус лучше, чем кто-либо другой, представлял себе истинное положение дел как при дворе, так и на необъятных просторах российского сектора контроля. В отличие от прочих царедворцев, погрязших в мелочных дрязгах и интригах, первый министр обладал целостным видением ситуации. Благодаря разветвленной агентурной сети и аналитическому складу ума он всегда был в курсе малейших изменений общественных настроений во всех уголках Империи. И сейчас Птолемей со всей отчетливостью осознавал: куда бы ни завела страну болезнь государя, передача власти младенцу тем более в обход закона, станет для нее губительным шагом, гарантированно ввергающим наши звездные системы в пучину гражданской смуты.
Поэтому Граус в данный момент готов был без колебаний пожертвовать своим придворным реноме и безупречной репутацией верного слуги, лишь бы образумить одержимого безумной идеей императора. В конце концов, речь шла не просто о личной преданности монарху, но о судьбах сотен миллионов подданных на сотнях планет и звездных систем. Перед лицом такой ответственности меркли любые соображения личной выгоды и комфорта.
Однако все благородные порывы и убедительные доводы первого министра разбились о глухую стену непонимания. Константин Александрович, и без того пребывавший на грани помрачения рассудка от нечеловеческих страданий, словно и не слышал страстного призыва своего ближайшего советника. Все его мысли сейчас занимала лишь одна неотвязная идея – любой ценой передать трон сыну Ивану, сохранив власть в руках своей семьи. Это затмевало все остальные соображения, в том числе заботу о реальном благе Империи.
– Традиции ничто, космофлот и верные штурмовые отряды – вот настоящая сила, – сухо прохрипел император, кривя рот в жутковатом подобии усмешки. Каждое слово давалось ему с мучительным трудом, но он упрямо продолжал, невзирая на приступы лающего кашля, то и дело скручивающие истерзанное болезнью тело. – Что касается традиций, то я – император Всероссийский, а значит, как первому из династии мне эти традиции и устанавливать…
– Да, но если мы объявим наследником вашего младшего сына, многие в Российской Империи могут не согласиться с таким грубым нарушением закона, – не сдавался Птолемей Граус, обреченно понимая, что увещевания его тщетны. Будучи истинным царедворцем до мозга костей, министр прекрасно знал: уж кто-кто, а прошедший огонь и воду интриган, сумевший пробиться на самую вершину власти, лучше других понимал тщетность попыток открыто противостоять державной воле. И все же Граус не мог просто так сдаться, не исчерпав все доступные доводы.
– Поверьте мне, государь… – почти умоляюще прошептал первый министр, в последней отчаянной надежде призвать монарха к благоразумию. Он склонился еще ниже над бледным как мел лицом самодержца, пытаясь поймать ускользающий взгляд воспаленных глаз. – Отчего я сейчас и молю вас, чтобы вы изменили свою волю…
Сложность ситуации действительно заключалась в том, что у императора на самом деле не было права ставить на престол никого, в том числе своего сына. По закону Империи монархия была выборной, а дворянство – личным, без возможности прямого наследования по крови. Унаследовать аристократические титулы от родителей в общем случае было нельзя. Их следовало добиваться собственными заслугами и доблестью на службе царю и Отечеству.
Правда, влиятельные аристократические семьи веками успешно обходили этот запрет, правдами и неправдами выбивая для своих чад дворянские грамоты с самых юных лет. На этом уровне проблем особых не существовало – всегда находились лазейки и уловки для торжества кумовства над законом. Но сейчас речь шла о деле совсем иного масштаба – о самом престолонаследии, фундаментальном вопросе жизнеустройства Российской Империи. Тут уж никто не посмотрит сквозь пальцы на царский произвол и беззаконие, чреватые гибельной анархией и развалом страны.
Еще куда ни шло, если бы государь-император передавал трон какой-то действительно достойной кандидатуре – опытному государственному мужу, прославленному космофлотоводцу или, на худой конец, человеку с безупречной репутацией. По крайней мере, это можно было бы хоть как-то обставить ссылками на высшую необходимость, заверениями в экстраординарности момента. Да и высшая бюрократия с генералитетом не стали бы слишком уж упираться, лишь бы соблюсти внешние приличия и заполучить себе послушного правителя.
Но восьмилетний ребенок на троне?! Это уже ни в какие ворота не лезло. Даже конченные глупцы и лизоблюды при дворе прекрасно понимали, что в такой расстановке просто нет никакого практического смысла, кроме удовлетворения прихоти одряхлевшего венценосца. Ни малолетний Иван, ни его старшая сестра-регентша при всем своем уме и отваге не смогут сколь-нибудь долго удерживать власть в своих неопытных руках. Ведь это чистейшее безумие – делать ставку лишь на грубую силу плазменных штыков «преображенцев» и «семеновцев, игнорируя фундаментальные законы и чаяния подданных. Рано или поздно это шаткое равновесие неминуемо обрушится, ввергнув Империю в пучину кровавого хаоса…
…Что касаемо возможного наследника. Маленькому Ивану – самому младшему сыну Константина Александровича в этом году исполнилось восемь. Император просто обожал мальчика и постоянно выделял его из всех остальных своих детей. Бесчисленные придворные льстецы, безошибочно угадывая малейшие колебания державной воли, наперебой превозносили царственного отрока, всячески подчеркивая его исключительность и необыкновенные таланты. Дошло до того, что заискивающие царедворцы принялись сочинять в честь юного Ивана хвалебные оды, где сравнивали смышленого ребенка то с библейским пророком, то с могучим титаном, способным одним мановением перста сокрушить всех врагов Отечества.
Поначалу все эти восторги и славословия воспринимались как курьезная блажь состарившегося монарха, впавшего в неуместное сюсюканье с позднорожденным дитятей. Однако очень скоро выяснилось, что придворные льстецы не так уж сильно погрешили против истины в своих панегириках. По многочисленным свидетельствам, Иван в самом деле от природы был невероятно смышленым и бойким не по годам ребенком. Он без труда схватывал любые науки и впитывал в себя знания и опыт буквально как губка.
Уже в три года мальчуган самостоятельно выучился грамоте по красочным голографическим азбукам. А к пяти освоил все четыре арифметических действия и принялся с увлечением постигать основы алгебры и тригонометрии. Его необычайно цепкий ум и феноменальная память позволяли запоминать наизусть огромные массивы информации. Например, как-то раз напросившись к отцу на военные маневры, пятилетний Иван в точности воспроизвел по памяти диспозицию кораблей трех имперских космофлотов, участвовавших в учениях.
При этом смекалка и любознательность царевича нисколько не уступали его чудесной памяти. Почтенные наставники, приставленные к августейшему семейству, только диву давались, видя как их малолетний подопечный раз за разом ставит их в тупик своими вопросами и умозаключениями. Особенно Ивана Константиновича влекли точные науки и всевозможные механизмы. Любимыми его забавами были конструкторы и трехмерные головоломки, из которых ребенок любил собирать всевозможные хитроумные устройства – от простеньких шагоходов до сложных манипуляторов и автоматических станков. Причем собирал исключительно по наитию, без всяких схем и чертежей.
Как-то раз маленький царевич в одиночку собрал действующую модель антигравитационного автомобиля на водородных топливных ячейках. Причем не по стандартному набору, а из подручных деталей, позаимствованных из других конструкторов. Вышло настолько складно и убедительно, что игрушка с ветерком промчалась через все анфилады дворца и лихо вылетела в окно веранды, по пути чуть не задавив нескольких придворных. Но Ивана, ясное дело, никто и не подумал бранить за это. Напротив, все как один расхваливали техническую сметку одаренного ребенка.
В общем, не приходилось сомневаться, что из царственного вундеркинда со временем действительно мог бы получиться выдающийся человек. Скажем, гениальный ученый или инженер, блестящий администратор, а то и прославленный космофлотоводец. Уж во всяком случае, не чета своему старшему брату Артемию, которого отец лишь в приступах мрачного юмора называл «достойным преемником».Впрочем, как бы ни был умен и талантлив Иван, как бы демонстративно ни выделял его из прочих царских отпрысков Константин Александрович, все эти якобы исключительные качества мальчика никак не меняли коренной сути дела – крошечный ребенок ни при каких обстоятельствах не мог взойти на престол, вопреки всем законам и обычаям Российской Империи.
Конечно, императору никто не мешал неофициально именовать сынишку своим наследником, умиляться его успехами, представлять его в этом качестве приближенным или иностранным послам. В конце концов, никому не возбранялось потакать невинным причудам обожающего папаши, пусть даже венценосного. Другое дело – попытка официально и публично ниспровергнуть фундаментальные устои российского престолонаследия и навязать стране малолетнего государя. Вот тут уж никакие ссылки на умственные дарования или предполагаемые таланты Ивана Константиновича в расчет не принимались.