– Я тута хотела сказать, что… я же невольно, – обрывисто начала она, но томный следопыт и бровью не повел, все так же неотрывно ковыряя зуб, ногтем безымянного пальца левой руки, устремивши взор в сгущающее краски, обступившие непролазной чащобой пространство. – Сжальтесь хозяин! Право, я больше не буду.
Тот просто вынул прожилку сухожилия, и, неприхотливо выплюнув её в сторону, поведя языком по полости, сведя брови, прокомментировал её оправдания, исподлобья смотря в нависающий покрывалом морок, разгоняющей его вымоченные желтой кровью слипшиеся на скулах пряди, отдающие легкими каперсами.
– Третий раз, ты объедаешься ими при мне. И всякий раз, следом замедляешь мой путь. Я могу мириться с течкой, или несварением от отравленной воды, но это делаешь последовательно, и сознательно…
– Не правда! – пылко прикрикнула она на его свинцовую тираду полную умеренного яда, чем привлекла остальную часть группы своей решимостью. – Я не могу остановиться. Это как вы лепечите… пороки.
– Это пароксизм, – отозвался уловивший часть беседы Джоаль, но поняв, что его не слышат как передавленную колесом лягушку, воротился своим вниманием к новому рассказу Калиба, что в очередной раз на словах разделывал успевшего в третий раз умереть за этот час, альфа самца куйнов. Очевидно, его ошалелость этим примечательным событием положительно ещё долго не оставит его собеседников.
Клайд опять медленно отрезал ломтик походного провианта, и с ленцой положил ленту куска себе в рот с ножа. Он долго жевал его, неспешно работая желваками, пока Риба жалобно смотрела на него снизу вверх, развесив свои длинные уши, как завядающее листы цветов, с раскрытыми как полная радия синими глазами, под опавшими бровями. Почти минуту Клайд безразлично неспешно мучил зубами кусок вяленого мяса, а потом, не поднимая на неё серый как ртуть глаз с малым отражением огонька, смотря четко на холодную и мягкую от не вытравливаемой влажности землю, передал ей вяленную культу и столовый нож с доморощенной рукоятью из стесанного сучка. Та чуть просветлевшая слуга задрала уши, как стяги пре приветствие короля, и почти с одухотворением приняла часть его доверия.
– Спасибо, – как обычно низким тембром произнесла она.
– Точи, не переедая, – намекнул тот. Гоблинка понимающе долю доверия кивнула и, ухватив отрезанный кусок, долго терзала его зубами, покуда не заметила своим слегка подсвеченным зеленовато-матовым лицом, прибившиеся внимание от остальных у мерцания столпов искр среди высокого задиравшихся в танце языков пламени, восходящих маревом к разухабистым ветвям вековых елей.
Не выпуская полоски мяса свиньи, она сдвинула свои темно-бордовые брови, и ворчливо чавкая, насуплено отмочила.
– На что пырите?
– Риба… – очень мягко намекнул ей хозяин, уставший, чтобы полноценно прицыкнуть на её самость. Она безропотно доела в тишине, не замечая нечего, окромя профиля хозяина. Но кто знает, что творилось в её умыслах.
Стан куйнов, стал благоволящее удачным местом для коротко временного ночлега – учитывая, что детёнышей и прочих сторожил на лежанке, не сыскалось. И когда уваженный жертвой стопки подлеска потрескивающий костер, изливаясь красками, пылал, чадя в небо, и щелкая сухими стенающими ветками под короткие вспышки стреляющих углей, Клайд как самый уморившийся расстелил плотную черную подстилку изо льна. Коя часто болталась у него под котомкой, занимая много места, но имея сем оным недурную ширину и длину, как и слой, не отказывающий полноценно озябнуть.
Он улегся, как обычно на спину, положим меч под правую руку, и, заготовив кинжал, что сжал левой, позарившись на густое полотно ночи, с острым месяцем радии, зашедшим на источенное поблескивающими звездами небо. Риба, которая долго мялась, попросилась прильнуть рядом, и он нехотя распахнул покрывало, давая ей пядь, для её мелкого тельца под левой рукой.
– Ну, хотя бы день без твоего храпа отжил, – муторно пробубнил он, когда смыкал веки, отдаваясь силе усталости.
3.
Канна разверзла вежды затемно, в почти, сгущенное поволокой, снежно мглистое утро, обволакивающее их стан с тесниной не просвечиваемых недюжинных елей, меж приземистых опоясавших листьев близлежащих куп, покрытых волдырями капелек росы. Она подняла свою свинцовую от перепада давления голову с подстилки, и растрепанная войлочная вороненная коса, саданула её по оголенной налитой белесой груди забугрившейся гусиной кожей. Покрывало лавиной спало на второй прильнувший кулек, вблизи с которым она муторно покоилась. Первая разрезающая покров тьмы полоска зарева намечающегося зноя анемаи пробивавшая заслон беспроглядных дебрей, заставил её сморщить задранный нос, и рефлекторно курьезно зажмуриться, но уже вскоре ухватившая её рука, без особой силы притянула её сонливость ближе к пленяющему ложу.
Слизел, что возлежал рядом с ней, получил свою порцию прорезавшихся, забрезживших реденьких косых лучей по обветренной за ночь коже, и предпочел закрыться от них, нежели печься, от них, без видимой на то причины. Канна, которая на поверку не шибко хотела бодрствовать, решилась, протянув ноги, коснувшись пальцами росистой муравы, подождать ещё какое-то время. Но, с другой стороны, она немного ярилась на Слизела, отчего её фибры неприятно будоражило, и та не могла достойно усладиться глубоким сном, когда было невмочь выкинуть каверзные мысли, царапающие нутро, и до белых костяшек сведенные кулаки.
Недалече от неё обрушился почитай целый воз хвороста. Вайт привнес ещё заправки для костра, который не нуждался поутру, но, тем не менее, он как минимум справился с главным – поднял сестру из пут источавшегося сна.
Та недовольно привстала сызнова, опять обронив теплое покрывало с нагого тела. Слизел который как дымом потянул к ней руку, был тотчас одарен пощечиной, и, получив разящей заряд, разинул свои оливковые зрачки поверх белка, от выуживающего из сна, остро пробежавшегося по нему искрами недоумению. Она сжалась долговязой струной, подобрав колени, и по её согбенной мускулистой спине с выделяющимися бугорками хребта, прошлась новая кавалькада мурашек, которую она все ещё не замечала, устремив свой томный взгляд в густую чащу леса, в который окончательно опал и растекся налет молочной мглы.
Они не сразу смекнули до сути обманного маневра Клайда ввиду песка, над которым им пришлось поломать голову, но уже скоро они, порыскав по распутью проселочной дороги, изыскали отпечаток сапога, который воткнулся в плато меж обрыва в ложбинку квашни трясины кювета. Проколовший землю носок был маленьким, и одаривающий вниманием пустяки Вайт припомнил, что среди группы, назначенной на свиданья с роком, промелькнула приземистая зеленокожая девушка, которую он вначале признал за уродливого ушастого ребенка. Но уйти по пятам далеко им не уродилось. Они заплутали по тесной глуши, и искусанные гнусом и стеганные окружением, остановились на полпути, к ним, выморившись на столько, что их не держали ломившиеся ноги.
Правда это не остановило похоть Слизела, который, уломал Канну лечь с ним, хотя та остро была не в расположение духа. Вайт покорно ждал в сторонке, хотя и сам не раз помышлял тем же, так как и сама Канна, не желала никого другого кроме братьев. Их отношения зиждились и жили в подобном ключе много лет, и никто уже не считал это зазорным, отчего юродивость их семейства, с линии матери, только возрастало.
– Ты чего? – насуплено поднялся на локтях Слизел, испытывающие рассматривая сгорбившуюся витком сестру, и ощупывая горящую трепещущую правую щеку, с очертанием жилистых розоватых фаланг пальцев, и крепкой дланью поверх бледной пульсирующей щеки.
– Будто самому невдомек… – огрызнулась она, прижимая колени к острому подбородку, а вскоре и опуская ореховые глаза к ним, отчего отведенная сплетенная, но растрепанная вороненная коса, вновь спала через жилистые плечи.
– Я бы не спрашивал, коли бы знал, – все так же недовольно ждал он, постепенно отнимая руки, от набухшего отпечатка на смазливом лице, с задранным рубцом у левой брови.
– А то, что спускать надо на живот, мудозвон чертов! – отводя душу в сердцах проговорила она, посмотрев на него со своими пылающими матово ореховыми очами на сведенных искрящейся злостью скулах, и особо подчёркнутым рубцом на губе.
Вайт уловив крупицу беседы, даже со своим, не блещущим остротами умом, понял суть, и сидя на сваленном трухлявом пне, под нависшим широким деревом у ещё пепельно непочатого огнива с вчера, закрытым шелестящей на квелом ветру сенью разлапистых ветвей, излил свои доводы вслух.
– Значит не течка, – он, тучно сидя на коряге, был заверен, что ответный взор сестры, который обращен на него, скорее обидчивый, чем ненавидящий, но, тем не менее, был смущен своим прорезавшемся перлом.
Слизел замолк, и, откинувши руки за голову, смотря на лазурь слегка хмурого по окаемки безоблачного неба сквозь пики зеленоватых иглистых верхушек, заготовивших футовые шишки, точил ступы мыслей, выделяя муку на дальнейшую выпечку слов. Сготовленный ответ подступил скоро, и не лучшей фигурой речи – услащающей сдобы не вышло.
– А может статься сие и не я. Инда Вайт то, куда чаще тупит, вот к нему и спрос.
Он был готов дать зарок, что в его голове, данный тезис звучал разумно, но её пророкотавшая реакция заставила усомниться в остроте его самоуверенных утешений. Прямо, скажем, дал он маху в своей учтивости.
– Да не одна ли малина, кто из вас одним миром мазанных имбецилов отец – мне то, что делать?! – она пыталась сочить укоряющим ядом, но слезы все же задушили.
Она пустила по щекам слезоточивые потоки, и по её вечно огорченному лицу, они смотрелись особенно не сносимо печалью. Закусивший губу Слизел стал немым, и как только через некоторое время, в полной тишине, булькающий под спадающей порыжелыми лианами бородой Вайт хотел отчеканить глупость, он пошел на опережение.
– А что ладить? Заграбастать денег, и уйти в подполье. Ты останешься с чадом, а мы сыщем обиходную для края работу или будем обустраивать дом.
Она жалко хихикнула, на распухшем от слез розоватом лице, чествуя как солоно в гортани, и не сносимо холодно на сердце.
– Ты фермер? – сощурила она влажные розоватые склеры, в нестерпимо саркастической улыбке сочившейся боли. – Не, недурнее мне тяпнуть трав у ворожеи, и как должно поднатужиться?
– Нет, – внезапно уверенно отпустил Вайт сидя поодаль от них, возле потухшего огнива, со сваленного трухлявого пня, сдавив свои треугольные черты лица в суровой мине, от которой коченели члены, а тон заставлял чувствовать, как встают волоски на руках и затылке.
Канна и Слизел одновременно вскинулись на него, как если бы у того и взаправду план был на степень пригоднее пустой околесицы.
– Вы будете обитать душа в душу, а я удамся в мечники, как рассчитывал раньше. Войн всегда много, а без жалованья солдаты не остаются. Пусть один из нас, станет достоин этого мира.
Канна внезапно обожглась его рассыпавшимся великодушием, и, посвежев зардевшимися чертами, жестом, подозвала к себе. Вайт смяв пенулу под власяницей, присел на колени перед ней, и она, смахнув слезный остаток, одарила его поцелуем в широкий лоб, затем и в губы сокрытые в чаще бороды. Слизел, что лежал с боку, нарочито поперхнулся, и хотел, что-то добавить, но сестра его оборвала, чуть повысив тон.
– Имей совесть мозгляк! Аль у него план гоже твоего, – младший вышел из согревающей темной прослойки кокона, одеться, покуда Вайт заслуженно, получал ласки, за своё сердобольное отношения к ещё нарождённому ребенку их омерзительного порока.
Покамест он сердито не пойми на что, натягивал обветренные брюки, и сапоги, бережно сложенные стопкой у капающего на него смолой дерева с положенным на кипу мечом в качестве груза, он скрепя зубами, уловил вдали чей-то истошный крик. И тут же раззадоренные всполохи дюжин плескавшихся перьями крыльев птиц, что взметнулись ввысь, чураясь, источника человеческих надсадных воплей. Стянув на поясе перевязь, и нацепив свою прогорклую от частой готовки рубаху, чей ворот на шнуровки, часто вбирал в себя листья, и насекомых, он, махнув длинной челкой, обернувшись к родне, увлеченным скоропалительным плотским позывом, с надменной гримасой решился их прервать. Дух соперничества с братом сыграл как-никак своевременно.
– Поколе вы обжимаетесь, их могут уже перебить и растащить по кускам. И первые вклады в будущее пупса сгорят.
Заарканенная Канна, высунувшаяся испод размашистой спины Вайта, явственно выразив повисшее опасливое негодование в опавших реденьких бровях, и, выскользнув, отпихнув его нависшую груду мышц с себя, отбежала наскоро облечься. В пору как Слизел празднуя малую победу, недобро усмехался, Вайт поднял среднего размера опавшую на устланной иглами и колючими прутьями земле шишку, и метнул её в нахальную смазливую физиономию брата. Повисшие негодование сменил гнев, и, сощурив веки пряча оливковые зеницы, уронив бровь ласточку, младший неспешно вынул из ножен меч. Вайт проворно натянув спешенные до колен подштанники, и искря зелеными очами, ухватил деревянную палицу с металлическими колючками, и только Канна, что уже успела нацепить половину своего наряда, успокоила их один горячим басовитым выкриком.
– А ну прекратить! Нахватало вам шалопаям ещё себя перебить! – она уже натянула высокие сапоги, и подобрала свисающую помятую, тунику, которую следовало бы постирать, а лучше выкинуть. Меч и ослоп неспешно опустились, а выпячивающие губы братья смиренно вняли её укорам, кивнув друг другу, обозначая временное примирение обменом нерадивых кивков.
Слабо поднявшейся ветер поддувал с севера, а хорошая, для осени безоблачная погода, быстро с ясности, сменялась заступившими серыми гнетущими тучами, что выходили от верхушек отдаленных растянувшихся зубчатых отрог. Слизел, собрав остатки снеди, да скрутив одеяло, вскинул на плечо половину их вещей, передав остальное брату. И кинув в рот черствую булку, запивая её холодной водой из одной кожаной фляги, они начали преследования по тесному сбитому лесу, полному непредвиденных опасностей, к которым они по привычки были готовы, если не умением, то импровизацией устрашения. Ибо не было той силы, которую они боялись, и казалась целой армии мало, чтобы пошатнуть их бесшабашность и задор…
Ночь у отряда виконта прошла неважно. Следопыт, который казалось, беспамятно провалился в сон, не удосужился оставить дозорного, и инициативу на себя перенял Калиб, кой считал себя более подготовленным, в таких вопросах, как бывший сотник и закоренелый вояка, чтивший муштру. Тут, то он и вдоволь отыгрался на Гайте, все ещё ощущая признаки безутешной чесотки в ладонях, при мысли о несостоявшейся казни дезертира. Когда смаянный расхолаживающим на события днем Джоаль улегся в подкосившей истоме, почти на голую землю, а Моз и Коуб, почетно опоясав, заняли место у огнища, придерживая обмотанные кожей рукояти штампованных мечей готовые вздернуться при пенке под зад, Калиб все ещё недоверчиво смотрел на рябые щеки оруженосца, по которым бегал тлеющий огонек от постреливающих углей из огнива, слизывающий конопатки. Тот мнительно, по стойке стоял, придерживаясь за меч, и поколе все последовательно смолкли в спущенной покрывалом ночи, предаваясь блаженному сну, он, пуская пары пара из ноздрей, постановил каждые тридцать ударов сердца вертеть сдавленной страхами головой в разные стороны света, с каждой из сторон которых стоял обвод недоброжелательных темных стволов деревьев, скалящих свои ветви, и редко пронося в своих стойбищах отголоски борьбы ночных хищников с их добычей.
И первый час с последовательно спадающего на колевшие плечи хлада, нечего окромя отдаленного шороха, мелких зверей, что охотились на своих малых соседей, да докучающих комариных облюбованний, он не примечал. Только осерчавший ветер смиловствовавшись стих, а небо окончательно заволокло бескрайним покрывалом приветливо смигивающих звезд со скосом белесого серпа радии и иссиня-голубой путеводной Уике, которые все в равной доле заставляли бы его умилиться сему празднеству белых отдаленных сотней тысяч световых лет вспышек, если бы камнем на сердце не возложенная, ответственная задача. В качестве безобидного развлечения он решил считать прихлопнутых им напористых самок комаров, что почти осадой туч напускались с наступательным воем, ложась на его испещренные щеки и открытые участки обдуваемой шеи.
Но ближе к половине полутораста хлопков, когда казалось, он уже не в силах был держать ломившие веки поднятыми, а Калиб, обязывавшийся встать его на смену, то и дело бурно гулко сопел, будто соревнуясь Рибой, в раскатистости храпа, у него заныли поджилки, ладонь готовилась стать горящей мухобойкой, а шея отбивной. Стоило продутому и невпример своему быту зябнувшему Гайту спасительно присесть на сваленные пни, с ободранной зверями корой, и опереться на доверенный меч в ножнах, возложив подбородок с порыжевшим пушком на оледеневшие краги, как он чмокнув сонно наблюл полу слипавшимися веками отдаленную тень. Он все ещё был вял, но как с искрой за шиворот насторожился. Когда точно гаркнувший треск костра позади, отвлёк его, он увел взгляд с растерянной сонливостью, и, воротившись, на точку, столь сильно приковавшее его оживленное внимание, обнаружил пучину пустоты, западающую между сбившимися слабо озаряемыми их костром стволами, где только, что мелькнул призрак. Его тяжелые веки, тут же получили новую силу, и он от отгоняющего желанную дрему испуга, стал выпрямляться из пружины, и даже крепче захватил рукоять, пока участившиеся пары воздуха высвобождались из его ноздрей, на свежесть ночной стужи.
Когда он урвал движение вновь, то не поверил своим вылупленным очам. Перед ним посреди убористой чащи вальяжной поступью блуждала фигура, укрытая с головы до бедер, темным плащом, а ниже та была боса, и, не робея ни пред иголками не редкими острыми валунами, да выпирающих корней с сокрытыми ловушками, уверенно брела в его сторону. Он был готов побожиться, что она будто озаряла себе путь, при том, что была покрыта сплошь черной, словно антрацит мантией, коя с каждым её новым размеренным шагом, обретала новые очертания. Наконец, он, чувствуя, как зачала стыть кровь в жилах и прерываться горячее дыхания, возмог узреть, по кромкам облачения зазубрены, и постиг, что накидка скрадывающее её черты, всецело состоит, из перьев. То, что это была аккурат «она», выдали её тонкие голенастые босые ноги, и субтильная фигура, что, несмотря на плотное перистое одеяние под стать хламиды, все же была женственной.
Когда она беззвучной поступью по ветвям и иглам приспела почти в упор, бархатными движениями перешагивая спавшие или наклоненные набекрень деревья с остатками сколов пней, и бугры, он все ещё с замиранием сердца, обмершее духом, с ошалелостью буравя, смотрел на неё, не решаясь, даже моргнуть, сам став подобием белой кости. Воочию представшая бледная кожа, словно откликом от радии светилась в ауре ряби, отчего упомраченный Гайт с посиневшими губами и перебравшейся в пятки душой, даже начал отчетливо видеть её бледные ногти на босых стопах, и приталенные тонкие пальцы, выпирающие из широких перистых рукавов. Когда она, не роняя не звука в тиши подступила, почти в упор, он слыша лишь звон в ушах с бесновато колотившемся сердцебиением затрясся в оцепившей холодным потом лихорадке, и хотел было крикнуть, но та беззвучно поднесла и приложила бледный и тонкий истощающей белое сияние палец к черному ничему, где должен был обретаться рот. Только тогда он заметил манжеты, имитирующие полноценные крылья, черного ворона следующие при её неспешных движениях. Тут же онемевший оруженосец, мог долго вглядываться в её необычную фигуру на фоне тлеющих углей пробивающихся за ним блеклым заревом, и загадочную пустоту на месте лица, или острый башлык с толстыми краями, кой скрывал голову так прилежно, что не оставлял шанса, узреть очертания ни уст, не отсвет глаз, что могли отразить если не его испуг, то хотя бы редкие искры углей, что постреливали за его спиной, пока она деловито любопытствуя обходила его.
Но все огни, как небесные, так и отдаленные, с неясной ему антипатией не косались её как прокаженной. Она точно отреклась от мирских заурядностей, став самолично величаво излучать свет, и небольшую дымку, подобно слабым эфирным лучам исходила от её неясной оболочки, очевидно скрывая, загадочную ауру нутра. Она, опасливо шагая обошла дальше, а закоченевший истуканом Гайт, только и мог, что следить за ней склерами, даже не способный проглотить упиравшийся комок в горле, то и дело, рассчитывая поперхнуться чем разбудит сопевшего Калиба. Который, заметя обстановку уж точно, утолит свою недовольство им, разрубив его пополам за такую халатность.
Босая девушка в вороненном оперенье, не опускаясь до шороха, пристала к огню даже не отпустив тени, и нависая над ним, долго метила в него клоакой за место лица, покуда Моз и Коуб, не шевелясь, лежа на боках, грели себе спины от последних отголосков затухающих сиплым пеплом углей. Гайт, все же решился, и, набрав воздуха, собираясь ей, что-то вымолвить. Но тут все же точно воскресший, чмокнув, поднялся Калиб. Оруженосец с пеной у рта, прожужжал об этом поутру почитай всем, ещё не раз, но то, как девушка распалась на перья, и беззвучно растворилась в чаще свернув отблеск, никого не убедило, инда Сотника, который тоже украдкой заметил её.
Ворча себе под мясистый нос, день ото дня стареющий ратник, поднялся на затекшие колени звонко пошамкав не снятой кольчугой, и, с ленцой почесывая заднюю часть тела, обнаружил закостеневшего меловокожего Гайта, который зависнув в иступленном выражение, все ещё неотрывно смотрел на опустевшее место под сложенными в полукруг камнями, где только, что стояла незнаемая кудесница, пришедшая как ветер, из непроглядных толщ леса.
– Ты москита проглотил, иль чай на колючку сел? – небрежно поинтересовался сотник, выпуская клубы обледеневшего в миг пара, но видя молчаливое помутнее в его выпяленных до предела глазах, лишь пошловато усмехнулся, добавив. – Тощий, дуй спать, на сегодня с тебя острастки хватит.
Так дозор сменился, но не ночные странности. Хоть Калиб был великовозрастным и тертым, он иногда сам себе не мог сознаться, как он нестерпимо боится темноты и дежурства в беспроглядной опавшей на его плечи ночи. Он часто предпочитал иметь под боком компаньона, даже если тот и безмолвствовал, он всячески уводил желание: рефлексировать экзентициальности бытия; о подкравшейся старости; трепете неизвестности, аль о возвращении жупела всей мирадении Некроманта.
И в эту неладную, не по-осеннему студеную ночь его грызущие за пятки страхи подтвердились. Знакомая особа, ещё по дневной передышке, крадучись высунулась из-перекошенного и надломившегося в середине ствола, подкошенного в уверенности сильными ветровалами древа. На внезапно проклюнувшемся из-за отмежеванной тучи свету месяца радии неизвестная особенно, запала ему в зачавшую терять остроту память. Её размеренные, почитай опасливые движения, и мосласто утонченная фигура, с непонятно отчего, отдающее белизной в ночи босыми ногами, и голыми малокровными бедрами, то и дело отдалялись короткими шашками от деревьев, направляясь к нему. Он не мог поверить и как очарованный, неподвластно себе встал с поваленного дерева. И тут же неизвестная застопорилась меж обрубленных веток. Она, долго одеревенев стояла, задрав блистающее мглой молочно белое колено над поваленным деревом, пытливо наблюдая за ним из черни накидки, пока тот на оловянных ногах не сделал шаг к ней, а та от него. Секира, что задержалась в рукавицах у Калиба, опустилась, в знак доброй воли, но от этого её расположение, не смягчилось.
– Подожди… – робко растерял шепот он с новым клубом пара, до последней клеточки тела завороженный её манящим образом, но она, уже ретируясь, зашла за очередной толстый ствол отдающего смолой древа, и улетучилась, словно пар. Он долго не смыкал вежд, часто работая легкими напаиваясь духом хвойного леса, безутешно наблюдая за тем местом, где потерял её из виду, но не пёрышка, с её одеяния, не высунулось назад к его ненасытному ожиданию. Он был невпример обижен и форменно разочарован, отчего скривив мину отбросив секиру на землю, у лагеря, чуть с размаху отводя душу, не пнул Моза, кой так сладко почивал, не думаю ни о чем, погруженный миролюбивым сном, что ни мог не вызвать поползновений зависти старого вояки, увлекшегося загадочной кокеткой.
– Подъем! – гаркнул он, вместо отправки сапога в ребра, и Моз хоть и, не совсем понимая, происходящего, вынул меч, и как умалишённый на ватных ногах отошел, от сотлевшего огнища, для ведения дозора, со слегка сонным и отечным лицом.
Пока раздосадованный вновь ощущающий ночной холод сотник выгружался на подстилке и укутывался в кокон одеяла, он услышал вновь усилившийся храп Рибы, что ворочаясь вновь опала на спину, и спустя какое-то время, он из-за наплывших раззадоривающих эмоций, не смог смириться с этим и с возроптавшим отвращением пробурчал вслух.
– Ну как можно так бесстыже храпеть? – вскоре он заснул глубоким сном, и все вышесказанное к гоблинке, как-то неожиданно перекачивало на него.
4.
Подменивший Моза Коуб продрал слепленные сном веки в положении сидя. Он непростительно проспал свой дозор, и, если бы Калиб не дрыхнул, как вымотанный конь, получил бы тыльной стороной его рапиры по курчавому затылку. Но Сотник все ещё невозмутимо дрых, а нависший бич обуха его топора возлежал под левой ногой, и отдыхал сообща с хозяином. Первое, что приметил в забрезжившем алым светом во все ещё спящем лесе Коуб, был Клайд. Что, стоя примкнув к стволу, дотошно обозревал лесные угодья, утопленные в, словно сдуваемом новым днем дымчатом тумане, и каждое дерево по отдельности сваей выплывало из власти густой и молочной поволоки. Кого именно выискивал меж сбившихся нерушимым редутом деревьев и мелких свежих кустов с налетом росы следопыт, или стоит ли готовиться к бою, Коуб, не ведал, но растрепав волнистые волосы, сгоняя осоловелость сонливости, он с хрипотцой холодного утра заломил.
– Не спится? – он тут же кашлянул, так как за ночь, его горло немного промерзло, а дыхание свело, от легкой утреней осенней стыни. Клайд не сразу ответил, а лишь тогда, когда оторвался плечом от коры, освобожденной от веток, круговоротом обернулся.
– Я не сплю, – на его муторном скуластом лице было столько твердости, что прекословить с ним не хотелось, хотя тот отчетливо припоминал, как следопыт, лег и, закатив веки, неподвижно пролежал на покрывале, не делая поползновений чихнуть или лишний раз встать по нужде. Будто услышав мысли ратника, Безродный вызволив из буреющей стылой челки яркие серые зеницы, разъяснительно нашел, что добавить. – Снов, во всяком случае, я не вижу, покудова нахожусь в походах.
– Но иной раз, как возвращаетесь домой? – незадачливо все ещё хрипло поинтересовался кривившийся Коуб, растирая своё горло, которое с садней, зудело.
– Мне нет приюта. Путь странника этакое и не подразумевает, – на ходу бесцветно отчеканил он и вернулся к своей поклаже, которая была рядом с его черной подстилкой, и слугой, что, не прекращая сопеть, была укутана по горло, покрывалом, дабы стравить её гам.
Приметивший сие ратник, отметил эту просквозившую небольшую заботу, оказанную хозяином, и решил вновь растрясти его просквозившую крупицами общительность, если тот невзначай вернуться к нему. Вынув пару стрел из колчана, и взяв свой захудалый черный лук с натянутой узлами через мелкое игольное ушко у концов прута, Клайд вернулся к огниву, и, взяв рукоять, правой рукой подложив тута же запасную, он вложил перья в пальцы левой, и присев на колено долго вглядывался в плотный утрачивающий облачность неизвестности бор. Повисший на устах вопрос Коуба растворился сам собой, и тот, почесав свои карамельные кудри, втянув впалые щеки, лишь с замиранием духа наблюдал за малословным следопытом.
С повадками хищника, Безродный в своих каучуковых сапогах, осторожно ступая по некрепкой росистой земле, и устланными веткам, двигался с грацией, и уже вскоре оттягивал тетиву с плюмажем, пока наконечник не приблизился к его выпавшему из перчатки перстню. Что приветливо блеснул от серебристой гравированной оправы вокруг и самого овального гагата, и бликом попал в созерцающее око Коуба. Плечи лука, изогнулись до предела, и только тогда, заряженная стерла, была испущена на волю. Прошелестев по лесу, разрезая стылый воздух и пространство меж мелких кустов и подлеска, что единодушно раболепно приклонялись пред разящей иглой в волнении, она достигла избранной жертвы, отчего следом раздался истошный визг мелкого ужаленного сталью животного. Он был столь невзрачен, что явного эха по рассеивающейся мути не пошло.
Поколе ратник тщетно исследовал ареал жертвы, он видел лишь окаймляющий туман, что все ещё упрямо гнездился над соснами, и покуда, было ещё ранее протачивающее себе путь утро, и первые алеющие просветы зарева анемаи сквозь ерши веток, он имел полное право, застояться в своем обреченном упорстве. Редкие утренние трели птиц, только начали наполнять прорезаемое отливами лучей пространство сгрудившегося леса, и кратковременный ветер, что покачивал колючки с крупными шишками, то и дело прерывал это тихое, разуметься однообразное, но бесспорно красивое пение животной фауны, свистом в уши.
Не проронивший ни слова следопыт, ушедший вглубь постепенно кольями света озаряемой чащобы, уже воротился. В спущенной руке у хладнокровного Клайда, болталась странная на внешний вид тварь. Габаритами чуть больше куницы, зверек имел все шансы считаться и крупным грызуном, и одновременно с этим, попыткой изобразить из себя подобие дикого и агрессивного зверя, с которым шутки плохи. Широкие когти завито свисали из обмякших передних широко расплющенных лап, а их длинна, спокойно позволяла впиться таким в глазницы, и вырвать кадык, незадачливому путнику, если у существа появиться на то острая необходимость обороняться, сиганув с ветки. Вытянутая морда с черным пятном носа и щелевидным разрезом у вытянутых желтоватых сцепленных зубов, очевидно нужна была для разрыхления почвы – может они были норными жителями – мельком посчитал Коуб. Зверь был не шибко крупный, но следопыт нес его за шкирку, а не за лапу, так как задние были довольно мускулистыми, а передние длинны, и под движением раскачивали тушку столь сильно, что та била бы Клайда выше кален. Цвет шерсти зверька напоминал собой, бурый с пропалёнными, и порыжелыми проблесками пучков, длинных локонов на его сглаженной макушке. На которой к слову была пышная шапка копны, скрывающая отверстия для ушей. А вокруг мелких сжатых после скоропостижной смерти глаз, были черные обводы в форме овального листа лимона, напоминавшие мешковатые синяки после схватки. В шеи зверька, зияла сквозная рана, из которой текла темно зеленая кровь, оставляющая окропляющий след, по пути из глуши. У животного были, окоченело, стиснутых желтоватые зубы, и два передних, что особенно выделялись на его застывшей гримасе со смежёнными веждами, как если бы он съел чего-то нестерпимо кислого или горького, и, скривив лицо, шел вымыть на водопои этот докучающий саднящий привкус.