Przejdź do audiobooka
Период после Первой мировой войны во многих отношениях похож на сегодняшний. В частности, тем, что у тогдашней молодежи тоже было ощущение, что она живет в период времени абсолютно вне истории и в какой-то духовной анархии. Совсем иначе чувствовали себя молодые офицеры, нашедшие в создателе рейхсвера, генерал-полковнике фон Секте, подлинного вождя и безоговорочно принимавшие его в качестве безусловного авторитета во всем: в политике, в боевой подготовке или в образовании. Наше доверие к нему было безграничным, и на этом основывалось его огромное влияние. В годы политического кризиса, когда началась борьба за власть, армия нашла поддержку в самом этом доверии, но постепенно стала воспринимать посторонние влияния.
При двух непосредственных преемниках Секта, генерал-полковнике Хейе и фрайхерре[14] фон Хаммерштейне, армия перестала жить, полностью замкнувшись в себе, о чем позже свидетельствовало дело Ульмского полка (Шерингер и Людин)[15]. Постоянная угроза с востока ясно обозначилась с возрождением активности поляков и чехов; к ней следовало прибавить становившуюся все острее боль от существования коридора, отрезавшего от рейха Восточную Пруссию и бывшего постоянным источником политической напряженности; а еще обоснованную тревогу из-за усиливавшейся в стране оппозиции правительству Брюнинга, которое в то время вело с западными державами переговоры об очень умеренных уступках с их стороны в военной сфере.
В это же самое время усиливалась пропаганда национал-социалистов, которые благодаря патриотической риторике и умелому использованию психологии масс приобретали все большее влияние на весь народ. Их успеху способствовал пример других стран: Италии, Испании, Турции, Польши, в которых новая авторитарная система оказывала воспитывающее воздействие на массы и, казалось, вела к невиданному экономическому процветанию и росту международного влияния этих стран.
Борьба против германской коммунистической партии, руководители и политические цели которой, в чем не было уже никаких сомнений, полностью зависели от Москвы, рассматривалась как совершенно оправданная. Сегодня, то есть через двадцать с лишним лет, чересчур легко забывается, что в тот момент, когда росло число безработных и предъявлялись требования выплаты непомерных репараций, идея борьбы против влияния восточного коммунизма, о которой впервые заговорили не как о классовой борьбе, а в более привлекательных терминах, вроде «народного объединения», вызвала мощный отклик, в первую очередь среди молодежи, а ее практическим следствием стало ослабление порядка.
После отставки фон Секта символом единства для армии стал старый фельдмаршал фон Гинденбург. Он продолжал пользоваться репутацией военного вождя, поскольку никто не знал о старческой немощи, мало-помалу овладевавшей им. После свержения монархии не хватало власти, независимой от повседневной политики. В отсутствие выдающейся личности, даже дела на Бендлерштрассе[16] медленно подпадали под влияние борющихся партий. Если на нас, служивших в строевых частях, происходящие события не производили сильного впечатления, у высшего командования они вызывали чувство неуверенности, которое ему не удавалось скрывать. И тогда армия, до того намеренно остававшаяся аполитичной и полностью подчиненной власти военных начальников, заинтересовалась политическими вопросами, не побоялась занять позицию, перестала быть во всем единой, и с тех пор, даже если она не признавалась в этом самой себе, все уже было не так, как прежде.
День взятия власти национал-социалистами застал армию в напряженном ожидании того, что ей принесет вся эта суматоха. У всех нас было впечатление, что мы присутствуем при каком-то эксперименте, которому мы желали успеха и который считали своим долгом поддержать, чтобы вырваться из лап авантюристов, провалившихся, как говорили, в своих попытках покончить с экономическим кризисом, в то время как мы желали более стабильной ситуации в стране. Мы полагали, что люди нашего круга вступали в партию с намерением своим влиянием направить ее политику в более умеренное русло. Кроме того, народ, не принимавший культ голой наживы и уставший от нищеты, сплотился в своем желании экономического и социального возрождения. Конечно, Гитлер получил на выборах менее половины голосов избирателей, но мы видели также, что враждебные ему массовые партии и крупные организации не оказали действенного сопротивления и что невозможно было больше призывать к всеобщей забастовке, как было в дни Капповского путча. Мы видели, что органы управления – рейхстаг, правительства отдельных земель и всего рейха, даже сам рейхспрезидент уступили. Мы видели – и это четко выделялось первым планом, – что две мощные идеологии современности, социализм и национализм, объединялись в гитлеровском движении.
Однако если мы хотим оставаться объективными, то не должны судить о тогдашней ситуации с сегодняшних позиций. В начале Третьего рейха огромное большинство немецкого народа не предчувствовало опасности моральной и культурной деградации; оно не предвидело войну, которая потрясет весь мир; и оно никоим образом не могло ничего этого предвидеть, вопреки попыткам современной пропаганды уверить нас в обратном.
Мы не ищем здесь доводов, которые бы послужили нам извинениями. Когда хочешь изучать и оценивать намерения и действия людей, надо, прежде всего, поместить их в те исторические рамки, в мир, который они знали, во времена, в которые они жили. Это мы и пытаемся сделать в том, что касается вермахта. Тем не менее мы убеждены, что сегодня эта цель может быть достигнута только усилиями памяти, мысли и совести.
Нельзя упрекнуть немецкий народ за то, что он смотрел на день Потсдама[17] как на синтез старого и нового времен, а не как на слишком хорошо знакомую мизансцену. Потом политические события пошли, казалось, по-старому и привели к частичному отказу от ограничений в военной сфере. Кроме того, следует вспомнить, что Брюнингу, несмотря на то что он пользовался уважением в армии и имел весьма высокий личный престиж за рубежом, державы-победительницы отказали в переговорах о самом умеренном перевооружении, тогда как те же самые державы, когда Гитлер громогласно заявил о перевооружении Германии, лишь выразили свой протест на словах, не подкрепив его прямыми действиями.
Нет ничего необычного в том, что армия, располагавшая лишь легким вооружением и даже деревянными пушками, с радостью приветствовала конец того положения, которое она считала недостойным и временным. Однако форсированное перевооружение не принесло офицерскому корпусу никаких личных преимуществ ни с материальной, ни с интеллектуальной точки зрения. Авторитет его в войсках был немногим выше, чем во времена Секта; жалованье оставалось прежним, и, поскольку вследствие сложившихся обстоятельств на службу вернулось много бывших офицеров императорской армии, карьерный рост должен был замедлиться.
Как мы уже говорили, Гитлер поначалу требовал лишь ограниченного перевооружения, призванного обеспечить защиту и оборону границ рейха. Одновременно и, возможно, независимо от него, но под влиянием его действий, СА попытались создать массовую армию с помощью своих спортивных школ, для которых мы поставляли инструкторов; они выковывали там инструмент будущей революции, полностью сознавая, какой цели хотят добиться. Но об этом в то время не знали. Возможно, Верховное командование надеялось, что сформированные таким образом силы однажды будут напрямую включены в армию.
Дальнейший возможный путь развития событий оставался довольно темным до тех пор, пока однажды, во время летних маневров 1934 года, мы совершенно неожиданно получили приказ немедленно вернуться в места постоянной дислокации и оборонять свои казармы. Якобы СА задумали совершить путч, который вошел в историю под названием «путч Рёма». Реальность подготовки этого переворота так никогда и не была доказана; однако цели тех, кого объявили заговорщиками, были хорошо известны, и люди спрашивали себя, не принял ли Гитлер превентивные меры против опасности, угрожавшей ему с этой стороны.
Гитлер использовал незаконные методы для того, чтобы избавиться от нежелательных для него элементов в партии, в армии, в народе, даже от некоторых собственных сторонников; слепая ненависть СА и СС к своим противникам еще больше усугубила ситуацию. Были уничтожены несколько сотен человек, в том числе и тех, кто не участвовал ни в каком заговоре. Среди жертв этой отвратительной резни оказались и генералы фон Шлейхер и фон Бредов. Заодно Гитлер избавился от Грегора Штрассера, своего главного соперника, а вот одному из реорганизаторов СА обер-лейтенанту Паулю Шульцу, несмотря на тяжелое ранение, удалось избежать смерти благодаря счастливому стечению обстоятельств.
СС, поддержавшие Гитлера при подавлении путча Рёма, в последующие годы увеличивались и развивались как «личная гвардия» фюрера под началом Гиммлера. Очень скоро они слились с полицией, и их позиция стала незыблемой.
Во время этой междоусобной борьбы за власть армия оставалась совершенно пассивной. Официально она была признана единственной вооруженной силой в стране и тем самым оказалась защищена от партии. В конечном счете ее командование, сторонясь политики, потеряло всякое влияние на судьбы государства, в отличие от времени существования рейхсвера.
После путча Рёма впервые стало очевидно, что отныне не существует никакой силы, способной противостоять начинавшемуся террору, а вскоре смерть Гинденбурга порвала последнюю связь с прошлым. Все прежние партии и объединения или путем запрета, или через навязанный им «добровольный» самороспуск прекратили существование. В результате этого буржуазия, чьи моральные и интеллектуальные возможности презирались, потеряла в конце концов всякое значение. Самокритика и скептицизм разрушили веру в возможность какой-либо оппозиции. Ценность свободной личности, составляющая суть европейской культуры, была утрачена. Новое государство, которое его внутренние противники терпели с трудом, поскольку оно являлось плодом случайностей и их собственных неудач, несмотря на усилия своей пропаганды, лишь частично сумело примирить друг с другом различные классы и профессии. Хотя столь желанное единство народа внешне было достигнуто, оно так никогда и не стало реальностью в том смысле, какой вкладывали в него идеалисты, надеявшиеся на него и мечтавшие о нем.
Тем не менее новое государство могло предъявить в качестве своего достижения улучшение социальных условий, что облегчило жизнь многим слоям общества. Диктатура, родившаяся из попрания закона, больше не казалась такой уж плохой, потому что действительно могла записать себе в актив победу над безработицей и общее повышение уровня жизни. Увеличились возможности, предоставлявшиеся представителям всех профессий. Был достигнут прогресс в народном здравоохранении. Социальные меры, направленные на защиту матери и ребенка, забота о молодежи и ее образование, строительство жилья и культурных центров – все это, бесспорно, заставило умерить тревоги, вызванные тем общим фоном насилия, которому народ не находил объяснения. Огромное большинство людей, измученных годами нищеты и безработицы, без особых раздумий обменяло свободу слова и печати, никоим образом не помогавшую им в их бедах, равно как и многопартийность, на создание новых рабочих мест, обеспечивавших им занятость.
Куда только не способны увести в подобные времена иллюзии, подкрепляемые ошибками, пропагандой и доверчивостью! Какие струны не приведут они в движение у тех, в ком рождается новый жизненный порыв! Не следует придавать слишком большого значения массовым демонстрациям, на которые по любому поводу собирались толпы рабочих, служащих, чиновников, студентов и крестьян, поскольку подобные мероприятия всегда было и будет легко организовать при некоторой ловкости и значительном принуждении, что отлично доказала наша эпоха. Но невозможно не признать того, что никогда люди не работали больше, лучше, с бо́льшим рвением, что возникло некоторое общественное примирение, по крайней мере в начале, бывшем столь многообещающим. Чтобы удостовериться в этом, достаточно обратиться к свидетельствам многочисленных иностранцев, описывавших социальные аспекты великого эксперимента как ценный и богатый опыт на будущее, как способ прекратить классовую борьбу и совместно работать для общего блага. Также можно было отметить, что в массах, долгое время отчужденных от государства, ведших с ним жестокую борьбу, рождалось новое отношение к жизни и гражданское чувство, порождаемое гордостью за свою страну. Конечно, все это было достигнуто самыми современными средствами пропаганды и умело организованной системой влияния на людей, действовавшей даже на уровне семей и самых небольших предприятий; к этому следует добавить вызывавший отвращение у образованных классов поиск врагов, перечень которых варьировался в зависимости от социальной среды и профессиональной принадлежности аудитории. Жертвами пропаганды поочередно становились евреи, франкмасоны, марксисты, буржуазия, интеллигенция, церковь. Даже сегодня мы недостаточно стыдимся таких постыдных явлений, как концлагеря. С самого начала эти эксцессы диктатуры совершались в строжайшей тайне, широкая публика имела о них крайне смутное представление, а армия знала еще меньше. Сегодня слишком громкая и агрессивная пропаганда сделала нас недоверчивыми, и мы не в состоянии увидеть объективную истину, хотя необходимость ее найти остается.
Но среди стольких негативных черт наблюдатель, который, как мы, смотрел бы на все происходящее со стороны, ясно видел одно: крайний индивидуализм, который привел нас к непереносимой разобщенности, сменился надеждой, каковая – надо в этом признаться – овладела всем народом и оправдывала ожидания, возлагавшиеся на внутреннее движение, направленное на создание единства нации. Тогда еще сохранялась сильная надежда увидеть, как весь народ, отказавшись от своих эгоистических интересов, сплотится в труде за достижение более счастливой жизни, которую общая работа должна была создать для всех. И старая римская поговорка «Salus publica suprema lex»[18], казалось, возрождалась в новой форме: «Общественное выше личного».
Переоснащение внесло в жизнь вермахта[19] некоторые изменения; наплыв новобранцев потребовал передислокации войск, перераспределения казарм и вооружения, часть которого к тому же была опробована только за границей. В личном плане это означало переводы в другие части, поездки, инспекции, стажировки на тренировочных полигонах и т. д. Мы перестали напоминать унтер-офицерам об их «исторической роли инструкторов», о чести подготовки молодого пополнения, об ответственности за их действия. Молодой немецкий солдат сам готовился к исполнению своего долга; в этом ему помогали природная способность к адаптации и дисциплинированность. Хотя современная пропаганда считает правильным высмеивать эти качества, мы думали в то время – и не изменили своего мнения, – что для выполнения общей задачи необходимо стать частью целого, ограничив собственную волю. Я согласен с тем, что в Верховном командовании такие естественные качества, как подчинение приказам и исполнительность, доведенные до крайней степени, могут привести к недостатку гражданского мужества, но, с другой стороны, они способствуют поддержанию дисциплины. Итак, на протяжении всего периода после смерти Гинденбурга, когда численно растущая армия теряла свою внутреннюю сплоченность, мы не сталкивались ни с какими проявлениями оппозиционности.
Армия пользовалась уважением всех слоев населения, и даже в рабочих предместьях выражались симпатии к ней, в сочетании с гордостью за бравый вид, красивую форму и безукоризненную выправку прибывшего на побывку отпускника. Такое отношение к солдату поощрялось пропагандой, но оно издавна существовало в огромном большинстве нашего народа.
А на заднем плане, как гарантия, было постоянно повторяемое и подтверждаемое Верховным военным командованием утверждение: «Фюрер не хочет войны!» Так что военная служба нужна была исключительно для обеспечения безопасности государства, и в этом был ее смысл, как и во всех странах мира. Достижения режима были подтверждены Олимпиадой 1936 года, бесспорно засвидетельствовавшей воспитательную эффективность системы.
Вермахт в целом и его офицерский корпус держались в стороне от партии. В этом плане они не могли питать никаких амбиций по той простой причине, что военнослужащим запрещалось членство в партии; у членов партии, призываемых в армию, членство приостанавливалось на весь срок их воинской службы. Инструкция, толкующая вопросы текущей политики, была издана людьми, воодушевленными патриотическим духом, и ничем не отличалась от аналогичных документов других армий. Не существовало никакого культа фюрера; концепция «расы господ» была абсолютно чужда солдатскому менталитету. Значение имела только служба, требовавшая тщательной и совершенной подготовки. Армия оставалась скромной и понимала, что этим отличается от СА и партийных вождей с их вызывающим поведением. Наконец, армия стала последней надеждой, своего рода убежищем для многих недовольных политикой режима, в частности, для бывших офицеров. В ней, как и прежде, существовала атмосфера прозрачности, сквозь которую военные смотрели на реальную жизнь. Инстинктивное недоверие армии к партии и ее функционерам ни в коем случае не основывалось на непонимании или неприятии новых общественных ценностей в том виде, в каком они были сформулированы и применялись под неправомерным названием «народное сообщество»; скорее, в основе этого недоверия было сохранявшееся в душе на протяжении веков чувство чести.
Гитлер находился на вершине своих политических успехов. Плебисцит в Сааре, организованный Лигой Наций, привел к возвращению этой территории в состав рейха; ввод войск в демилитаризованную Рейнскую область, восстановление всеобщей воинской повинности прошли успешно, не вызвав никаких ответных мер со стороны других держав. Вскоре к рейху была присоединена Австрия, что с восторгом было встречено большей частью австрийского народа. Хотя «аншлюс» (присоединение) произошел при революционных обстоятельствах, общественное мнение считало его законным. Неоспорим тот факт, что в период внешней и внутренней нестабильности проявляется нестабильность ценностей. В конце концов, сам Гитлер, основываясь на англосаксонской поговорке «Right or wrong, my country»[20], сформулировал следующий постулат: «Законно все, что идет на пользу народу». Единственным мерилом для него стал успех! В то время часто говорили о динамизме системы. Но у нас, офицеров и солдат, оставалось мало времени на то, чтобы углубленно изучать мотивы его политических акций. Разве не было нашим долгом участвовать в них? Офицеры и солдаты исполняли свои служебные обязанности. Они не выбирали Гитлера, он был законным путем назначен их Верховным главнокомандующим.
Моральная сила отдельных людей и общественных институтов всегда ярко проявляется в кризисных обстоятельствах. Отставка генерала фон Бломберга, клевета и увольнение из армии генерал-полковника фон Фрича[21] показали, что сплоченность офицерского корпуса, и в частности высшего командования, стала не столь сильной, как во времена рейхсвера. Генералы забыли, что отставка тех двоих касалась не одних лишь пострадавших, а затрагивала принцип. Можно допустить, что генерал фон Бломберг, защищавший армию от Гитлера и партии, не всегда находил верные аргументы и тем самым дал Гитлеру повод отправить его в отставку; но увольнение генерал-полковника фон Фрича стало результатом грязной интриги, сплетенной против безупречно порядочного генерала. В деле Фрича генералы и офицерский корпус потерпели поражение, от которого они впоследствии так и не оправились. Верховное командование даже не осознало этого, равно как и того, что меры, предпринятые Гитлером для того, чтобы лишить вермахт самостоятельности, увенчались успехом. Чтобы с самого начала подавить любую оппозицию, власти прибегли к простейшему способу: любое обсуждение в армии данного дела было строжайше запрещено. Некоторым высшим военным, служившим в Генеральном штабе, даже предлагалось подать в отставку – тем самым режим рассчитывал устранить последние силы, продолжавшие сопротивляться новой идеологии.
Это был второй шаг Гитлера по подчинению себе армии. Первый был сделан несколькими годами ранее, когда сразу после смерти Гинденбурга Гитлер поспешил заставить армию присягнуть себе лично и с большой ловкостью использовал в своих интересах чувство чести офицерского корпуса и моральное единство солдат. Наконец, под предлогом возвращения на действительную службу, в офицерский корпус влились немногочисленные военные, связавшие свою судьбу с партией, что сделало возможной слежку за людьми нашей среды.
Моральная чистоплотность фон Фрича побудила его пренебречь личными чувствами и принять чисто внешнюю реабилитацию. Следует сказать, что в данной ситуации в интересах армии было бы лучше, если бы он отклонил честь стать шефом полка. Очевидно, что такой отказ предупредил бы офицерский корпус о грозящей ему опасности. Таким образом, хотя страшное оскорбление, нанесенное армии в лице ее командующего, вроде бы было исправлено, Верховное командование оказалось лишенным своего последнего шанса отстоять собственную независимость в своей области.
Впечатление, произведенное этим делом на офицерский корпус, было очень плохим. Армия почувствовала себя лишенной вождя, принужденной молчать перед политиками, и у нее создалось впечатление, еще более усилившееся со временем, что она превратилась в робота и не может повлиять своим весом на соотношение сил.
Вермахт продолжал исполнять свой долг, несмотря на глухое раздражение; однако связи, существовавшие между тремя его частями, ослабли. При Геринге – шуте[22], который исключительно благодаря стечению обстоятельств получил звание рейхсмаршала по политическим соображениям, – люфтваффе (военно-воздушные силы) дискредитировали себя, живя как избалованный ребенок, хотя в военном плане они вели себя активно и оснащались новой техникой со щедростью, которую с трудом могли бы позволить себе и более богатые страны. Кригсмарине (военно-морские силы), взбунтовавшиеся в 1918 году, изменив создавшей военный флот императорской власти, без колебаний приняли сторону новой власти и с наслаждением пользовались милостями фюрера и партии. Совсем иной порядок вещей существовал в сухопутных силах; в силу своих традиций и консерватизма эти войска находились в более тяжелом положении, притом что в случае войны именно им предстояло нести наибольшие потери.