Przejdź do audiobooka
Окончание доклада (конечно, не того, что вы только что прочитали, а его обезличенной академической версии, дополненной историческими, критическими и текстологическими ремарками, предназначенными всем слушателям) было встречено сдержанными аплодисментами, скорее вежливыми, чем восторженными. Прямо скажем, весьма короткими аплодисментами: публика хотела поскорее услышать Дитера Хорландера, выступавшего следующим.
Однако те, кто ожидал от профессора чего-то нового – открытия, недавнего озарения, неожиданной филологической интерпретации гомеровских текстов, – остались разочарованны. Видимо, прославленный пожилой мэтр решил не прилагать особенных усилий ради малозначимой летней конференции, а потому попросту «конвертировал» в доклад собственную статью о сошествии Одиссея в Аид в XI песни «Одиссеи». Будучи истинным джентльменом, профессор начал с того, что процитировал недавний пассаж Ады о тени Антиклеи, указав, однако, что Одиссей настолько любил мать, что трижды тщетно пытался ее обнять. Затем он вернулся к фигуре Ахилла, который не проявил радости, услышав лесть гостя. Стоило ли при жизни быть самым могучим из героев, почитаемым товарищами наравне с богами, чтобы, умерев, стать во тьме царем мертвецов? Он предпочитает быть голодным батраком у безнадельного бедняка, но живым, прозябать в нищете и безвестности, изможденным и голодным, зато согретым солнцем.
Произнеся это, Хорландер поежился, словно от внезапного озноба, и обхватил грудь руками, как бы согревая замерзшие ребра. «А он действительно постарел, – подумала Ада с сожалением. – Понимает, что уже одной ногой в могиле, и сочувствует погибшим героям больше, чем их гостю».
Было в удрученном лице Хорландера, дряблом, усталом, морщинистом, нечто отталкивающее: нижние веки давно потеряли тонус и обвисли, обнажив белесую слизистую. Впрочем, немногим лучше был и язык, который старик беспрестанно высовывал, стараясь слизнуть капельки слюны, возникавшие в уголках губ и тонкими струйками стекавшие к подбородку. Руки покрывали бурые пятна, шея мятой серой тряпкой торчала из воротника. Он внушал глубочайшую жалость и вместе с тем отвращение.
Ада задумалась, чувствуют ли прочие собравшиеся что-то подобное. Вот Эстелла, например, – она так молода и свежа, будто только что из душа. Вся такая живая, трепетная; сквозь полупрозрачную кожу видна пульсирующая на горле синяя жилка.
Доклад Хорландера, казалось, подходил к концу. Он говорил о ритуале насыщения мертвых кровью, необходимом, чтобы восстановить их сознание и память, заставить вспомнить и узнать вопрошающего. Поистине ужасная картина: Одиссей с двумя спутниками на краю ямы, наполненной кровью зарезанных жертв, черных овцы и барана. Трое живых, размахивая мечами, сдерживают натиск толпы бледных теней, желающих насытиться и вопящих от нетерпения. Но даже собственной матери Одиссей не дал утолить жажду, пока не явился Тиресий, чтобы рассказать о будущем и о том, суждено ли ему вернуться домой.
Напившись, прорицатель, по подбородку которого еще стекали струйки крови, предсказал все дальнейшие приключения героя, включая финальный триумф и старость на сонной Итаке: «В конце концов ты, Одиссей, в старости светлой спокойно умрешь, окруженный всеобщим счастьем народов твоих»[30].
И тут Хорландер, понизивший на последних словах голос до гипнотического монотонного шепота, почти растворившегося в тишине, вдруг вскочил, будто поднявшаяся на дыбы лошадь, яростно бьющая копытами в воздухе, и срывающимся голосом прокричал слова Данте о другом Одиссее, Улиссе средневековой некюйи, не принявшем безбедной старости и спокойной смерти: вернувшись, он, по-прежнему полный жара, когда-то заставившего молодого мужа и отца отплыть к побережью Трои, снова покинул родину ради неизвестности «морского простора».
Раздался гром аплодисментов. На мгновение показалось, что старик-профессор снова молод и полон энергии, словно паруса его корабля наполнил внезапный порыв ветра.
Но лишь на мгновение. Потом он, взмокший от пота и полностью вымотанный, буквально рухнул на стул. Подбежавшая медсестра вытерла ему лоб и увела на улицу. В жестах женщины было что-то ужасно интимное, непрофессиональное, какая-то наглая, почти эротическая ласка, которую Ада наблюдала, трепеща от удивления и отвращения. Может, он, словно Жиль де Ре, пьет детскую кровь?.. «Ужас какой!» – подумала она и вдруг почувствовала, что сама нестерпимо хочет крови, молодой крови и упругой плоти, вздувшихся мышц, свежего дыхания, сильных ног, которые можно обхватить бедрами… Сильных и грациозных, как у фавна, попавшегося ей в парке. Ее обуяли жажда и голод до молодого тела, способного стать ей щитом и спасти от «учтивого спокойствия» смерти.
Но, выйдя из зала заседаний, Ада обнаружила, что до ужина целый час, и решила прогуляться по окрестностям. В городе она еще ничего не видела и мало что знала: ее университетская деятельность в Англии, как правило, ограничивалась Оксфордом.
Район кишел магазинчиками студенческой книги, но попадались и лавки, торговавшие газетами или туристическими безделушками. Завешанные плакатами витрины, фотографии старой доброй королевы-матери, постеры с репродукциями известных картин (в основном прерафаэлитов) – время здесь будто остановилось, думала Ада. «Словно я по-прежнему та восемнадцатилетняя девчонка, что дрожала от переполнявших ее эмоций, читая “На маяк”[31], и чувствовала себя бунтаркой, осмелившись обсуждать с дядей Танкреди скандальный роман Форстера “Морис”»[32].
Купив в одной из первых своих поездок в Англию репродукцию «Древа прощения» сэра Эдварда Берн-Джонса, которая на долгие годы прописалась у нее в комнате, Ада всякий раз восхищенно глядела на печального мускулистого Демофонта, безвольно поникшего в объятиях превратившейся в миндальное дерево девушки – та напоминала ей о боярышнике-Сильвии из «Волшебства для Мэриголд». Как только она обзавелась собственной квартирой, картина перекочевала на кухню и обосновалась напротив стола, по соседству со знаменитой фотографией мертвого Че Гевары: глаза широко раскрыты, на переднем плане огромные ступни, как у Христа Мантеньи[33]. Друзья, заходившие пообедать, возмущались: «Только аппетит портит». В ней же это фото пробуждало чувство вины: как и Че, Ада выросла в буржуазной семье, вот только бороться за новый мир у нее получалось плоховато. За это чувство она заплатила отсутствием аппетита, исхудав так, что джинсы падали с бедер, если не затянуть до отказа пояс.
Плакат с Че Геварой затерялся бог знает где во время многочисленных переездов. А вот Демофонт, другой, но все такой же красавец, печально глядел на нее с витрины, ожидая, пока его купит очередная наивная и полная иллюзий студентка-иностранка, какой когда-то была и сама Ада.
Чуть дальше светилась вывеска андеграундного кинотеатра. Афиши обещали «Это бомба» Нанни Моретти на языке оригинала – Ада посмотрела его сразу после премьеры и до сих пор хохотала, вспоминая это «тусуюсь, общаюсь с какими-то людьми, чем-то занимаюсь» – типичный портрет ее студентов. Или, может, ее собственный?
Она вдруг почувствовала, что скучает по Джулиано. Из колледжа за границу не позвонишь, но табличка на стойке регистрации гласила, что летом туристы могут воспользоваться мобильным переговорным пунктом в конце улицы.
Там стояла очередь: все операторы сгрудились вокруг смуглого паренька, который, видимо, их не понимал, но настоятельно протягивал свои монеты и листок с номером.
– Для тебя бесплатно, – вмешалась Ада, надеясь, что мальчишка – итальянец. Тот понял, хоть и оказался испанцем. – Ты сегодня тысячный клиент, повезло!
Но паренек, похоже, пришел по делу и случаем не воспользовался: говорил он мало, односложно, несмотря на то что разговор был бесплатным, и почти сразу же освободил кабинку.
Джулиано оказался дома: смотрел футбол по телевизору.
– Соскучился? – спросила Ада.
– Ни капельки, – рассмеявшись, ответил он. – Работы по горло.
– Тогда я не вернусь. Сбегу с каким-нибудь англичанином.
– Брось! Конечно, я по тебе скучаю. Изо всех сил стараюсь с этим бороться. А ты как? Уже выступала?
– Да, после обеда.
– И как прошло?
– Неплохо.
– А, хорошо, тогда еще созвонимся, – бросил он и повесил трубку. Наверное, хотел досмотреть матч.
В какую же банальщину скатились их отношения! Диалог – как в дешевом сериале, с досадой подумала Ада. С другой стороны, они уже пять лет вместе. И даже в самом начале их мало что связывало, не считая секса. Никакой всепобеждающей романтической страсти: «любовь двух реалистов», как выразилась Бегонья, подруга Ады из Сантандера, навещавшая их в Болонье. Может, из-за того, что каждый из них шел своим путем, строил собственную карьеру, у них и не было общих интересов. Детей тоже не было, хотя тут дело, возможно, не только в отсутствии желания, поскольку Ада не забеременела, даже когда по той или иной причине пренебрегала мерами предосторожности. В какой-то момент она вообще перестала пить таблетки, считая, что из-за них набрала вес и раздулась, словно воздушный шар, хотя почти не ела.
Вернувшись в колледж, она отправилась прямиком в трапезную. Дария, разумеется, до полуночи не объявится. Но из-за дальнего стола кивнула Эстелла, рядом с ней было несколько свободных мест. Перспектива ужинать вместе с шаманом, как теперь Ада про себя называла профессора Палевского, ее не привлекала, но отказать было бы слишком грубо, так что она взяла поднос и направилась к ним. Чтобы сесть, пришлось переставить подпертые стулом костыли.
Профессор сразу же бросился в бой:
– Не понравился мне ваш доклад. Не понимаю, чего вы, феминистки, хотите. Вечно выдумываете какие-то преследования и выставляете себя жертвами.
– Только не говорите, что в Античности женщинам так уж хорошо жилось.
– Прекрасно! Они всегда были в привилегированном положении. Никогда не замечали, что все провидицы были женского пола? В Дельфах, например, жила пифия, которая общалась с богом, и именно ее слова в случае войны определяли судьбу Греции.
– Она была всего лишь инструментом.
– Инструментом, да. Сидела себе на треножнике над трещиной в земле, соединяющей загробный мир с миром людей, вдыхала божественные испарения, сиречь дыхание Аполлона… Как античница, вы, конечно, знаете, каким отверстием тела она их поглощала. Вы, женщины, открыты снизу, потому так легко и общаетесь с миром духов.
«Вот ведь вульгарный тип, – подумала Ада. – И как только Эстелла его выносит?»
Но Эстелла лишь смущенно склонила голову и стала играть с кольцом, снятым со среднего пальца: катала его вокруг бокала, избегая хлебных крошек, будто от этого зависело что-то очень важное.
Аде не хотелось отвечать профессору: у нее не было настроения вступать в дискуссии. Она как раз подумывала закончить разговор резкой шуткой, как вдруг один из костылей с грохотом рухнул, привлекая к их троице внимание соседей.
– Может, это знак, что не стоит больше таскать с собой оба? – с некоторым облегчением спросила Эстелла, подняв костыль с пола. – После операции прошло уже больше полугода! Может, хватит и одного, профессор? Немного нагрузки вашей ноге не помешает.
– Сколько мудрости в этой юной служанке![34] – саркастически воскликнул Палевский. – Впрочем, разве она служанка? Она Антигона[35] бедняге Эдипу, калеке, кем стал я. – И, повернувшись к Аде, добавил: – Эта девушка полна всевозможных талантов и стоит гораздо больше, чем я ей плачу. Она ведь, знаете ли, необходима мне не только как медсестра и секретарь: я еще и исследую ее, использую в моих экспериментах…
Эстелла покраснела.
– Неправда! Хватит болтать ерунду! – воскликнула она, то ли умоляя, то ли настаивая, но апеллируя скорее к Аде, чем к профессору.
– Почему же ты не хочешь, чтобы я упомянул о самом важном твоем таланте? Эта девушка, дражайшая коллега, наделена даром. Я обнаружил его совершенно случайно и не устаю благодарить судьбу за бесконечно выгодную сделку, которую совершил, когда выбрал ее себе в помощницы.
– Мне не нравятся такие шутки. Прекратите. – Лицо Эстеллы вдруг приобрело мертвенно-бледный оттенок, в глазах появились злые искорки.
Но Палевский был не из тех, кого пугают эмоции. Не глядя на девушку, он, обращаясь к Аде, торжественно произнес:
– Она самый сильный и восприимчивый медиум, какого я только встречал на Западе, пусть и не желает этого признавать. Ей достаточно лишь раз взглянуть в глаза мертвеца, чтобы заставить его говорить. И завтра…
– Никакого завтра! Я вам не цирковой уродец! Мы же договорились, что… В общем, нет! Завтра я даже в зал не войду! Провожу вас до двери, а на кафедру забирайтесь как хотите, хоть с костылями, хоть без! – И от переполнявшей ее ярости девушка вдруг разрыдалась, беззвучно всхлипывая.
Ада смутилась.
– Сделаю себе кофе, – сказала она, поднимаясь и направляясь к столу с напитками.
Эстелла бросилась за ней:
– Не верьте ему, пожалуйста! Это неправда! Не верьте!
– Я и не думала ему верить! Ты же еще с утра сказала, что он чокнутый.
– Он мне заплатит только по возвращении в Лондон! Иначе я бы давно ушла!
– Ладно, давай-ка вытри слезы. Смотри, там есть десерты. Принеси профессору пудинга – может, он сбавит обороты?
Ужин закончился в молчании. Палевский, видимо, понял, что перегнул палку, и пытался поймать взгляд Эстеллы, чтобы помириться.
– Проводи меня до комнаты, – сказал он наконец, поднимаясь со стула. – Потом, если хочешь, можешь погулять в парке с профессором Бертран. Обещаю, завтра я ни слова о тебе не скажу и не заставлю участвовать в моем докладе. Можешь сидеть в зале или торчать снаружи, мне все равно, я ни о чем тебя просить не собираюсь.
Эстелла не отвечала. Она молча помогла Палевскому встать, подала ему костыли, сунула под мышку пухлую папку на завязках и лишь потом шепнула Аде:
– Простите, я очень устала. Надеюсь, в парке мы сможем прогуляться и завтра. А сейчас я пойду спать.
Переволновавшись, она даже забыла на столе свое кольцо. Когда Ада это заметила, девушка была уже далеко, и она решила за ней не бежать. Тоненький золотой ободок сворачивался в узел вокруг крошечной жемчужины – маленькой, но, насколько Ада могла судить, старинной. «Завтра верну», – подумала она, по археологической привычке взвесила колечко в руке и сунула во внутренний карман сумочки.
Спать не хотелось: увиденное совершенно выбило ее из колеи. Она не знала, кому верить. Неужели Эстелла действительно исполняет в экспериментах Палевского роль медиума? И как долго она этим занимается? Или это извращенное воображение профессора подсказало ему идею, для которой девушка не давала никакого повода?
Аде снова вспомнилась «Волшебная гора»: беззащитная, хрупкая Эстелла так походила на юную датчанку-туберкулезницу, медиума Элли Бранд, которая, вызывая покойного Иоахима, два с лишним часа, словно в родовых схватках, извивалась между ног Ганса Касторпа.
Она решила, что сон подождет. Может, Дария вернется наконец из своей экспедиции, и у них будет повод пошептаться и перемыть кому-нибудь косточки. Оставаясь вдвоем, они вечно над кем-то или над чем-то смеялись – Дария не выносила разговоров о кровожадных мертвецах и голосах с того света.
Из холла по соседству с трапезной слышался телевизор. Ада остановилась на пороге. Показывали классику Шлезингера, «Вдали от обезумевшей толпы», – когда-то нежно любимый ею фильм с участием замечательных актеров. Помнится, она смотрела его в кинотеатре «Аристон» вместе с Джулиано, и сцена, где Джулия Кристи – Батшеба собирает за общим столом своих работников, пастухов и фермеров, чтобы отобедать и спеть рождественские гимны, тронула ее до глубины души[36]. «Вот жизнь, какой у меня никогда не будет», – подумала она тогда.
– Что ты плачешь, глупышка? – сказал Джулиано, протягивая ей носовой платок. – Ты же читала роман, правда? Стало быть, знаешь, чем все кончится.
На экране влюбленный сержант Трой притворно нападал на Батшебу посреди цветущей долины. Он скакал вокруг нее, словно исполняя какой-то экзотический танец, размахивал палашом, почти задевая девушку, а в конце продемонстрировал, как остро тот заточен. Серьезное испытание нервов для персонажа, для режиссера, но в первую очередь – для актеров. Ада всегда питала слабость к Теренсу Стампу, как, впрочем, и к Пьеру Клеманти. Вот такие мужчины ей нравились: загадочные юные красавцы – полная противоположность Джулиано. И почему только она его выбрала?
В больших кожаных креслах перед телевизором сидели какие-то люди. Привыкнув к полумраку холла, Ада узнала Дитера Хорландера, нежно держащего за руку свою медсестру. На губах старика застыла глупая улыбка.
«И почему, спрашивается, меня так сильно отталкивает мысль, что они могут?..» – спросила себя Ада. В конце концов, ее собственная бабушка вышла замуж в восемнадцать за мужчину шестидесяти одного года от роду, а последнюю дочь родила еще десять лет спустя, когда мужу перевалило за семьдесят. Но мысли есть мысли, ничего с ними не поделаешь.
Выскользнув из холла, а потом из здания, Ада пересекла лужайку и направилась к Old Building, Старому корпусу, темневшему на фоне величественных деревьев в глубине парка. Прозрачное темно-синее небо словно сошло с картины Магритта. Корявые ветки дуба почти поймали полную луну. Запах цветов стал еще сильнее, чем утром, – теперь, казалось, пахли даже их стебли. «Сколько же вокруг никому не нужной красоты», – вздохнула Ада, внезапно озаботившись такой расточительностью.
В одном из окон на втором этаже Старого корпуса горел свет – похоже, в ванной. Неужели Дария вернулась?
Она открыла дверь и поднялась по темной лестнице. К счастью, на площадке было светло. Но стоило ей вооружиться ключом, как дверь в ванную распахнулась и появился мужчина. Так вот он какой, обитатель третьей комнаты: голый, если не считать обмотанного вокруг бедер полотенца, загадочный юный красавец. Может, утренний фавн из парка – или нет. Впрочем, какая разница? Он без тени улыбки взглянул ей в глаза, немного помолчал, а потом сказал с сильным акцентом (английский явно не был для него родным):
– Вы здесь живете.
Прозвучало это скорее как утверждение, чем как вопрос.
– Да, – ответила Ада.
Ни единого слова больше – ни в тот момент, ни позже. А на следующий день это и вовсе стало невозможным.
И без презерватива. У Ады его попросту не было, у него, может, и был, но в соседней комнате, а нахлынувшее желание оказалось столь безудержным, что у них просто не хватило сил ему сопротивляться.
«Мы же дверь не закрыли!» – вспомнила Ада во время короткой, но бурной прелюдии. Вдруг кто-нибудь войдет: Дария, вернувшаяся из поездки? Или, может, Джулиано, словно Супермен, прилетит из Болоньи с обнаженным клинком, готовым пронзить ее сердце? Божественная справедливость: пусть она и не замужем, но прелюбодействует, и сейчас молния, влетевшая в окно, превратит ее в горстку пепла.
И пусть, пусть входят!
Но никто не вошел даже тогда, когда она, намного позже своего юного любовника, наконец уснула.
А когда проснулась, комнату заливал утренний свет. Кровать опустела, и только пятна спермы на простыне, все еще влажной от пота, напоминали, что это был не сон.
Не прошло и получаса, как в комнату без стука ворвалась сгорающая от любопытства Дария: вернувшись поздно, почти на рассвете, и уже поднимаясь по лестнице, она увидела выскользнувшую из комнаты Ады тень, которая скрылась за третьей дверью.
– Ну, кто он? – нетерпеливо спросила она.
– Не знаю.
– Как это не знаешь?
– А вот так.
– Да ты совсем чокнулась! Надеюсь, он хотя бы надел спасательный жилет. – Так они, изображая крутых девчонок, в шутку называли презерватив.
– Нет. У нас его не было.
– А если залетишь?
– Это, знаешь ли, маловероятно.
– А если он тебя насморком наградил? – Этим словом, как бы странно оно ни прозвучало из уст феминистки, назывались у них любые заболевания, передаваемые половым путем.
– Не будь вульгарной!
– Я-то хоть диафрагмой пользуюсь, в придачу к таблеткам.
– Отвали! Просто скажи, свободна ли ванная. Не хотелось бы столкнуться с ним у раковины.
– Вот уж не думаю, что ты когда-нибудь снова его увидишь. Ванная прибрана, третья комната тоже – пустая, дверь нараспашку, ключ в замке. Ни чемоданов, ни одежды, ни книг – ничего.
– Хочешь сказать, он уехал?
– Еще как уехал, пока мы, две дуры, дрыхли тут без задних ног. Теперь можешь о нем только мечтать. А он что же, не оставил тебе прощальной записки, даже не поблагодарил? – Она вопросительно посмотрела на Аду. – Ведь было же за что благодарить?
– Думаю, да. Причем взаимно.
– Ада Бертран, ну-ка спокойнее. Раз ты ему спасибо не сказала, то не ворчи, что не получила ответа. И радуйся, что сей прекрасный Адонис не оттяпал тебе башку топором, пока ты валялась в отключке. Я, по крайней мере, сперва выясняю, с кем имею дело и могу ли ему доверять.
– Который час?
– Десять. Тебе сегодня нужно на заседание?
На этот вопрос Ада пыталась ответить себе еще с вечера. Она разрывалась между любопытством и раздражением, поскольку так и не поняла, какое отношение к конгрессу имеет профессор Палевский. Он что же, действительно собирается настаивать на допросе портрета покойного – например, изображения мраморного бюста Марцелла? Или даже сам хочет его допросить? Ей было любопытно, что станет делать Эстелла, как она себя поведет, но вместе с тем не хотелось ни встречаться, ни вообще иметь что-либо общее с этим потасканным клоуном.
Кроме вчерашнего доклада Дитера Хорландера, далеко не лучшего в его карьере, никаких выступлений Ада слушать не собиралась. Но через два дня придется посетить церемонию закрытия. Чем занять оставшееся время?
– А у твоих новых друзей есть планы? Куда-нибудь с ними собираешься? – спросила она Дарию.
– Нет. Они уже уехали в Лондон. Я подумывала взять велосипед и прокатиться вдоль реки. У меня еще пять пленок неотснятых, а завтра может пойти дождь. Айда со мной?
– Сначала я хочу позавтракать. Но трапезная, наверное, уже закрыта.
– Кафетерий открыт всегда.
– Я мигом!
Ада натянула белое трикотажное платье с зауженной талией, юбкой-колокольчиком и глубоким вырезом. Обычно она предпочитала джинсы и мужского покроя пиджак, но сегодня решила быть женственной и элегантной, хотя знала, что его, фавна, больше не увидит. Может, это для Эстеллы? Но чего ради – потягаться с ней или очаровать ее? Или, может, других докладчиков? Или ради гипотетических японцев? Она тщательно накрасилась и вдела в уши светло-голубые серьги муранского стекла.
По пути в кафетерий, когда они уже миновали доску объявлений и почтовые ящики в холле, Дария вдруг окликнула подругу. В ее ящике лежала телеграмма – желтый, хорошо заметный бланк. Должно быть, пришла утром: вчера Ада уже проверяла почту и обнаружила только какое-то уведомление для участников конгресса.
Боже, телеграмма? Сердце бешено забилось в груди.
Пришлось приподняться на цыпочки, иначе не дотянуться. Ада трясущимися руками развернула листок: отправлено из Доноры.
«Приезжай немедленно. У дяди Тана случился удар. Лауретта».