Czytaj książkę: «Жар твоих объятий. Легенда о запретной любви»

Посвящается тем, кто боится любить, но всё равно делает этот шаг в пропасть.

Глава 1. Тот, кто выжил

В тот год зима пришла рано.

Она выползла из северных болот промозглым туманом, ударила первыми заморозками по ещё не опавшей листве и посеребрила траву на полянах таким жёстким инеем, что он хрустел под ногами, как битое стекло. Лес замер в тревожном ожидании, притихший и настороженный. Даже старые ели, вечно шумящие даже в безветрие, словно придержали свои колючие лапы, боясь выдать чужое присутствие.

Веда стояла на крыльце своей сторожки и смотрела, как низкое, негреющее солнце пытается пробиться сквозь свинцовую пелену облаков. Она любила это время. Любила, когда мир вокруг замирает, когда запахи становятся резче, а звуки – обманчивее. В такие дни лес говорил с ней громче обычного.

– Тихо сегодня, – прошептала она, поправляя сползший с плеч шерстяной платок. – Спите.

В ответ ей откликнулся лишь одинокий вороний грай, далекий и надрывный.

Веда зябко повела плечами. Ей не было холодно – кровь у ведьм всегда горячая, мать говорила, что это пламя рода греет изнутри. Но озноб, идущий откуда-то изнутри, из самого нутра, она чувствовала постоянно. Он поселился в ней семнадцать лет назад, в ту ночь, когда небо над домом полыхало алым, а мамин крик расколол тишину на «до» и «после».

– Никому не отдавай сердце, Веденея! – кричала мать, в последний раз сжимая её маленькую ладошку. – Поклянись! Поклянись, что не полюбишь! Иначе – смерть!

Она сдержала клятву.

Семнадцать лет. Шесть тысяч двести пять дней. Ни одного вздоха, ни одного биения сердца, обращённого к мужчине. Деревенские парни, что по глупости пытались заглядываться на «лесную лекарку», быстро переставали это делать. Стоило кому-то из них приблизиться слишком близко, проявить излишнюю симпатию, как Веда чувствовала этот проклятый зуд в кончиках пальцев – сигнал. Предупреждение магии: «Этот умрёт. Отойди. Не смей».

Она привыкла. Привыкла спать одна в холоде, привыкла отводить взгляд, привыкла к вечному, ноющему одиночеству, которое стало её вторым «я». Здесь, в глубине леса, в сторожке, доставшейся от матери, она была в безопасности. Здесь её никто не трогал.

День выдался хлопотным. Веда собрала последние целебные коренья, пополнила запасы сушеницы и уже собиралась растопить печь, когда ветер переменился.

Она замерла с охапкой дров в руках.

Ветер принёс запах. Чужой. Металлический и сладковатый – так пахнет свежая кровь, смешанная с болотной тиной.

Веда насторожилась, прикрыв глаза, прислушиваясь к лесу. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина. Даже вороны замолчали. А потом где-то далеко, со стороны Топяного болота, хрустнула ветка. И ещё одна.

Кто-то шёл. Тяжело, не скрываясь, спотыкаясь и падая.

Разум кричал: «Не ходи. Не смей. Это может быть ловушка. Охотники всё ещё ищут ведьм». Но ноги уже несли её вперёд, в сумерки, навстречу этому запаху крови. Она была ведуньей. Помогать – было у неё в крови.

Она нашла его у старого замшелого валуна, того самого, который местные называли «Плакун-камнем». Мужчина лежал ничком, наполовину в холодной воде, и не шевелился. Его одежда – добротный тёмный плащ, сапоги из хорошей кожи – была изодрана в клочья, будто его драли дикие звери. Или люди.

Веда бесшумно приблизилась. Сердце колотилось где-то в горле, но руки, вопреки страху, уже потянулись к незнакомцу. Она перевернула его на спину и едва сдержала крик.

Он был красив. Даже сейчас, с бледным, как снег, лицом, с запёкшейся кровью на губах и глубокой раной на боку. Чёрные, как смоль, волосы прилипли к высокому лбу, резкие скулы заострились, а длинные ресницы отбрасывали тени на осунувшиеся щёки. Он был чужим. Не из её леса, не из её мира.

Она наклонилась ниже, проверяя дыхание, и тут же отдёрнула руку, словно обожглась.

Пальцы покалывало.

Тот самый зуд. Предупреждение.

– Нет… – выдохнула она, в ужасе глядя на свою ладонь. – Только не это. Ты не можешь… ты чужой…

Она ждала, что чувство усилится, станет невыносимым, как бывало всегда. Но оно… замерло. Дрожало на грани восприятия, зудело, но не переходило в агонию. Будто магия не знала, как реагировать.

Веда замерла, боясь пошевелиться. Потом, повинуясь безотчётному порыву, снова коснулась его щеки. Кожа была холодной, но живой. И покалывание оставалось прежним – слабым, нерешительным. Не смертельным.

– Кто ты такой? – прошептала она, вглядываясь в его бледное лицо.

Ответа не было.

Пришлось тащить его на себе. Он был тяжёлым, как мешок с камнями, но Веда не привыкла жалеть себя. Она волокла его по мху и пожухлой траве, оставляя за собой кровавый след, и всё время прислушивалась к себе. К своим пальцам, лежащим на его груди. К своему сердцу, которое почему-то билось быстрее обычного.

Она внесла его в сторожку, свалила на лавку у печи и только тогда позволила себе перевести дух. Свет очага осветил его лицо. Она стащила с него изодранный плащ, разрезала рубаху, чтобы добраться до раны, и замерла.

На груди, чуть ниже левой ключицы, прямо над сердцем, у него был шрам. Старый, заживший много лет назад, но отчётливый. Шрам в форме полумесяца.

Такой шрам оставляет только один клинок в мире – тот, что висел когда-то на поясе её отца. Отца, которого она никогда не знала. Отца, погибшего в ту же ночь, что и мать, защищая их дом.

Дрова в печи громко треснули, выплёвывая сноп искр. Веда отшатнулась, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать.

– Нет, – выдохнула она сквозь пальцы. – Этого не может быть.

Незнакомец на лавке застонал, дёрнулся и на мгновение приоткрыл глаза. В тусклом свете очага она увидела их цвет – глубокий, тёмно-синий, как грозовое небо перед бурей. Он посмотрел на неё мутным, невидящим взглядом, шевельнул губами, будто пытаясь что-то сказать, и снова провалился в беспамятство.

А Веда всё стояла над ним, сжимая в руке ножницы, которыми только что разрезала его рубаху, и чувствовала, как мир рушится у неё под ногами.

Проклятие молчало. Но прошлое, тяжёлое и кровавое, только начинало свой разбег.

Она посмотрела на свои дрожащие пальцы. Покалывание почти исчезло. А вместе с ним уходил и тот ледяной озноб, что жил в ней семнадцать лет.

Ей стало тепло. Впервые – по-настоящему тепло.

И это было страшнее любого проклятия.

Глава 2. Чужой

Всю ночь Веда просидела у печи, не смыкая глаз.

Огонь тихо потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены, а она смотрела на незнакомца и пыталась унять дрожь в руках. Не от холода – в сторожке было жарко натоплено. От того странного, незнакомого чувства, что поселилось под ребрами с той минуты, как она коснулась его щеки.

Он метался в беспамятстве.

– Нет… – хрипел он, сжимая побелевшими пальцами край лавки. – Не надо… Прочь…

Веда тут же оказывалась рядом, прижимала прохладную ладонь к его пылающему лбу, шептала что-то успокаивающее, как делала для раненых зверей, что иногда попадали к ней в руки. Но он был не зверем. Он был мужчиной. И это меняло всё.

К рассвету жар спал.

Он задышал ровнее, глубже, и Веда наконец позволила себе выдохнуть. Раны на боку оказались глубокими, но чистыми – никакой гнили, никакой скверны. Кто-то хотел его убить, но делал это клинком, а не отравой. Странно. Обычно в этих лесах убивают иначе.

Она подбросила дров в печь, сварила снадобье из ивовой коры и сон-травы и снова опустилась на табурет рядом с лавкой. Теперь, когда страх за его жизнь отступил, можно было рассмотреть его спокойно.

Высокий. Широкоплечий. Даже сейчас, обессиленный и бледный, он внушал опасение – слишком мощные руки, слишком жесткая линия челюсти. Кожу на костяшках содрал, будто кому-то въехал по зубам. Ладони в мозолях – не крестьянских, не от сохи и топора. Других. Такие мозоли бывают у тех, кто много лет держит меч.

Веда перевела взгляд на его лицо и поймала себя на том, что рассматривает его дольше, чем следовало бы.

Тёмные брови вразлет, резкие скулы, глубокие складки у губ. Возраст его она определить не могла – могло быть тридцать, а могло и все сорок. Времени он не щадил. Но даже сейчас, израненный и чужой, он казался ей… правильным. Будто сама природа вырезала эти черты с особой тщательностью, зная, что однажды она будет на него смотреть.

– Дура, – шепнула она себе. – Старая дура.

Она протянула руку, чтобы поправить сползшую с его груди льняную тряпицу, и снова замерла.

Шрам.

Полумесяц.

Отец погиб, когда ей было три года. Она почти не помнила его лица, только руки – большие, тёплые, пахнущие железом и лесом. И клинок. Тот самый клинок, что висел у него на поясе, с рукоятью, инкрустированной лунным камнем. Мать рассказывала, что клинок этот был особенным – заговорённым, разящим нечисть наповал. И что лезвие его оставляло раны, которые не заживали годами, а шрамы – навсегда.

Этот шрам зажил. Но остался. И форма его не оставляла сомнений – такой след мог оставить только тот клинок.

– Кто ты? – прошептала Веда, вглядываясь в его лицо. – И почему проклятие молчит?

Ответа не было.

Она задремала под утро, прямо сидя на табурете, прислонившись спиной к тёплой печной стене. Проснулась оттого, что кто-то смотрел на неё.

Веда открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

Он лежал неподвижно, не меняя позы, но глаза его – эти тёмно-синие, грозовые глаза – были открыты и смотрели на неё в упор. Взгляд тяжёлый, цепкий, оценивающий. Таким взглядом смотрят звери из засады, прикидывая, опасен ли ты и стоит ли нападать.

– Ты… – хрипло выдохнул он, и голос его оказался низким, глубоким, с хрипотцой, от которой по спине Веды пробежали мурашки. – Кто ты?

– А ты? – ответила она вопросом на вопрос, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем было на самом деле.

Он моргнул. Попытался приподняться, но тут же зашипел от боли и упал обратно на лавку.

– Лежи, – приказала Веда. – Рана глубокая, я едва заштопала. Если разойдётся швы, помрёшь прямо здесь, а мне потом полы от крови отмывать.

Он усмехнулся – одними уголками губ, без веселья.

– Заботливая.

– Расчётливая. Я не для того тебя из болота тащила, чтобы ты тут подох.

Повисло молчание. Он рассматривал её, она – его. В сторожке было тихо, только дрова потрескивали да где-то за стеной посвистывал ветер.

– Я ничего не помню, – сказал он вдруг.

– Что?

– Как меня зовут. Откуда я. Что со мной случилось. – Он нахмурился, и складка между бровей стала глубже. – Я помню лес. Холод. И… боль. А потом ты.

Веда вскинула бровь:

– Удобно.

– Что?

– Ничего не помнишь. Ни имени, ни рода. Может, ты беглый каторжник. Может, убийца. А может, и то и другое сразу.

– Может быть, – спокойно согласился он. – Но убивать тебя прямо сейчас я не в силах, так что можешь не бояться.

– Я не боюсь, – соврала Веда и отвернулась к печи, чтобы он не видел её лица.

Она зачерпнула ковшом горячий отвар, налила в глиняную кружку и сунула ему в руки.

– Пей. Это от лихорадки.

Он послушно сделал глоток, поморщился – отвар был горьким, – но выпил всё до дна.

– Спасибо.

Веда кивнула, принимая пустую кружку. Их пальцы соприкоснулись на мгновение, и она отдёрнула руку быстрее, чем следовало. Он заметил.

– Я тебя пугаю?

– Нет.

– Тогда почему ты дрожишь?

Она прижала руку к груди и с удивлением поняла, что он прав. Пальцы дрожали. И покалывания в них не было. Совсем.

– Холодно, – буркнула она. – Я всю ночь у печи просидела, устала.

Он смотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то странное – будто он видел её насквозь, будто знал про неё больше, чем она сама.

– Я помню кое-что ещё, – сказал он тихо. – Лицо. Женское. Очень красивое. Оно склонялось надо мной, когда было темно. И было тепло.

Веда почувствовала, как щёки заливает краска.

– Тебе показалось. Это лихорадка.

– Нет, – он покачал головой, не сводя с неё глаз. – Не показалось. Это была ты.

Она резко встала, едва не опрокинув табурет.

– Мне нужно за дровами.

– На улице ночь, – усмехнулся он, кивнув на затянутое инеем окно, за которым действительно было темно.

– Тем лучше. Дрова от этого не портятся.

Она выскочила на крыльцо, впустив в сторожку клуб морозного пара, и прикрыла за собой дверь. Прислонилась спиной к косяку, закрыла глаза и попыталась успокоить бешено колотящееся сердце.

Что с ней творится?

Семнадцать лет она жила как во льду. Ни вздоха, ни взгляда, ни единой мысли о мужчине. А сейчас – сейчас она готова была стоять здесь, на морозе, всю ночь, лишь бы не возвращаться в тепло, где он лежит и смотрит на неё этими своими глазами.

И проклятие молчит.

Почему?

Она посмотрела на свои руки. Ни зуда. Ни покалывания. Только лёгкое тепло, разливающееся по венам, словно она выпила добрую чарку медовухи.

– Ты кто такой? – прошептала она в темноту, глядя на звёзды, холодные и равнодушные. – И что ты со мной делаешь?

Звёзды молчали. Только ветер завывал в трубе, да где-то далеко, на болоте, ухал филин.

Она вернулась в сторожку через полчаса, когда окончательно замёрзла. Он лежал с закрытыми глазами, и Веда сначала подумала, что он уснул. Но когда она подошла к печи погреть руки, он заговорил:

– Ты так и не сказала, как тебя зовут.

Она замерла.

– Веда.

– Красивое имя. – Он открыл глаза. В полумраке они казались почти чёрными. – А я?

– Что – я?

– Как мне тебя называть? У меня нет имени.

Веда помолчала, потом взяла с полки чистую тряпицу и принялась менять повязку на его ране, стараясь не смотреть ему в лицо.

– Ты похож на северный ветер, – сказала она тихо. – Такой же холодный и дикий. Буду звать тебя Северьяном.

Он улыбнулся – впервые по-настоящему, тепло, и от этой улыбки у неё снова перехватило дыхание.

– Северьян. Мне нравится. – Он помолчал. – Спасибо тебе, Веда.

– За что?

– За то, что не дала мне умереть. И за имя.

Она кивнула, пряча взгляд.

– Спи. Завтра будет трудный день.

– Почему?

– Потому что послезавтра я выгоню тебя вон.

Он усмехнулся, но ничего не ответил. Только закрыл глаза и почти сразу провалился в сон – на этот раз спокойный, без метаний.

Веда долго сидела рядом, глядя на его лицо, освещённое огнём. И впервые за семнадцать лет позволила себе помечтать.

О том, как было бы, если бы он остался.

О том, как было бы, если бы она могла любить.

А за окном выла вьюга, заметая следы, ведущие к сторожке, и никто из них не знал, что эта ночь – последняя тихая ночь в их жизни.

Глава 3. След на снегу

Утро встретило их стужей.

Веда проснулась от холода – печь прогорела, и в сторожке стоял тот особый, пронизывающий озноб, который бывает только перед рассветом. Она зябко повела плечами, кутаясь в шерстяное одеяло, и тут же вспомнила.

Он здесь.

Северьян.

Она села на лежанке и посмотрела в сторону лавки. Он спал, отвернувшись к стене, и тяжелое одеяло вздымалось от ровного дыхания. Жив. Ещё жив. И проклятие всё так же молчит.

Веда осторожно, стараясь не шуметь, встала, накинула платок и принялась растапливать печь заново. Руки делали привычное дело сами, а мысли кружились вокруг одного – шрама на его груди.

Отец.

Она почти ничего не знала о нём. Мать не любила говорить о прошлом, а когда Веда, будучи совсем девчонкой, приставала с расспросами, только качала головой и шептала: «Потом, доченька. Когда-нибудь потом». Но «потом» не случилось – мать погибла в ту ночь, забрав тайны с собой в могилу.

Остался только клинок. Она спрятала его тогда, семнадцать лет назад, в тайнике под половицами, куда никто никогда не заглядывал. И ни разу не доставала – слишком тяжело было смотреть на лунный камень в рукояти, слишком больно.

Может, пора?

Веда покосилась на спящего Северьяна и покачала головой. Нет. Рано. Сначала надо понять, кто он и откуда у него этот шрам. Может, всё это случайность. Может, таких клинков было много.

А может, и нет.

Она поставила чугунок с водой на огонь и вышла на крыльцо – проверить ловушки, поставленные вчера на зайцев. Мороз обжёг лицо, выбил слезу из глаз. Лес стоял белый, искрящийся, недвижимый. Красиво до дрожи.

Она сделала несколько шагов от крыльца и замерла.

Следы.

Чужие следы на снегу. Много следов – цепочка, ведущая от опушки к её дому. И не сегодняшние – вчерашние, чуть припорошенные ночным снегопадом, но всё ещё отчётливые.

Веда присела на корточки, рассматривая отпечатки. Мужские сапоги. Добротные, с подковками на каблуках – такие носят не крестьяне и не охотники. Такие носят те, кто привык к долгим переходам по камню и грязи. Военные? Или…

Она выпрямилась и посмотрела в сторону леса. Вчера она нашла Северьяна у Плакун-камня, далеко отсюда. Если эти следы вели к её дому, значит, кто-то шёл именно сюда. И шёл не случайно.

Сердце тревожно ёкнуло.

Охотники.

Она много лет боялась этого дня. Боялась, что однажды они придут – те, кто убил её мать, те, кто охотится на ведьм по всему королевству. Она думала, что спряталась достаточно глубоко, что лес защитит, что болота не пропустят чужих. Но следы на снегу говорили об обратном.

Кто-то знал, где она живёт.

Кто-то шёл к ней.

Веда быстро, насколько позволял глубокий снег, обошла дом по кругу. Следы вели от опушки к крыльцу, потом назад, в лес. Но не одни – их было несколько. Трое, maybe четверо. Они не стали ломиться в дом. Они просто пришли, посмотрели и ушли.

Или не ушли?

Она вгляделась в кромку леса. Тишина. Ни движения, ни звука. Только снег искрится на солнце, только где-то далеко стучит дятел.

Веда вернулась в сторожку, тщательно притворив дверь и задвинув тяжёлый засов. Северьян уже не спал – сидел на лавке, придерживая рукой повязку на боку, и смотрел на неё.

– Что случилось?

– Ничего, – слишком быстро ответила она. – Спи.

– Я уже выспался. – Он поморщился, меняя позу. – И врать ты не умеешь. Что там?

Веда помолчала, потом подошла к окну и выглянула в щёлку между ставнями.

– Следы. Много следов. Вчерашние.

– Чьи?

– Не знаю. Но идут от леса к дому. И обратно.

Он напрягся. Даже сквозь бледность и слабость это было заметно – как камень под кожей, как сталь, спрятанная в ножны.

– Ко мне?

– Не знаю. Может, к тебе. А может, ко мне.

Он помолчал, потом спросил тихо:

– Кому ты нужна, Веда?

Вопрос повис в воздухе. Она обернулась и посмотрела на него в упор. Сказать правду? Не сказать? Он чужой. Опасный. С шрамом от отцовского клинка на груди. Но проклятие молчит, и это меняет всё.

– Мою мать убили, – сказала она наконец. – Давно. Семнадцать лет назад. Те, кто охотится на таких, как мы.

– На таких, как вы?

– На ведьм, – выдохнула она. – Я ведьма, Северьян. И если те, кто оставил следы, – охотники, значит, они наконец меня нашли.

Он смотрел на неё долго, очень долго. И в глазах его было что-то странное – не страх, не отвращение, а… узнавание? Будто он давно ждал этих слов.

– Ты не боишься? – спросила она тихо. – Большинство боятся.

– Я видел много такого, чего стоит бояться больше, – ответил он. – Ведьмы – не самое страшное.

– А что самое страшное?

Он усмельнулся, и усмешка вышла горькой.

– Люди.

Она не нашлась что ответить. Отвернулась к окну, снова выглянула в щель. Лес молчал.

– Они могут вернуться, – сказала она. – Сегодня. Завтра. Когда захотят.

– Тогда нам нужно уходить.

– Нам? – она резко обернулась. – Тебе какое дело? Ты чужой здесь. Ты ничего не помнишь. Ты мог бы уйти и забыть, что видел меня.

Он поднялся с лавки, пошатнулся, ухватился за стену. Лицо его побледнело ещё сильнее, но в глазах горел упрямый огонь.

– Ты спасла мне жизнь, – сказал он. – Я не из тех, кто забывает такие вещи. И потом…

– Что – потом?

– Я чувствую, – он помолчал, подбирая слова, – что мы связаны. Не знаю как. Но связаны. Ты чувствуешь то же самое?

Она хотела ответить «нет». Хотела засмеяться, отшутиться, выставить его вон, пока не поздно. Но проклятие молчало, и в груди разливалось тепло, и она вдруг поняла, что не хочет врать.

– Чувствую, – прошептала она. – И это меня пугает.

Он кивнул, будто ждал этого ответа.

– Тогда решено. Мы уходим вместе.

– Ты не дойдёшь. У тебя рана.

– Дойду. Или умру по дороге. Но здесь оставаться нельзя.

Веда посмотрела на него, на его бледное лицо, на руку, судорожно сжимающую край стола, и поняла, что он прав. Охотники вернутся. Может, сегодня. Может, завтра. Но они вернутся, и тогда ей не выжить. А с ним… с ним, может быть, и получится.

– Хорошо, – сказала она твёрдо. – Уходим. Но сначала я кое-что покажу тебе.

Она подошла к тому месту, где под половицами был тайник, отодвинула тяжёлый половик и нажала на доску. Та со скрипом поддалась, открывая тёмное углубление.

– Что там? – спросил Северьян.

– Ответы. Или новые вопросы. Смотря как посмотреть.

Она достала свёрток – тяжёлый, в промасленной тряпице, и положила на стол. Развернула.

Клинок блеснул в свете огня. Длинный, чуть изогнутый, с вытертой до блеска рукоятью, в которую был вправлен мутно-белый лунный камень. Лезвие было чистым – годы хранения не оставили на нём ржавчины, только тёмные разводы, похожие на застарелую кровь.

Северьян смотрел на клинок, и лицо его менялось. Краска схлынула с него полностью, глаза расширились, руки задрожали.

– Где ты это взяла? – спросил он хрипло.

– Это отца. Он погиб, когда мне было три года. А что?

Он молчал долго, очень долго. Потом медленно, будто во сне, расстегнул ворот рубахи и обнажил грудь.

Шрам. Полумесяц.

– Я вспомнил, – сказал он тихо. – Не всё. Но это… – он коснулся шрама дрожащей рукой, – это оставил такой же клинок. Я помню удар. Помню боль. И лицо… лицо мужчины, который ударил.

– Моего отца? – выдохнула Веда.

– Не знаю. Может быть. – Он поднял на неё глаза, и в них плескалась такая мука, что у неё сердце сжалось. – Значит, если это правда… твой отек хотел меня убить.

Тишина в сторожке стала плотной, как вода. Веда смотрела на него, на клинок в своих руках, и не знала, что думать.

Семнадцать лет она хранила это оружие как память об отце, которого не знала. А теперь выясняется, что оно, возможно, связано с этим человеком. С тем, кого проклятие пропустило. С тем, от кого тепло разливается по телу.

– Я ничего не понимаю, – прошептала она. – Совсем ничего.

– Я тоже, – ответил Северьян. – Но есть кто-то, кто знает. Те, кто оставил следы на снегу. Мы должны их найти.

– Или они найдут нас, – горько усмехнулась Веда.

Она завернула клинок обратно в тряпицу и сунула за пояс. Потом достала из сундука тёплые вещи, мешок с сухарями, сушёное мясо, снадобья.

– Одевайся, – сказала она. – Выходим через час.

Северьян кивнул и начал натягивать сапоги, морщась от боли. Веда подошла к окну, в последний раз оглядывая сторожку – своё убежище на семнадцать лет. Странно, но ей не было жаль. Словно она знала всегда, что однажды придётся уйти.

– Веда, – позвал он тихо.

Она обернулась.

– Что бы ни случилось… я рад, что ты нашла меня там, в лесу.

Она хотела ответить что-то резкое, как всегда, но вместо этого улыбнулась – впервые за много лет.

– Я тоже, Северьян. Я тоже.

За окном завыл ветер, срывая снег с ветвей, и где-то далеко, на краю леса, закаркали вороны. Чужие вороны. Предупреждающие.

Они уходили. Но прошлое, тяжёлое и кровавое, шло за ними по пятам.