«Приготовьтесь, игра начинается!»
Четверо подростков стояли на обочине пустой улицы и наклонившись смотрели в строительную траншею.
– Кажется, мертвяк! – сказал один из них.
– Сто пудов мертвяк!
Трое были в черных масках, а четвертый, самый маленький, без нее. В руках он держал нож, с которого капало что-то красное.
– Не думал… кхе-кхе… что все будет так легко, – сказал тот, кто был в маске. – Только мне непонятно… кхе-кхе… Ваня, они же только что тебя переехали, я сам видел!
– Я тоже не думал, что убивать так легко. А остальное… тебе просто показалось. – Ваня отступил на шаг. – А теперь заберем наше!
Он прыгнул в яму, остальные последовали за ним.
– Михалыч, тормози, бля! – Напарник в инкассаторской форме с пассажирского сидения крутанул руль.
– Леня, сука, не лезь!
Михалыч в такой же форме, на мгновение отвлекшийся от дороги, с ужасом увидел в свете фар худенького мальчишку на зеленом велосипеде, словно выросшего из-под земли, летевшего наперерез их бронированной машине. Чутье подсказало ему, что ребенок не жилец, и сразу же руль сам собою рванулся вправо, и перед тем, как пол и крыша три раза поменялись местами, он почувствовал под колесами характерный хруст, а дальше мир померк.
***
С пассажирского сиденья дверь заклинило, и Леониду пришлось перелезать через Михалыча, голова которого была размазана по лобовому стеклу. «Говорил идиоту – пристегивайся», – мелькнула мысль. Водительская дверь тоже с трудом открылась и уперлась во что-то мягкое. Начал вылезать, почти получилось, но тут застряла нога. На секунду почудилось, что Михалыч вцепился и тащит назад, но нога выскочила из тисков, и Леонид упал в грязь.
Первая его мысль: «Живой!»
Вторая: «Убью сопляка!»
Вылезти из траншеи оказалось нелегко, руки скользили по краям ямы, грязь падала на лицо, но мертвый Михалыч подгонял:
– Убей выродка! – казалось, кричал он из могилы-траншеи. – Убей эту мелкую тварь!
– Заткнись, сука! – взвизгнул кто-то… Может, сам Леонид?
Мертвый замолчал. Леонид перевалился через край, яма отпустила. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мальчишка лежал на асфальте, глаза закрыты, рядом кусок зеленого железа.
– Вот же ублюдок, сам сдох.
Леонид с трудом поднялся. Пять шагов. Наклонился.
– Что за?.. Ты живой?!
Пацан взмахнул рукой, нож блеснул на мгновенье и по самую рукоятку вошел Леониду в шею.
Бабки, бабки, бабки, бабки.
Сколько их? Они бесконечны, они неисчерпаемы, неиссякаемы, бабки без лимита, вне времени и пространства, они затекают серой рекой, и только закрытие офиса может остановить их неконтролируемый поток.
Бабки делятся на два вида, бабки – деньги, и бабки – бабки.
Кассир-операционист с бейджиком «Анастасия Ерёмина» посмотрела на очередную пенсионерку, подсевшую к ее окошку, и потихонечку, еле-еле слышно, начала подвывать. Она работала одновременно с двумя видами бабок.
Ее стеклянный взгляд и осунувшееся симпатичное лицо кричали, просили о спасении от ежедневной монотонной рутины, от грязных квитанций, от «милочка, помоги, я забыла ПИН-код», даже от запаха их отделения. Но, что ни говори, работа в банке была стабильная, и свои тридцать две тысячи рублей она получала без задержек.
Зарплату она делила так:
три тысячи триста рублей – квартплата (один раз они с сыном неделю сидели без света и воды, отключенных за неуплату, и такой безысходности она не испытывала со дня смерти матери);
восемь тысяч семьсот рублей – продукты (этот пункт было сложнее рассчитать, цены неудержимо и безжалостно росли, зарплата тоже увеличивалась, но ее рост был сдержан жадностью организации, поэтому качество и количество продуктов потихоньку уменьшалось);
расходы на сына: две тысячи секция бокса, тысяча рублей карманные деньги, тысяча текущие расходы (школа, проезд).
Следующий пункт расходов был связан с ее прошлой любовью к книгам. В какой-то момент любовь прошла, как ножом отрезало, но одну мысль из книги, название которой растворилось в памяти, она запомнила – откладывай десять процентов с любого дохода, и станешь богачом.
Уже около тринадцати лет она неукоснительно следовала этому правилу, было собрано около четырехсот тысяч рублей. «Священный запас», – думала она про них.
То есть три тысячи двести рублей минус. И так далее…
Единственное, на что она тратила деньги не для выживания, это так называемая ее «Маленькая радость», которая обходилась ежемесячно в две тысячи пятьсот рублей. Без этой маленькой радости она давно бы уже повесилась, и даже любовь к сыну Мише не остановила бы ее от этого шага. Завтра она шла в театр, на этом жалком якоре в черном море депрессии и держалась ее жизнь.
– Голубушка, я только из больницы, а карту потеряла. Вчера весь день звонили то из банка, то из полиции, то из управления по делам президента, все хотели ПИН-код узнать. А ты понимаешь, родненькая, да я и сказала бы, но не помню его…
От пожилой женщины так сильно пахло лекарствами вперемешку с ромашковым шампунем, что Насте стало плохо.
– Сейчас минуточку, я вернусь.
Еле дошла до туалета, умылась. «Надо подышать», – через черный ход она вышла на улицу. Солнце ярко светило, она проследила глазами за стайкой воробьев, позавидовав черной завистью их свободе. Тошнота медленно отступала. «Завтра в театр», – с этой мыслью Анастасия пошла на свое место.
До конца рабочего дня оставалось три часа, а до того, как изменится ее жизнь, осталось двадцать минут.
Отпустив ромашковую пенсионерку, Анастасия хотела нажать кнопку следующего номерка, но в эту секунду двери отделения распахнулись, и вошли два инкассатора, два молодых парня, как с картинки, высоких (один даже нагнулся в проходе) и широкоплечих (один даже зашел бочком). Они весело переговаривались друг с другом, и улыбки не сходили с их лиц.
– Так, ну и где тут ваши денежки? – громко, нарушая все протоколы, пробасил один из них.
Администратор зала сопроводил его к управляющему, а другой – со шрамом на щеке, делающим его лицо в два раза красивее, – остался ждать своего напарника в зале как раз напротив Насти.
– А вы любите театр? – громко, не обращая внимания на десятки человек вокруг и смотря с улыбкой прямо в душу Насти, спросил он.
Серый мир кассира-операциониста, матери одиночки, взорвался цветными красками, отделение банка раскрасилось всеми цветами радуги, которые сходились в точке голубых глаз мужчины.
– Нет, – тихо сказала она. – То есть да, да, очень люблю! – С ней что-то происходило, какой-то сдвиг.
– Вот и я люблю, – словно зная ответ и уж точно не слыша, что там лепечет девушка, сообщил всему офису парень. – Сегодня премьера! Московская труппа с гастролями! Приглашаю вас!
Настя оглянулась, не веря, что это говорят ей. Парень подошел и взял зеленую ручку, случайно оторвав пружинку, соединяющую ее со столом.
– Настя, – смотря на бейджик подмигнул он, – сегодня в восемь жду вас у входа, это мой телефон, приходите, не пожалеете. А зовут меня Леонидом!
Его улыбка затекла в сердце девушки, и ее губы сами собой сказали:
– Я приду…
Ладонь накрыла бумажку с номером.
***
– Трое за, трое против, один воздержался, – Ваня обвел глазами собравшихся друзей.
На мгновение засмотрелся на воздержавшегося Семена, который возился с маленькой дворняжкой, стараясь научить ее трюку «умри», а она никак не умирала.
– Я как все, кхе-кхе, – сказал Семен, продолжая показывать, как надо умирать, покашливая в руку, хроническая боль в горле преследовала его и была привычной.
Сегодня на заброшенной стройке за складами в их продуваемой ветрами штаб-квартире собралась вся компания. Никогда на таких импровизированных голосованиях у ребят не было полного согласия, но решение большинства безоговорочно становилось для их стаи законом. Все ребята были разными, за это Иван и любил их, ценя мнение каждого, но он был безусловным лидером в их компании, заслужив авторитет своими делами.
– Значит, мой голос решающий!
– Да, Малой, решай, как скажешь, так и будет! – Можно было подумать, что в углу на кирпичах сидит говорящий цирковой медведь, но качающийся фонарь осветил парня, похожего на великана из сказок. – Давай уже порешим с этим делом и поедем на речку поплаваем, занырнуть хочу, жара, блин, не могу, а уже темнеет.
– Хорошо, Бизон, но, думаю, сегодня мы уже не поплаваем. – Иван взглянул на здоровяка, невольно задержав взгляд на его шраме. – Я определился.
Ребята замерли. Ни разу за все их сходки еще не было такого важного голосования. Даже прошлое их решение – наказать Гришку Черепа и его беспредельщиков – было обычным делом. Даже решение «провести беседу» со школьным учителем, пристававшим к своим ученицам, было детской игрой. Особенно ждал слов Ивана высокий худой Мишка Ерёмин, тот, из-за которого все и собрались.
– Я голосую за смерть! – Ваня с улыбкой посмотрел в глаза Мишке. – И у меня просьба – я хочу сам это сделать, так нужно!
– Ваня, спасибо тебе! – Мишка подскочил и обнял друга, глаза у него горели. – Спасибо тебе за поддержку, спасибо большое!
Ребята зашумели.
– Так, – продолжил Ваня, когда все успокоились, – в этом деле мы уладим две проблемы: отомстим за Мишкину маму и закроем денежный вопрос, как говорится, убьем сразу двух зайцев. – На слове убьем он сделал ударение. – Поэтому спешить не будем и тщательно продумаем каждый шаг. Миха, расскажи нам по новой свою историю и более подробно о вашей с мамой игре.
Миша достал помятую сигарету, неспешно расправил и подкурил ее от догоревшего костра.
– Слушайте.
В этот момент Семен, даже ни разу не кашлянув, закричал:
– Смотрите – умерла, умерла!
– Сема, блин, заткнись и слушай, а то сейчас сам сдохнешь. – Бизон кинул в «дрессировщика» пустую бутылку.
И мальчишки начали слушать, поглядывая на «умершую» дворняжку.
– Мамка за последние два месяца два раза сошла с ума. Первый раз – когда влюбилась в этого урода, «дядю Леонида». А второй раз – когда он ее бросил и прихватил все наши сбережения, которые мама начала собирать еще до моего рождения. Мне сразу было понятно, что это за ничтожество, но мама просто ожила, и я не вмешивался. Вы все знаете, матушка работает в банке, там и познакомилась с этим козлом – он инкассатор. Последнее время, еще до этого знакомства, с ней что-то происходило, была сама не своя, грустная, уставшая, мертвая, что ли, какая-то. Мне было страшно на нее смотреть, я пытался помочь, но только сейчас стало понятно, что она была на грани… Вчера мы с Ваней… вытащили ее из петли… едва успели… Сейчас она в больнице.
На этом моменте Мишка заплакал. Все молчали, а Бизон плюнул в костер, он-то голосовал за. Слезы никого не смущали, трусов среди них не было, а слезы бессилия знал каждый. Мишка сморкнулся на землю, вытер рукавом глаза и продолжил:
– С деньгами у нас в семье туго. – Все мальчишки с пониманием закивали, у всех туго. – Я подрабатываю, как могу, но денег всегда не хватает. Однажды мама пришла из театра очень поздно и немного навеселе. «Встретила подругу детства, выпили с ней вина», – сообщила с порога. Она была вся как будто наэлектризованная, и дело было не в алкоголе. «Представляешь, Светка Козлова нашла себе богатенького козла, вот из Испании только приехала, говорит, что в наш Мухосранск к родителям заглянула, а так даже думать про это место не хочет. Вся такая расфуфыренная, сумочка стоит половину нашей квартиры. И вообще вся сияет, напевает, аж задушить захотелось суку!» – рассказывала она. А потом пошла в ванную и плакала там всю ночь. На следующий день, когда мама пришла с работы, у нас появилась вечерняя игра – «Ограбление вонючего Сбербанка». Второе слово по мере остывающей злости мамы ушло, и название прочно закрепилось в наших головах. «Это просто игра, как "Монополия"», – говорила она каждый вечер, но я-то видел ее глаза. Правила были такие. Она тщательно разрабатывала план кражи денег из ее отделения, а я должен был найти уязвимое место, ахиллесову пяту, любую недоработку. Каждую неделю подготавливался новый сценарий, и с каждым разом я понимал, что забрать деньги реально. В последнем плане мне не удалось найти слабые места, а на следующий день появился этот ублюдок Леонид.
Солнце – лучший друг Петра Борисовича – стояло высоко и радовало пенсионера. Он сидел на скамейке в центральном парке и, прикрыв глаза, впитывал весенний день. Рядом с ним лежали газеты, одна – «Любимый сад», другая – «Наш город сегодня». Вторую взял бесплатно. «Заверну удобрения», – подумал он.
Газеты в семье, кроме него, никто не читал, дочка все советовала электронные издания и книги, но Петр Борисович любил пошуршать, даже понюхать бумажные листы. Наполнившись светом и весной, он взялся за чтение. «"Любимый сад" оставлю на десерт», – решил он и развернул «Наш город сегодня». В глаза бросился заголовок «УБИЛИ, УКРАЛИ, СКРЫЛИСЬ».
«В ночь на субботу было совершено дерзкое ограбление инкассаторской машины. Действовали профессионалы. Два инкассатора убиты».
Петр Борисович обычно пропускал такие статьи, но сейчас что-то заставило его продолжить чтение.
«Наш корреспондент побывал на месте преступления. В фотоотчете вы видите, как два подъемных крана достают из строительного котлована разбитую бронированную машину, которая стала легче на двадцать килограммов денег. Каким образом грабители открыли двери, неизвестно, следы взлома или взрыва на створках отсутствуют. Еще интересный факт – все камеры наружного наблюдения, установленные на этой улице, были отключены. Из источников в полиции стало известно, что здесь замешаны сотрудники банка. И самое главное: украдено около ста миллионов рублей».
Дальше Петр Борисович читать не стал, аккуратно сложил газету и бросил в мусорку. «Даже для удобрений не подойдет», – подумал он. Опять закрыл глаза, было чувство, что от прочитанного испачкался. Подставил лицо ветерку, почему-то вспомнилась война и запахло гарью. С усилием он убрал мысли о прошлом и решил приступить к своему любимому развлечению – «цветочному зрению».
Петр Борисович, а лет семьдесят назад просто Петя, с раннего детства знал, что он не такой, как все.
В юности до войны это выражалась в огромной любви ко всему живому, начиная от растений и заканчивая животными. Он мог часами копошиться в траве, восхищаясь совершенством травинок, или с лупой рассматривать муравейник, завороженно наблюдая труд его жильцов. У него было с десяток разных животных и свой цветочный садик в мамином огороде. На недели он уходил в лесные походы, теряясь во времени и зеленых пространствах.
Он сливался с живностью, с жизнью, становился частью чего-то большего, и мир отвечал ему теплотой, принимая в свои объятия, приоткрывая завесу невидимого.
Война началась, когда ему было восемнадцать лет, и в этой мясорубке его отличие от других людей выразилось иначе. «Заговоренный», – говорили про него. В наступлениях он был впереди всех, из десятков бойцов, уходивших на опасные задания, он возвращался один. Он всегда вызывался добровольцем туда, где смерть ждала других, он шел первым там, где могли дойти только последние.
И вот однажды, когда смерть наступала ему на пятки и казалось, что везение закончилось, он в отчаянии открыл в себе силы, перевернувшие мир, прокричав: «Вода расступись, я иду!»
И вода расступилась.
С этими силами он прошел огонь и воду – от Москвы до Берлина. А после войны жизнь потекла своим чередом со своими радостями и бедами. Чтобы жить так, чудеса были не нужны, они даже пугали. Он вошел в свой привычный круг, и все, что было, показалось сном. Он выбрал, может и неосознанно, простой путь, но часто во снах он был другим: ходил по воде, летал, дарил и забирал жизни, видел прошлое и будущее, создавал и уничтожал целые миры. Но это были только сны.
И вот ему уже почти девяносто лет, у него свой сад, и чувствует он себя прекрасно. Ощущение бессмертности давно прошло, он знал, что скоро умрет, но это не беспокоило его. Последние годы он начал мыслить другими категориями, а зрение подстроилось под них, и теперь он видел реальность через разные фильтры, цветочный был его любимый.
Петр Борисович сидел на лавочке и рассматривал людей. Каждый человек представлялся ему растением, он искал глазами цветы, но последнее время цветов-людей он почти не видел. Картофельные клубни, грибы-поганки, серая биомасса протекала мимо него, и он засыпал под это размеренное течение, и снилось ему, как он своими руками создает цветочных людей – прекрасных девушек-роз, юношей-тюльпанов, одуванчиков-детей. И посторонний прохожий видел чудесную улыбку на старческом лице спящего на лавочке деда.
А дальше дрема нападала снова, и сновидения сменялись одни за другими, и снилось ему, что он огромный старый подсолнух, склонивший голову до земли, и из него падают семечки, а из семечек вырастают сорняки и бурьян, и он просыпался со слезами на глазах.
Тут вдалеке почти у входа в парк мелькнул давно забытый ярко-красный цвет, и он приближался. Петр Борисович проснулся, снял очки, быстро протер их и с замиранием сердца посмотрел на чудо. Человек-цветок шел к нему.
– Все-таки тебя кто-то полил. – Он узнал мальчика-кактуса Ваню.
Только сейчас, в отличие от первого знакомства, его голову венчал, как корона, огромный ярко-красный цветок. Колючки стали острее и больше, и Петр Борисович все понял, давно уже не встречался ему цветок смерти.
– Здравствуйте, Петр Борисович! – Ваня улыбался. – Как ваше здоровье?
Петр Борисович не отвечал, смотря на цветок.
– С вами все хорошо? Вы помните меня?
Ваня подошел поближе.
– Садись, – выдавил из себя Петр Борисович. – Вот мы и опять встретились.
Ваня сел.
– Ты все-таки сделал это? Зачем?
Глаза у Вани потемнели, он сразу понял, о чем его спрашивают.
– Так надо… Я не такой, как все, – тихо сказал он.
– А что в тебе особенного?
– Не могу точно сказать, и вам все равно не понять меня… – Ваня встал, собираясь уйти.
– Постой, подожди, – Петр Борисович задумался. – Проводи меня домой, пожалуйста.
Ваня посмотрел на него.
– Дочка и внучка сегодня не придут, уехали на все выходные в Москву.
– Я тоже был в Москве. И чувствую, что опять туда скоро поеду.
– Расскажешь?
– Пойдемте, погуляю по вашему саду, а потом, может, и расскажу.
***
Несколько часов Ваня вместе со свежим ветерком, свободно проникающим сквозь открытые окна квартиры, гулял по саду Петра Борисовича. Ваня понятия не имел, как называются все эти цветы, да ему и не нужны были эти знания, он чувствовал только одно: как только он зашел в дом старика, его мысли упорядочились, а беспокойство пропало, и теперь он мог спокойно все обдумать.
В самой большой комнате напротив огромного окна стоял диванчик, на который Ваня присел. Петр Борисович не мешал ему, то появляясь, то исчезая в цветочном лесу, он занимался своими любимыми делами с растениями – поливал, подрезал, переставлял, а пару раз Ваня заметил, что старик разговаривает с каким-нибудь цветком.
Ваня, окруженный жизнью, думал о смерти. Ваня знал, что убийство инкассатора Леонида пройдет идеально, так все и случилось. Сложнее всего было решиться действовать. В этот раз он принимал решение, основываясь совершенно не на чувстве справедливости или взаимопомощи, хотя помощь друзьям и была для него одним из самых важных дел в жизни. Нет, он ответил на зов, кричащий глубоко внутри него, на зов, терзающий его юное сердце, который он игнорировать больше не мог. И результат поразил – Ваня изменился, он увидел мир глазами Смерти, и этот мир ему понравился.
Ваня не заметил, как подошел Петр Борисович, и присел рядом с ним.
– Ваня, я хочу рассказать тебе о себе, об этой стороне моей жизни не знает никто.
Ваня взглянул на Петра Борисовича, и ему показалось, что из старого тела старика на него смотрит зеленый лес, освещенный солнцем.
– Петр Борисович, что у вас с глазами?! – Ваня вжался в диван, бесцветные глаза Петра Борисовича сейчас сияли ярко-зеленым светом. Но Петр Борисович, казалось, не слышал Ваню. Наконец он сказал:
– Ваня, наша встреча настолько невероятна… – Петр Борисович опять задумался, подбирая слова. – Просто я стремлюсь к Жизни, а ты к Смерти…
***
Посередине сада стояли двое: начало и конец, молодость и старость, жизнь и смерть. Дед был дыханием, солнцем, дубом, мальчик – пустотой, тьмой, камнем. Один свой выбор сделал, другой рассматривал варианты, пробовал на вкус, проверял на прочность.
– Вы отказались, спрятались, а я возьму!
– Можно тебе помочь?
– Чем? Наказывать уродов?
– Нет, давать надежду людям.
– Вы и сами могли это делать.
– Я испугался… И еще не разобрался во всем, да и память меня подводит.
– А я не боюсь, и память у меня хорошая! Но… я понимаю, о чем вы говорите. Я чувствую развилку дорог, и выбирать страшно, но последнее решение мне подсказало сердце, оно сказало – убей, и я убил.
– Сердце тоже может обмануть, оно не истина в последней инстанции, а вдвоем мы найдем правильный путь!
Ваня смотрел на Петра Борисовича, рассказ ветерана открыл ему глаза на многие вещи, и уже сейчас он чувствовал, что вода перед ним разойдется. Но эта неизведанная сила пугала, и было еще что-то непонятное, темное.
– Если честно, то иногда мне становится страшно. – Ваня отвернулся и замолчал.
– Одному всегда страшнее, чем вдвоем.
– Хорошо… Спасибо за помощь, думаю, вдвоем нам будет легче разобраться, кто же мы такие! – сказал Ваня. – Только с чего же начать?
Ваня попытался улыбнуться, но улыбка была натянутая, пустая.
Петр Борисович с радостью наблюдал, как красный цветок на голове Вани завял, оторвался и полетел вниз, а на пол упала только пыль.
– Есть у меня одна идея! – Морщины на его лице разгладились. – Мы изменим ход привычной жизни… Мы сделаем мир лучше…
Петр Борисович еще что-то говорил, в его сердце разгорался потухший огонь, он не видел, как пыль от упавшего цветка смерти начала поражать его сад. Как будто волна пошла по всем растениям, и они начали увядать, гибнуть. Когда он почувствовал что-то неладное, было уже поздно – сад погиб, красная вспышка окрасила все вокруг и смерть пришла за ним.
– Я сам изменю мир, – услышал Петр Борисович, словно в замедленной съемке падая на пол.
А последнее, что он увидел, – за спиной Вани стояла сама тьма. И тьма говорила словами, проникающими в душу:
– Творец, твой срок еще не закончился, и раньше ты отсюда не выйдешь, возвращайся в свой круг!
– Я Творец, – вспомнил он, – это мой мир! И скоро круги подойдут к концу!
Петр Борисович упал, стукнулся головой о цветочный горшок, и умер с улыбкой на лице.