Przejdź do audiobooka
Субэдэй повел заметно поредевшие после Калки тумены в земли Черниговского княжества, откуда ему пришлось спешно уходить: с северо-востока к стольному граду княжества подошло сильное владимирское войско (включая рязанскую дружину). К сбору ратей юго-западных княжеств владимирские вои не успели – на свое счастье! И счастье жителей Чернигова. Татары не решились еще на одну большую сечу – а вскоре и вовсе были разбиты булгарами в Бараньей битве. Но то уже совсем другой сказ…
Даниил же Романович, в душе сильно корящий себя за собственное малодушие, трусость и подлость, с тех пор сильно ожесточился, огрубел сердцем в борьбе с голосом совести в своей душе. И ему удалось его победить – не иначе как позабыв про жалость и сожаления…
Но с тестем с тех пор у него не было мира. Пусть не сразу, но после катастрофы на Калке Даниил Волынский и Мстислав Удатный начали вражду, длившуюся едва ли не до самой смерти Удатного. Под конец же своей жизни последний принял схизму в попытке замолить многочисленные грехи – и оправдаться за десятки тысяч сгинувших по его вине русичей у урочища Липицы да на Калке, да в прочих междоусобных войнах…
То, что Русь заметно ослабела к появлению Батыя у своих границ, во многом заслуга именно тщеславного и необычайно гордого Удатного.
…Все эти воспоминания промелькнули перед глазами Даниила Волынского после того, как он услышал предложение Михаила Черниговского, переданного галицким боярином Гордеем:
– Помоги мне в борьбе с сынами Всеволода Большое Гнездо – и я отдам тебе Галич. А татары помогут нам в сече!
При упоминании о татарах, воскресившем в памяти Даниила Романовича кошмарные картины разгрома на Калке, князь едва сдержался, чтобы не дать гневной отповеди боярину. Но, во-первых, Гордей Твердиславич был одним из немногих, кто пытался поддержать Даниила три лета тому назад. В те черные дни, когда прочие галицкие бояре после разгрома князя под Торческом изгнали его из града, переметнувшись под руку Михаила Всеволодовича – бывшего врага, предлагающего ныне союз. А во-вторых, Даниил считал Галич своей родовой вотчиной и страстно желал собрать воедино Галицко-Волынское княжество. И ведь пятью годами ранее он сумел разбить венгров и освободить заветный град, возродив могучее княжество, созданное еще отцом…
Эх, если бы могучий отец остался жив, если бы не начал пустой вражды с ляхами, из-за которой так глупо и внезапно погиб… Кто знает – быть может, сегодня старший сын Романа Мстиславича не о подачках вчерашнего врага размышлял, а привычно примерял на голову венец ромейского базилевса.
Сын порфиророжденной принцессы Анны и внук императора Исаака II Ангела, Даниил ведь имел законное право на Цареградский престол. А отцу, основавшему самое могучее в западной Руси княжество, силой забравшего Киев, много раз громившего половцев, в том числе и во Фракии (помогая ромеям), наверняка хватило бы верных воев сокрушить безбожников-латинян и поднять над Святой Софией православный крест.
Особенно после того, как франкские рыцари-крестоносцы потерпели жестокое поражение от болгарского царя Калояна.
Несбыточные мечты…
– Михаил, что же, из ума выжил? Или князю Черниговскому память отшибло, что Калку позабыл? Звать на помощь татар… Все равно, что лису прямо в курятник впустить!
Гордей, рослый и еще крепкий муж, хоть и заметно потучневший за последние годы, и сам неплохо помнил Калку – ибо был со своими воями подле Даниила в той страшной сече. Но сейчас он только хитро сощурил зеленые кошачьи глаза, да улыбнулся в рыжую бороду:
– Поганые сами ищут нашего союза. А разве остались бы они в большей силе, то обратились бы к Мстиславу Всеволодовичу, смиренно прося о мире и помощи? Да, царь агарян Батый пришел к Итилю с великим войском, раз разгромил Булгар и многочисленных союзников да прогнал половцев из степей. Но и потери в войне с булгарами и кипчаками какие понес? Зимой напал на Рязань – но постоял под ее стенами не солоно хлебавши и ушел, убоявшись владимирской рати. А уж летом, как примирились Юрий с Ярославом, взбунтовавшимся было против новоявленного базилевса, так Всеволодовичам и вовсе хватило ратников сокрушить поганых в самом Булгаре!
Чуть переведя дух, боярин продолжил – да горячо, страстно, убежденно:
– Нет уже у татар той силы, чтобы против всей мощи братьев выступать, нет – они сами то и признали, прислав в Киев гонцов с прошением о мире и союзе.
Даниил Романович согласно кивнул, вынужденно признавая здравое зерно в словах Гордея, после чего показно равнодушно ответил:
– Меня уже как-то звал на помощь один галицкий князь… Того раза мне на всю жизнь хватило, посейчас Калку позабыть не могу! Что плохого мне сделали Всеволодовичи? Отец мой был дружен с их отцом, вражды меж мной и Юрием да Ярославом нет. А вот Михаил Черниговский как раз мой враг. Пусть он татарам помогает, мне до того какое дело?
Гордей покачал головой, после чего с жаром воскликнул:
– До седин дожил, княже, а разума, выходит, и не нажил! Ты знаешь, что Юрий себя базилевсом прозвал, словно на Царьградский престол сел? Что князья земли рязанской и муромской первыми ему присягнули еще зимой – за помощь против татар. А новгородцы и Ярослав – за поддержку против крестоносцев германских. Причем новгородское вече распустили, вечевой колокол вывезли – когда такое было?! Александр же Ярославич, прозванный за победу над свеями «Невским», громит теперь литовскую чудь на севере. Полоцкое княжество он в царство Всеволодовичей уже привел, побив литовцев и женившись на Параскеве, дочери Брячислава Васильковича. Ныне же вступил и в Смоленские земли. А присягнувший базилевсу Мстислав Глебович, князь Новгорода-Северского, за помощь против татар получил от Юрия Всеволодовича Чернигов. Чернигов, принадлежавший до того Михаилу! Да вся Русь уже под Всеволодовичами, осталось только Киев забрать с Переяславлем, да Туров. И твое княжество последним останется, Даниил. Думаешь, собрав воедино все вотчину Владимира Святого, от Червонной Руси Юрий откажется? Червенские города – лакомый кусок, одни солеварни чего стоят!
Хитрый Гордей умело направил разговор в нужное русло, подразумевая, что Червенские города уже под рукой волынского князя, включая и земли Галича… А кроме того, наудачу (а то и с умыслом, боярин-то прозорлив!) надавил на больную мозоль – ведь Даниил Романович никогда не забывал, кто его мать и дед по матери. Видя, что князь молчит, размышляя над его речами, посланник Михаила Черниговского спешно продолжил:
– Подумай, княже, вот и еще о чем: как так за одно лето и свеи, и германские рыцари, и литвины вдруг всем скопом ударили по Новгороду, Пскову, Смоленску да Полоцку, а?
Тут Даниил только хмыкнул:
– Сговорились, как же еще.
– Сговорились… Только везде, где ворог ударил, там дружины Всеволодовичей его дожидались. Невский разбил свеев, внезапно ударив по стоянке их в устье Невы. Братья, напоказ враждовавшие, не только без крови миром разошлись – вспомни Липицу! – но объединившись, как снег на голову обрушились на крестоносцев, не успевших даже из-под Пскова бежать. Да походя привели к присяге непокорное Новгородское вече и стоящее за ним боярство. После чего повернули на полудень и также вместе дошли до Нижнего Новгорода. Где уже ждали их ладьи ушкуйников. И ударили по татарам в Булгаре одновременно с выступившими в поход рязанцами. Ты сам-то веришь, княже, чтобы так складно могло получиться все у базилевса-то, а? Особенно учитывая, что и Мстислав Глебович привел рати северян аккурат к началу общего похода. Ну разве так бывает?
Так не бывает, так никогда и не было…. Даниил Романович прекрасно помнил, как сыновья Всеволода Большое Гнездо (при посильном участии Удатного тестя) устроили под Липицей бойню по заметно меньшему поводу – пусть тогда Юрий и Ярослав объединились против старшего Константина. Но сейчас повод для ссоры братьев был серьезней некуда – один назвал себя ни много ни мало базилевсом (!), второй отказался присягать. Однако же то, что германские рыцари осадили Псков, вполне могло стать причиной примирения. И до недавнего времени волынский князь, пусть и с опаской, наблюдал за кратным усилением Владимира, но помня татарскую мощь, не спешил с выводами. Да и вроде не так близко к его землям было вновь образованное царство… А теперь гляди-ка – через Полоцкое княжество уже и граничат.
– Значит, Михаил считает, что Всеволодовичи есть большая угроза, чем татары?
Гордей аж поперхнулся, услышав подобный вопрос:
– Сам-то не видишь, княже? Базилевс с братом такую силу набрали, что агарян в Булгаре бьют, Русь едва ли не целиком под себя подмяли! Со времен Ярослава Мудрого кому такое удавалось?!
Даниил согласно кивнул:
– Хорошо. Допустим, я приму его предложение… За Галич. Но в его руках, помимо Галицкого княжества, есть и все Киевское. Зачем Михаилу еще и волынские вои, коли у него есть татары в союзниках?
Боярин хитро ухмыльнулся:
– Целуй крест, княже, что все, что впредь я тебе скажу, между нами останется, – коли ты откажешься от предложения Михаила Всеволодовича.
Немного поколебавшись (и поняв, что ему не стоит упреждать Всеволодовичей, даже если откажется – уж действительно больно быстро прибирают братья к рукам прочие княжества), Даниил достал нательный княжеский крест из чистого золота, после чего, торжественно перекрестившись, поцеловал. Гордей же, довольно хмыкнув (словно мысли сына Романова прочел!), жарко зашептал:
– Михаил пропустит поганых галицкими землями, в обход Поросской засечной черты и Киева. Мало ли в бывшем княжении у Ярослава соглядатаев осталось? Сам же Михаил с дружиной еще раньше к Чернигову выступит, да Мстислава Глебовича в нем осадит. Всеволодовичи, про то прознав, Мстиславу помощь пошлют обязательно. А вот когда дружины владимирские и рязанские под Чернигов пойдут, так их по пути татары-то и встретят!
Сдавило сердце волынского князя при этих словах – не продохнуть! Но быстро себя взял в руки Даниил Романович – мало ли в извечных усобицах пролито крови русичей? В том числе и его руками. Но все же ответил он угрюмо, не сдержав охватившей его горечи:
– Тогда зачем Михаилу волынская дружина?
Боярин ответил уже холоднее, и улыбка его сама собой сползла с губ:
– А сам-то не смекаешь? Во-первых, чтобы ты в спину не ударил, покуда он под Черниговом стоит. Во-вторых, потому как узнав, что объединились вы, Юрий Мстиславу большую помощь отправит – и большая рать врагов наших сгинет, ослабив базилевса и его брата.
Еще сильнее нахмурившись, Даниил довольно резко бросил:
– А хватит-то поганым силы с дружиной Всеволодовичей схлестнуться? Разве не сам ты, боярин, только что говорил, что агарянам они не по зубам оказались?
Гордей мотнул головой:
– Не по зубам, покуда последние все больше в городах, за стенами крепостными отсиживались, да набегами мелкими рать татарскую клевали. К тому же в Булгаре братья и сами воев немало схоронили… В то время как большая часть поганых на полудне били ясов и касогов, да последние половецкие кочевья в степях разоряли. Даже сейчас сил у царя Батыя будет вдвое больше, чем на Калке.
– На Калке и Михаил Черниговский с погаными бился! Нешто не помнит их силы? Нешто не помнит их коварства? Как же можно теперь их на Русь-то самим звать? И не задумывался ли о том Михаил Всеволодович, что разбив базилевса, татары уже на его княжество обрушатся, его самого на землю сырую уложат, да сверху досками обложив, пировать станут?!
Не смог сдержать гнева волынский князь при очередном упоминании Калки. Да и боярин сам также почернел лицом… Но ответил он уверенно, без всяких колебаний:
– А разве те же половцы – не поганые? Но сколько князей их звало на Русь, в свои усобицы вовлекая? Не ты ли и сам с ними союзы заключал?
Даниил горячо возразил:
– Лишь один раз – и то для того, чтобы удержать Каменец! И не я тогда позвал Котяна на помощь – его вороги мои привели, Ростислав Пинский и Владимир Киевский. Я же заключил с Котяном ряд, чтобы он половцев с моей земли увел… И на Калке я вместе с кипчаками не против русичей дрался, а с татарами. Или ты забыл, Гордей, про брань мою с куманами под Торческом, где дружину верную разбили, где сам я едва уцелел? Там ведь и твой сын пал, Гордей – твой Никитка. Али про то забыл?
Какой же яростью вспыхнули глаза боярина при упоминании о погибшем старшем сыне. Князю волынскому оттого не по себе стало – но вместо вспышки гнева Гордей неожиданно спокойно, как-то даже устало ответил:
– Я ничего не забыл, княже. Как и про то, что у меня еще трое сынов имеются и две дочери… Но я тебя в Галиче тогда только и поддержал – из-за сына. Не хотел идти под руку Михаила, на рать твою поганых натравившего… Но времена меняются. Быстро меняются, Даниил. Мне, чтобы сохранить двор и достаток для семьи, пришлось принять руку врага – так меня вроде и не задвинули, а наоборот, обласкали, привечая… И не ты ли сам тогда с войском на Чернигов пошел, первым ударив? Чем твои вои-то лучше поганых, коли не хуже половцев кровь русичей проливали, не скажешь? Молчишь? Ну молчи, княже, молчи, вижу, что нечего тебе сказать… А мне есть что. Первое: пусть царь Батый и царь Юрий друг друга режут, хоть все рати свои изведут – Михаил же в стороне окажется. И когда кончится промеж царей война, тогда сил ему хватит устоять хоть перед первым, хоть перед вторым. И второе: коли ты откажешься, Михаил Батыя на Волынь пропустит – врага оставлять за спиной князь не станет в любом случае. Всеволодовичи помочь тебе никак не успеют – татары уже едва ли не к границам Галицкого княжества откочевали. Откажешь – и первыми на тебя пойдут. А дальше Михаил Всеволодович хоть и вместе с погаными на Чернигов пойдет. Это не в передачу тебе было, княже, это мои собственные слова.
Даниил пораженно замер, а боярин, словно не замечая того, продолжил свою черную речь:
– Знаю я, что среди волынских бояр есть те, кто переметнутся под руку твоего врага, как только татары у стен града покажутся. Ты ведь тогда все потеряешь, Даниил. Побитым псом к Всеволодовичам поскачешь, коли в живых останешься, будешь сапоги их целовать да милости просить. Ну, так они великодушны – смилостивятся. Дадут крошечный городишко какой на прокорм, в нем и доживай свой век, княже… Не надейся, Михаил под стены Чернигова обманом рать владимирскую выманит с твоей помощью, сразу бы так и поступил… Ну, что скажешь?
Даниил Романович хотел много чего бы сказать в ответ: и про иуд, призывающих поганых на Русь, и про их вероломство. Про то, что татары такой силой заставят самого Михаила Всеволодовича себе подчиняться, что царь Батый – это не половецкие ханы, он придет не грабить и наживаться на распре княжьей, а завоевывать. А потому первыми на сечу пойдут вовсе не татары – а волынские и галицкие дружины, покуда агаряне своего часа станут ждать… Да с усмешкой смотреть на убивающих друг друга русичей.
Но вместо этого он лишь тряхнул головой и, открыто, благодарно улыбнувшись Гордею, воскликнул:
– Кто же в таком случае от предложения Михаила откажется? Передай великому князю киевскому, что волынская рать вместе с его выступит на Чернигов. Но прежде пусть он явно подтвердит переход Галича под мою руку, да галицкий полк мне отдаст… Тебя воеводой и поставлю.
Гордей, что-то такое прочитавший в глазах князя, на миг задумался, замер, желая спросить о своей догадке, предостеречь… Но вспомнив Калку и погибшего сына, только коротко бросил в ответ:
– Твоя воля, княже. Твоя воля… Все в точности передам.
Всегда задавался вопросом, почему любовные романы пишут только до того момента, как влюбленные герои поженились.
Догадок имелось множество, но основных две. Первая: для авторов свадьба есть положительный и единственный адекватный финал романтических отношений. Вторая: авторы считают, что за границей брака любовь без вариантов вытесняется бытовухой и постылой привычкой друг к другу.
Кстати, возможны и различные комбинации этих двух вариантов…
Но вот теперь, пожив немного с собственной семьей, пришел я к тому выводу, что писать красиво о семейной жизни, именно о ее быте, люди просто не умеют. Или, по крайней мере, не могут так же интересно и интригующе рассказывать, как про историю влюбленности.
Что же, последнее написать действительно гораздо проще, чтобы расписывать прелести супружеской жизни…
Вспомнить для примера хотя бы нашу с Ростиславой историю. Первый взгляд, брошенный друг на друга – мой открытый, прямой, восхищенный, жадный… И ее встречный, что был дерзким, немного недоумевающим и также немного восхищенным, а главное – заинтересованным. О первой симпатии можно было прочесть в глазах обоих – и именно глазами мы тогда вели немой, но такой красноречивый разговор… Мои говорили: «Ты настоящая красавица, я просто физически не могу отвести от тебя взгляда… кто ты, прекрасное создание?» В то время как ее отвечали: «Дерзкий дурень, тебя же накажут за столь срамные разглядывания, я ведь княжья дочка. А впрочем, коли не побоишься – смотри, любуйся… Покуда смелости хватает!»
Смелости смотреть на нее – хватало. Ловить взглядом каждый ее шаг, ласкать глазами, представляя, как подойду со спины, легонько коснусь ладонями узких девичьих плеч, как чуть привлеку к себе – только лишь для того, чтобы вдохнуть аромат волос и почувствовать, как кружится от него голова. Но вот подойти к ней, заговорить, услышать ее голос во время разговора – а не редкие, звонкие команды личным телохранителям, отданные княжной на пути вдоль Прони… На все это мне смелости не хватало. Даже скорее не смелости, а веры в себя. Ну где я, простой ратник-порубежник, а где цельная княжна Пронская? Между нами, как мне казалось, была огромная социальная пропасть, не позволяющая даже мечтать о Ростиславе…
Точнее, мечтать мне никто не запрещал, кроме меня самого. А все потому, что мечты о столь далеком объекте вожделения, находящемся в тоже время столь близко – это очень болезненные мечты… И если ты все же позволяешь своим мыслям уносить тебя в этом направлении, то в конце концов ты можешь решиться на глупость, что будет стоить тебе жизни.
А главное – твоей цели.
И потому я продолжал лишь смотреть – ловя в ответ холодные, замораживающие взгляды, в коих читалось только презрение и собственное превосходство. Конечно, они здорово отрезвляли, словно ледяной водой выбивая из души остатки романтического похмелья.
Но изредка уже я ловил на себе ее тайные, украдкой брошенные взгляды, порой не дающие мне спать. Потому что в те мгновения, когда Ростислава думала, что я ее не вижу, в ее глазах читались и сильное волнение, и немой вопрос, и сожаление – и чисто женская сердитость: мол, когда ты наконец-то все поймешь? Эти взгляды открывали мне истинные чувства княжны, так что в какой-то момент стало ясно: девушка сознательно пытается оттолкнуть меня, не хуже моего понимая, какая пропасть нас разделяет.
Но сердцу – сердцу ведь не прикажешь…
Однако вся пропасть и все отчуждение исчезли в тот самый миг, когда Ростислава горячо вступилась за меня перед князем Всеволодом, совершенно не заботясь об отцовском гневе. Это уже были не украдкой брошенные взгляды, в коих все же можно сомневаться. Это было прямое доказательство того, что гордая красавица в самом деле испытывает ко мне чувства, что я ей отнюдь не безразличен. Именно тогда я вновь увидел перед собой не безмерно далекую княжну, а умеющую страстно бороться за близкого ей человека девушку – и близким ее оказался именно я.
Наказание за дерзость от ее отца – и тут же последовавший за тем немыслимый взлет, поддержка рязанского князя, принявшего мой план, невероятное воодушевление от того, что у меня появился реальный, теперь уже действительно реальный шанс переписать историю вторжения Батыя… Это в один миг разрушило все преграды в моей голове – и я начал действовать нагло и решительно, буквально в лоб! Просто потому, что обхаживать княжну, шаг за шагом располагая ее к себе, обращая на себя ее внимание, вызывая улыбку на губах искрометной шуткой или как бы невзначай касаясь ее, хотя бы кончиков пальцев, намекая, что мечтаю о гораздо более долгом прикосновении, – времени не осталось.
И действовал я по принципу – пан или пропал. Все одно ведь двум смертям не бывать!
К моей великой радости, во время топорного и неуклюжего, прямолинейного натиска Ростислава едва ли не в открытую заявила об ответных чувствах. Иначе как еще было понять ее согласие на ночное свидание, сопряженное с огромным для княжны риском? Узнай кто о нем – и девушку могли отправить в монастырь, даже если бы между нами ничего не случилось…
Отправить за то, что обесчещена и опозорена – а ведь позор княжны распространяется и на весь ее род, на всю княжескую семью. И выдать в этой ситуации скомпрометированную княжну за простого порубежника, пусть и рванувшего в сотники – это все одно позор. Едва ли не больший позор…
И вот, случилось невозможное – мы оказались один на один в ночи, и свидетелями нашей встречи стало лишь безмолвное небо, мерцающие вдали звезды да луна. Влюбленные – и совершенно не знающие друг друга, невесть что напридумывавшие про объект воздыхания за время пути, но совершенно не готовые даже к простому разговору. А когда заговорили, то речь о будущем браке зашла едва ли не с самого начала – просто потому, что ни на какие ухаживания жизнь не оставила ни времени, ни возможности. И при всем при этом, рискуя безусловным позором и отправкой в монастырь, горячая натурой и порывистая в действиях княжна все-таки согласилась на близость… Потому что даже угроза потерять практически все, включая положение в обществе и в семье и уважение родных, не перевесили для Ростиславы страстного желания познать любовь! Любовь с человеком, ради нее – и всего княжества – засунувшего голову в пасть страшного монгольского льва.
Что же, о таком действительно можно написать книгу, заставив трепетать сердца юных читателей, еще не познавших любви, но страшно желающих ее познать, погрузив их в атмосферу романтического флера. Да, впрочем, и не только юных – ведь и вполне себе взрослые люди, состоявшиеся в браке, любят порой ознакомиться с подобным романом, вместе с книжными героями переживая их влюбленность – и вспоминая собственную.
Но что бы я сам написал о браке такого, чтобы заинтересовать читателя?
Хм-м-м, кому-то может и покажется это странным, но прежде всего на ум приходят теплые, уютные вечера, проведенные с семьей – когда тьма за окном терема, укрытым резными ставнями, накрывает детинец, а мерцающий свет дает лишь лампадка у святых образов. Особенно врезались мне в память мгновения, когда супруга, досыта накормив молоком нашего малыша, радостно агукающего и что-то совершенно неразборчиво, но так сладко воркующего на руках мамы, наконец-то укладывает его в подвешенную к потолку люльку. Тихонько покачивая в ней младенца, она едва слышно напевает – тягуче, но очень мелодично, и почему-то на ум приходит сравнение с кошкой, мурлыкающей своему котенку.
А вот после… После приходит время супружеской близости.
Когда все случилось между нами впервые – это было очень быстро (каждый раз быстро), тесно (мы оба сдавили друг друга в объятьях так, что невозможно было их расцепить), жарко – и страстно до полного беспамятства. В память врезались отдельные яркие моменты близости – но общей картины восстановить по ним невозможно.
Теперь же – теперь же все иначе. Когда супруга устраивается на ложе подле меня, она никогда не действует первой – но согревая ласковым взглядом горящих очей, она в то же время дразнит игривой улыбкой полных губ. И именно к губам я устремляюсь в самом начале, по первости искусственно робко касаясь их своими – но после целую уже жарче, нетерпеливее, легонько покусывая их. И наконец проникаю сквозь уста возлюбленной внутрь, щекоча языком ее язык, поглаживая самым кончиком ее небо… Такой поцелуй на Руси называют «половецким», и с любимой он сладок, словно глоток хмельного меда – вот только сердце от него начинает стучать еще быстрее и сильнее, разгоняя по жилам кровь.
Не отрываясь от губ, я начинаю гладить любимую – вначале довольно целомудренно, по шелковистым, мягким и густым волосам, пахнущим чем-то цветочным… Затем по покатым плечикам, еще не обнаженной спине… Но затем мои ладони устремляются к распашному вороту ночной рубахи. Она очень удобна для кормления, потому как в ней легко освободить от одежды заметно более пышную и высокую, чем до беременности, грудь. Прикосновения к ней поначалу кажутся просто обжигающими. И от них по всему телу словно расходятся электрические разряды…
А затем вниз по тонкой девичьей шее к пахнущей сладким молоком груди устремляются и мои губы.
Наконец, вдоволь наласкавшись (когда меня самого уже начинает аж потряхивать от сумасшедше-сладких мгновений близости), я вновь припадаю к устам жены, дразнящей меня шалым и одновременно с тем счастливым взглядом. В то время как руки мои начинают поднимать вверх полы ночной рубахи, скользя по гладкой, бархатистой коже стройных женских ног… Скользят вверх, пока не задирают ткань уже выше пухленьких, также заметно и приятно округлившихся после беременности ягодиц – столь ладно ложащихся в мои ладони, что их просто невозможно не стиснуть, прижимая к себе жену!
Не отрываясь от губ любимой половецким поцелуем, я привлекаю ее к себе – и каждый раз наслаждаюсь тем, что у меня впереди столь много времени (целая ночь!), что я могу позволить себе не спешить, выждать, когда супруга окончательно расслабится и сама чуть подастся вперед, словно бы говоря – «пора».
А затем мы становимся единым целым – и теперь в моей памяти отпечатывается каждый миг совершенно волшебной, сказочно сладкой близости, освещенной мерцающим огоньком лампады.
Как же восхитительно прекрасно дарованное нам Господом таинство продолжения рода!
Впрочем, понести еще одного малыша, пока женщина кормит, практически невозможно – по крайней мере, месяцев до шести точно. Поэтому пока мы просто жадно наслаждаемся друг другом… Когда это возможно.
Удивительная это штука – большие посты и постные дни. У подавляющего большинства моих современников постящиеся люди вызывают лишь снисходительные усмешки, а супружеский пост – и вовсе скабрезные шутки. Но не все так однозначно, как кажется на первый взгляд.
На самом деле Церковь во время поста призывает к посильному воздержанию (обязательному перед причастием), но отнюдь не запрещает близость в принципе. Понятное дело, что, к примеру, после разлуки, вызванной теми или иными причинами, супругам воспрещать быть друг с другом просто глупо. А порой бывает и так, что долгий, длительный пост вроде Рождественского и Великого порождает такую страсть, что лучше притушить ее супружеской близостью, чем изводить томящегося мужа (или жену) воздержанием… Но, естественно, не в первую неделю Великого поста и не в Страстную седьмицу – и, конечно, не в канун двунадесятых праздников вроде Воскресения Христова или Рождества.
Но вот что я скажу по личному опыту. Когда я вернулся из Булгара, мы с женой несколько дней не отрывались друг от друга. Однако чем чаще между нами случалась близость, тем более блеклой на эмоции и ощущения она казалась. И когда на следующей седьмице Ростислава попросила все же выдержать пост вечером вторника и четверга, я вдруг обратил внимание, что короткое воздержание возвращает близости былой накал чувств.
А ведь длинные посты, как видно, и вовсе делают ее необыкновенно желанной и практически столь же яркой на эмоции, словно и в первый раз. Заодно тренируя и силу воли…
И хотя я прекрасно понимаю, что измены и следующие за ними разводы случаются по совершенно разным причинам, все же, как мне видится, это происходит чаще всего из-за пресыщения супругов друг другом. Этим же пресыщением можно объяснить и то, что супруги привносят в свою жизнь всяческие извращения – когда безобидные с виду, вроде «неестественной близости» (хотя такой грех, к примеру, может стать причиной бесплодия) или покупок всяких там «игрушек». И до откровенно страшных грехов, кои совершают так называемые «свингеры», одним махом разрушая всю духовную жизнь супругов и все настоящие чувства.
Собственно, измена, в какую форму она бы ни была облечена, по сути своей аннулирует брак. Именно измена является первым и главным условием для развенчивания – иными словами, впав в грех блуда, один из супругов в буквальном смысле разрушает брак, подорвав духовный фундамент супружества, изначально строящегося на любви.
Тем-то и хорош пост, что за время его муж и жена успевают очень сильно друг по другу соскучиться. А это, по сути, возвращает их отношения на тот этап, когда будущие супруги только встречались, и еще ни разу не успели побыть вместе – а только мечтали о том, не гася, а лишь разжигая страсть долгими поцелуями и объятьями.
А ведь я еще не говорил о духовной составляющей поста, самой главной и важной! И к слову, на Руси в пост многие причащаются едва ли не каждую седьмицу, или хотя бы через одну… Еще не сказал я и про общую полезность поста для очистки организма, что признают даже мои современники. Правда, из-за этого многие начинают воспринимать пост лишь как своеобразную диету.
Что еще ярко отпечатывается в памяти, о чем хочется рассказать, когда говоришь о семейной жизни? От созерцания общения матери и младенца я просто млею – но так же увлеченно играть с малышом у меня не получается. Впрочем, сейчас я рад и тому, что беря сына на руки, я не вызываю его негодующих криков и слез. Я безумно рад его первым улыбкам – именно в мгновения нашего с ним общения. Пробовал и я по-своему играть с младенцем – так, например, шел ладонью к его пяточкам на указательном и среднем пальцах, приговаривая про «рогатую козу», а после щекотал, дожидаясь первой улыбки и радостного агуканья. Потом сын начинает пяточку убирать – а после вновь подает, мол, щекочи еще.
Еще в память врезалось, как я целую младенчика в пухлые щечки, и как он каждый раз открывает рот в широкой улыбке, а потом уже и тянется с открытым ртом навстречу мне. То ли поцеловать в ответ хочет, то ли съесть надоедливого папаньку. Или же, когда мамка отошла, и я остался с Севкой один, а он вознамерился заплакать, я начал аккуратно дуть ему в лицо. Он раз отвернулся, два, три – а потом уже и с улыбкой, и вновь понятно, что он играет со мной. А после малыш и сам забавно надул щечки и попытался дунуть в ответ, заплевав неосторожно приблизившегося папку.
О чем еще бы я рассказал на страницах книги? Сам не знаю. Конечно, в супружестве уже нет той загадки, интриги, волнения чувств и томящей душу неопределенности, кои так легко описать в любовных романах. Конечно, когда ты живешь рядом со своей женой, помимо ярких эмоций есть и много быта – и детских коликов, и ночного плача малютки, и плохого настроения невыспавшейся, уставшей жены. Это перед тем, как пожениться, влюбленные зачастую проводят вместе только досуг, стараясь именно отдохнуть поярче и поинтереснее. А тут, как ни крути – совместная жизнь.