Будучи на рабочем месте, Григорий Федорович начал утро вторника по обычаю, с заводки ручных часов. Его наградные командирские часы, раз в неделю да следовало подводить, их он сверял с настенными курантами, те в свою очередь корректировал ориентируясь на радио. Он стал замечать, часы начали отставать, на три, а порой и на пять минут, что с его работой не мало.
Он быстро выработал систему, каждый вторник проверял их и подкручивал, именно этот день на неделе был самым менее загруженным.
Оторвав листок от висячего на стене отрывного календаря, мужчина прочитал о событиях вчерашнего дня в далеком социалистическом прошлом, и скомкав клочок, отправил его в урну. Затем, мужчина покрутил на радиоприемнике головку диапазона в поиске радиостанции, отдаленно зазвучала музыка, глядя на шкалу тюнера он прищурился, про себя отметив: «звучать-то однако, должно громче». Потеребив указательным пальцем в ухе, он вновь прислушался, заключив – «дело дрянь».
Полгода назад у него ухудшился слух, разумеется он никому не сказал, ни дома ни на работе, это означало бы лишь одно, ежечасный выход на пенсию. Конечно же, в его планы это не входило.
Включив пружинную плиту, он приподнял наполовину наполненный чайник с подгоревшим дном, и надвинул его на раскаляющуюся конфорку. Пока вода достигает нужной кондиции, у него по расписанию проверка усов. Остановившись перед зеркальцем, приделанном к вешалке для телогреек, он потянул ножницы висящие на гвозде засаленной полочки, и старательно остриг сильно выбившиеся волоски седых усов. Возвратив ножницы с зелеными ушками на место, он снял с полки флакончик тройного одеколона, вдохнул аромат, после чего, тщательно смазал усы душистой эссенцией, напоследок расчесав на голове серебристые волосы.
Удовлетворенно кряхтя, он поддел с плиты парующий чайник и поднес его к столу добротно устланному газетами, где поместил его на кусок бакелитовой фанеры. Из-за пыльного стекла навесной полки, он вынул банку с заваркой, коробочку с рафинадом и граненный стакан с серебряным подстаканником.
– Да, были времена! – произнес он, глядя на чеканку подстаканника.
Сыпнув щепотку заварки, он опустил в чашку три кубика сахару, подумал немного и добавил еще два. После залил стакан кипятком накрывая сверху блюдцем, предполагая заварить содержимое как следует.
Старик вынул из-под стола табурет, затем подошел к двери и взяв брошенную ранее у входа сумку-торбу, извлек из нее пакет с булками, предусмотрительно и бережно завернутый дочкой.
Усевшись за стол, он положил сдобу перед собой. Через окно его слепило солнечными бликами, потянувшись сбитой рукой он задернул шторку. Далее Федорович вынул график движения поездов. Ближайший поезд, который должен проезжать через него М-ва – Б-к, очень скоро, в течении сорока минут, затем, чуть ли не одновременно по четвертой линии Кра-в – Н-ль.
Обдумывая свои дальнейшие действия, он отложил график, потер друг о друга ладони, после чего снял со стакана блюдце, с которого на стол тут-же стекли капли осевшего пара, и подув в стакан, осторожно отпил, довольно зашевелив усами. Помешивая чай ложечкой, он сделал еще глоток.
После Григорий Федорович вынул из выдвижного ящичка стола газету – «Вечерний город», новости были за прошлую неделю, приходилось довольствоваться тем что есть, купить свежую прессу не хватало времени.
Вскоре, на столе остался пустой стакан и газета, он убрал оставшиеся булочки в шкафчик, выключил радио, сгреб с тумбы шапку, подкинул в буржуйку дров и закрыв поддувало вышел на улицу, на ходу поправляя и застегивая телогрейку, он поспешил на станцию, нужно было согласовать рабочий порядок с начальством, по какой-то причине, рация перестала связывать с диспетчером.
В морозном воздухе стоял легкий туман изморози. Зима выдалась суровой, как полагается, холодной и снежной, снегопад порой длился по несколько дней. Федоровичу отчего-то казалось, что зиме не будет конца.
С вечера потянуло поземку, мелкие крупинки бежали по шпалам, вились тонкими нитями вдоль рельсового полотна.
Он заступил на дежурство в ночную смену, график сместился, заболевшая накануне Нина Аркадьевна не смогла выйти, так что по утру его заменил Володя, а теперь он вышел в ночь.
Сегодня уже был вторник следующей недели, день выдался непривычно суетливым, он забыл даже сверить часы. Еще эта чертова дворняга Жучка, жившая в роще за путями, по обеду неслась как одурелая к переезду, где по обычаю, работники подкармливали бездомных собак, и угодила под отправляющийся состав, чудом не отрезало лапу, а вот хвоста лишилась.
К этому времени Григорий уже был на переезде, и оттащил ее к ветеринару, с ним в помощь отправился молодой практикант Антон. Вроде псина, а возни сколько было, кровищи на снегу. Спасли, не бросишь ведь скотину в беде, живое, все одно как человек.
Жучку положили в угол на принесенную кем-то из рабочих старую шубу, и она мирно спала под снотворным. Старик грелся у печи приоткрыв поддувало, сегодня он пил чай с лимоном и мятой, дочь заварила в термосе. Мяту она собирала у бабы Лоры летом, теперь они пили прекрасный чай.
Натянув поверх шапки наушники, он тут-же погрузился в вакуум, поглядев график, мужчина сверился с часами на руке и застегнув синие пуговицы телогрейки, нащупал в карманах перчатки.
Наушники он начал одевать с недавних пор, дабы не отморозить уши, такая нынче устоялась погода. Широкие с поролоновой подушечкой, они спасали старческие уши и без того плохо обогревающиеся слабо бегущей кровью, правда после того как он их одевал, более ничего не слышал вокруг, хотя по сути, что ему слушать, в путях он ориентировался как дома. Идущие поезда он встречал фонариком, да немым жестом.
Выйдя на улицу, он запер дверь, голой рукой сунул ключ в карман и убедившись, что он упал именно на дно кармана, а не мимо, натянул перчатки.
Снег около постового домика был утоптан, но местами к этому времени намело сугробы, ветер усиливался, несмотря на то, что руки были уже в перчатках, они все еще чувствовали обжигающий холод.
Сквозь завесу снега и пелену морозного тумана, пробивались тусклые головки фонарей, он же зажег свой переносной фонарь, который с одной стороны горел красным, а с другой бело-лунным свечением, и свернув в сторону, устремился вниз по тропе, спускаясь к рельсовой дороге.
Метрах в ста двадцати от переезда, Федорович обнаружил кое-какие неполадки: «опять хулиганье принялось за свое», – он сделал пометку в блокноте.
Видимость была не более пятнадцати метров, казалось рельсы уходят в никуда, еще снег то и дело бил в глаза, заставляя постоянно моргать. Поглядев в утопающую даль, он поспешил дальше.
Следующей остановкой стал дорожный светофор, у него он пригнулся, опустил фонарь и вынул из-за пазухи график обхода, сверился, нужно было проверить участок отмеченный начальником дистанции.
Метель похоже усиливалась, мерцающие в свете фонаря снежинки, перемешались с туманным паром в одно сплошное марево и свет фонарей едва пробивался сквозь эту пелену. Теперь, его фонарь освещал пространство перед собой, не более чем на пару метров.
Он вновь поглядел на часы, через десять минут прибытие, к этому моменту, ему необходимо находится у переезда. Ускорившись, Григорий Федорович покрепче сжал ручку фонаря, ступая на снежные шапки, все нарастающие у краев шпал.
Между путями, местами все еще виднелся оголенный крупный щебень, он то и дело поглядывал в сторону, разглядывая тот путь, по которому должен двигаться локомотив. Ему померещилось, будто в мареве лежит темный предмет, сильно выделяющийся на фоне снега и выступающей рельсы.
Подобравшись ближе, он обнаружил мертвецки пьяного человека, бугай в черной шубе и костюмных брюках, распластался на рельсах. Первым делом, в глаза бросался огромный живот выпирающий как бугор, сам мужик, лежал раскинув в стороны руки и ноги с остро торчащими носками здоровенных туфель.
– Эй, скотина, вставай, чего развалился?! – потеребил он о брюхо крупного мужика, тот громко храпел. —Вставай тюлень, застынешь дрянь, что за день? – но тот не шелохнулся.
Тогда, пожилой мужчина попытался стащить здоровяка с путей. Крепыш был весом за сотню, что даже для крепкого деда, оказалось непростой задачей.
Федорович начинал волноваться, в который раз поглядел на часы, поезд пребывает минут через семь, он пнул пьяницу ногой, тот что-то пробурчал. Вынув график, мужчина сверился с часами, так и есть не более семи минут.
Он потер уши, поправил шапку и натянул наушники обратно. В этот момент зашипела треском рация, из динамика послышался голос, но он не услышал, шумы вьюги заглушали динамик, да и наушники напрочь отстранили его от внешних звуков.
Он нагнулся к мужику, пошлепал того по щекам и начал тереть ладонями уши.
– Вставай твою мать, поезд идет! – прохрипел дед. Хватая тучного мужика под руки, он попытался его тащить. Тот вроде как очнулся, зашевелился и, сам упершись ногами в рельсы, оттолкнулся, общими усилиями они сдвинулись на пол метра.
– Вот, вот! – воскликнул Федорович. —Давай еще, дурило!
– А, о-о-о, куда-т… – что-то невнятное, пытался донести толстяк.
В стороне прозвучал гудок, звучание которого большей частью поглотила метель. Федорович его не слыхал, от напряжения у него и без того шумело и звенело в ушах.
– Давай еще, нажми дрянь, раздавит ко всем чертям! – проревел он, чувствуя – еще немного и сил у него не останется.
Пьяный видимо услышал его, и вновь посодействовал своему спасению, в очередной раз оттолкнувшись ногами от дороги. Надрывно дыша, Григорий все-таки стащил охмелевшего мужика с пути, бросил мычащего простофилю на снег и устремился к упавшему набок фонарю. Подняв его, он обнаружил что проронил и рацию, поглядев на часы, Федорович выругался, и осмотрелся, оставалось не более пяти минут.
Рацию он выронил на том самом месте, где до этого лежал пьяный бычок, старик сделал несколько шагов, ступил на дорогу и наклонился к прибору связи.
Он потянулся и ухватил станцию за антенну, в это момент у него сильно прихватила спина. Все тело пронзила острая боль, так сильно, что он с трудом разогнулся, в голове стрельнуло от напряжения. «Похоже сорвал спину» – промелькнуло у старика.
Он не сразу ощутил стук поезда, длинный гудок еле прорвался сквозь наушники. Нужно было доложить о происшествии, событие выбило его из колеи, только сейчас он понял, что все еще стоит на путях, настигшая так внезапно боль, спутала его мысли.
Повернувшись вбок, он занес ногу, краем глаза увидев свет, это была фара тепловоза, быстро сокращающего дистанцию между ними. Он услышал сигнал, ноги словно приросли, он сделал шаг, который растянулся длинной в вечность, он ощутил эту знакомую дрожь, стук идущий от земли.
Поезд гудел и визжал тормозами, прежде чем Федорович осознал ситуацию, думая: «еще пара минут-то есть», тепловоз снес старика, здоровая махина остановилась лишь спустя минуту.
За окном угрюмо опускался снег, так медленно, что казалось вот-вот и снежинки зависнут в воздухе. Все застыло в немом молчании, как и жизнь в их квартире, после настигшего семью горя.
Проводить Григория Федоровича собралось немало людей. Похороны прошли тихо, будто ничего и не было. Дома, все никак не могли поверить в произошедшее. Такая нелепость. На небольшой кухне за столом подле окна сидела Люда, ее мама Лена, и бабушка. Они пили чай, большей частью слушая тиканье настенных часов, изредка кто-то из них нарушал молчание.
– Никак не могу понять, чтоб Гриша не увидел, и не услышал поезд. Быть того не может! – поди сотый раз проговорила мама.
– И я не пойму, папа всю жизнь проработал на дороге… – чувствуя, как подступают слезы, проговорила Люда, будто ждала от окружающих ответа, из-за чего так вышло.
– Да, беда какая! – пробормотала старушка, мать Елены Анатольевны.
Люда отвернулась к окну, глядя на улицу сквозь кружевную гардину пахнущую свежестью порошка, в доме у них всегда было чисто. Пускай жили они небогато, но порядок любили, к вещам относились бережно. Как никак, а квартира их была обставлена мебелью, уже конечно устаревшей, но хорошей, в серванте имелась дорогая посуда, горный хрусталь, наборы столового серебра и прочих предметов роскоши. Не без стараний покойного хозяина, кое-что он добыл по блату, что-то получил за заслуги. Как-то раз, он привез целых шесть добротных мягких стульев, насколько Люда помнила, он тогда говорил – что они чехословацкие, импортные можно сказать, редкие стулья. Спустя год, он раздобыл и очень добротный письменный стол, за которым она отучилась в школе, а теперь за ним же предстояло выучиться и в институте. Это сейчас, те времена остались лишь в памяти, но тогда это был отдельный разговор. Таков был их отец, добытчик, все в дом.
Отныне она не могла подолгу находится в квартире, куда ни глянь все напоминает об отце. Вот фотографии в коридоре на стене, на полке у зеркала прихожей его портсигар, когда-то он курил. Даже ковер на стене в зале и тот, отец привез из Баку. На черно-белом телевизоре, подаренном коллегами маленький поезд с гравировкой, отмечали юбилей железнодорожников.
В его комнату она старалась не входить, но и не могла в течении дня пройти мимо, чтоб хоть раз не заглянуть туда, она ощущала в ней его дух, здесь у него был своего рода кабинет-мастерская, тут он слушал музыку на бобинном магнитофоне, над кроватью висели полки с магнитными пленками, стены украшали портреты Высоцкого, и других исполнителей, тут он что-то постоянно паял и пилил напильником. Вот и сейчас, она прошлась по комнате, присела на стул, перевернула страницы книги, отложила ее в сторону. Душа сжалась, и она вышла, прикрыв дверь.
Заскочив в сапоги, она сдернула с вешалки светло-коричневый пуховик, заправила в него руки, застегнула пуговицы и в довершение обмотала шею вязанным шарфом, затем сунула в карман шапку, на голову же накинула капюшон. Сгребла с прихожей ключи, и тихонько вышла в подъезд, мягко притворив за собой входную дверь.
Малолюдный бульвар Пушкина, серый день, черные стволы деревьев и хмурые стены, все нагоняло тоску и скуку. Под ногами чавкал грязный снег, задавленный бесконечной вереницей топчущихся подошв каблуков туфлей, сапог, ботинок.
Навстречу вдоль тротуара безучастные лица, каждый в себе, с серьезным выражением физиономии, бежит перебирая ногами, мыслями они где-то далеко, как и она. Кто-то окликнул кого-то, а ей почудилось будто отец позвал ее. Она вздрогнула, обернувшись увидала через дорогу парня, тот звал идущую по ее стороне девицу.
Люда поправила шапку натягивая ее посильнее, остановившись напротив гастронома с зеркальными стеклами, она заправила выбившиеся пряди светло-золотистых волос, и зашагала дальше.
Позднее она позвонила в дверь подруге, и остаток дня провела в ее компании. Домой возвратилась ближе к девяти вечера, от ужина отказалась, по-быстрому приняла душ и поплелась в спальню. Из кухни доносился шепот бабушки и матери, они еще некоторое время беседовали и пили чай, она же провалилась в беспокойный сон, эпизоды которого сменяли друг друга, без какой-либо связи и логической последовательности.
– Люда, Людочка, ну как ты? – раздался голос за спиной, слегка хрипящий, но такой родной, это папа говорил с ней.
Она резко обернулась, на улице было темно, снег растаял, асфальт под ногами оказался сухим причем довольно быстро, видимо беспрестанный сквозняк осушил его. Сейчас переулком тянул ветерок, но не холодный, а легкий, по-весеннему теплый.
Отец выглядывал из мрачного проема подъездной двери. Она все никак не могла узнать этот дом с чернеющими окнами, хотя по ощущениям место было ей знакомо.
– У меня все хорошо Люд, домой мне уже нельзя, но у меня тут одно дело, мне бы только знать время! – последние слова отец произнес очень громко.
– Сейчас пап, конечно! – она суетливо полезла в сумочку, пытаясь собраться с мыслями и вспомнить, куда засунула свои наручные часики. —Па, а твои часы где? – спросила она, вспомнив, что у отца всегда при себе наручные часы.
Она слышала его голос, но непонятный грохот вырвал ее из сна, она не смогла расслышать последние слова. Не поняла, что он ответил.
В окно светило солнце, шум исходил с улицы, у дороги работал подъемный кран, электрики что-то чинили, копошась на столбе. Раздвигая шторы она вспомнила обрывки сна. Открыв форточку, девушка ощутила лицом свежесть декабрьского утра.
– Доброе утро Люд. Как ты моя девочка? – перекидывая со сковороды в тарелку блин, улыбнулась бабушка, своими подрагивающими руками, не теряя ловкости, она умело орудовала у плиты.
– Нормально бабуль! – живо ответила девушка. —Папа снился, сказал – у него все хорошо, все спрашивал который час?! – Люда налила из графина воды.
– Нормально значит, Григорий Федорович, голубчик ты наш. Ну дай бог. Царствие небесное тебе родной! – бабушка подошла к окну и перекрестилась.
В двери показалась мама, женщина подошла к столу, уперлась в него ладонями.
– До сих пор не верится! Будто сон все это, сижу утром, пью кофе и кажется, слышу, он по ступеням подымается. Шаркает около двери, жду, когда повернется ключ, жду-жду, а сама понимаю, что все, нет его больше…
Мать отвернулась в сторону, стихла. Люда молча надвинула на плиту чайник и зажгла конфорку.
Где-то за стенкой играла довольно мелодичная музыка, в их квартире, как и положено, который день царила тишина. Радио на кухне молчало, в зале простаивал телевизор накрытый скатертью.
Люда съездила в институт, домой возвратилась ближе к вечеру.
– Такое ощущение, будто отец все еще здесь. Прямо вот ощущаю его присутствие, – сидя за ужином говорила дочь.
– У меня такое же чувство! – отвечала мать.
Мало того, спустя несколько дней, ночью они слышали, шаги и постукивания в коридоре, но как оказалось, никто из них не вставал и не выходил из своих комнат.
– Нужно помянуть, на кладбище съездить, – после сосредоточенных размышлений заявила бабушка.
– Мам, ну ездили ведь, все как положено! – пожала плечами Елена Анатольевна, она сидела за столом сжимая руками чашку.
– Значит, еще нужно! – настояла бабушка.
От этих разговоров, у Люды зашевелились волосы на затылке. Отставив пустую тарелку с остатками масла, после домашних пельменей, девушка подтянула чай.
В небе кружилось голодное воронье, от пронизывающего ветра, на оградах и крестах извивались черные ленты, подрагивали венки. Они посидели у могилки, зажгли церковную свечу, помянули отца и вскоре собрались уходить.
К автобусу шли молча, небо было таким, будто вот-вот сорвется снег. Но осадков не было уже несколько дней, так что ветер размел наметенные неделей ранее сугробы. В частых выбоинах белели лишь редкие остатки снежного пуха, опоясывая торчащие камни и застывшие комья земли. Там, где ранее был снег, оголился отполированный подошвами лед.
Отложив книгу в сторону, Люда затянула халат потуже и прошлась коридором. Из зала доносилось прерывистое дыхание спящей матери, бабушка сегодня поехала на дачу, у них за городом имелось хозяйство, которое нельзя было оставить без присмотра.
Дожидаясь пока закипит чайник, она залила себе в чашку заварки из фарфорового заварочника и бросила горсть той самой мяты, затем она присела на стул поглядывая в окошко.
В сумерках улица, как бы подыгрывая небу приобрела синеватый оттенок, под окнами проехал автобус, следом такси, зеленая Волга с шашкой. Она встала со стула и подошла к печке, приподняла крышку чайника, наблюдая как со дна начал отходить осадок, вода стремительно нагревалась.
Поместив крышку на место, девушка подошла к висящему у двери зеркалу. Поглядела в отражение, увидев бледное но красивое лицо, под глазами проступили синяки.
Поправив копну светлых волос, она нащупала в кармане халата резинку и обхватив косу затянула ее в пучок. Разгладив ладонями щеки, она тяжело вздохнула и сняла с конфорки парующий чайник. Налив кипяток, она вернула чайник на место и сыпнув несколько ложек сахара, взяла чашку с блюдцем со стола, выключив в комнате свет она побрела в спальню, осторожно ступая, чтоб не обжечься и не пролить чай.
У комнаты отца она на мгновенье задержалась, закрыла глаза и неожиданно для себя представила, как он сидит там и перебирает пленки. Но это было в ее фантазии, в реальности вокруг царила тишина. Погладив свободной рукой дверь, удерживая в левой руке блюдце, она вошла в свою комнату.
В помещении тускло горел абажур светильника, поставив чай на небольшой журнальный столик, она одернула шторы и открыла форточку. Потянувшись, девушка окинула взглядом унылую стенку рыжего оттенка, и устало опустилась в кресло. Ножки тут-же отозвались стуком упершись в пол, даже это мгновение вернуло к тому дню, когда отец тащил кресло по ступеням, привезя его из магазина, в день какой-то особой премии. Всячески отнекиваясь от помощи, кряхтя, он тащил его на пятый этаж, даже не поцарапав обивку.
Отхлебнув чаю, она отставила чашку на маленькую полочку торшера под абажуром и нащупала закладку, распахнув книгу. Её мысли углубились в вымышленный мир Уэллса. Она перелистывала страницы, глаза сосредоточенно бежали по строкам, вскоре девушка начала кивать, пальцы все медленнее перебирали страницы и спустя десять минут она уснула.
Чай остался почти нетронутым, светильник отбрасывал рыжий свет сквозь тканевую головку. В приоткрытую форточку, ветер пускал в комнату свои волны, взамен выдавливая наружу частичку тепла, которая слабым паром устремлялась в звездное небо.
Ночное пробуждение было тревожным, она замерзла от наполнившего помещение холода. Вмиг будто колеса поезда, застучало сердце.
– Ой-ой, Гриша!!!
«Видимо у матери случилась очередная истерика», – решила девушка и поспешила в коридор. Шлепая босыми ногами по полу, она толкнула дверь в зал.
– Я здесь! Все хорошо! – Люда застала мать сидящей на стуле, та была очень бледной, и держала руку на груди в области сердца. – Что случилось?
– Гришка, был здесь! – она ткнула пальцем на сервант. Голос ее дрожал, как и лиловые губы, глаза же налились сапфировым блеском, как ни странно, с годами они не утратили своей ясности.
– Это сон, папа мне тоже снился! – Люда подошла к маме и погладила ее плечи.
– Нет, не сон. Я уже не спала, собралась в туалет, а тут он, в проходе стоит, говорит: —Что же вы Лена, работать мне как? —руку показывает, я испугалась, отпрянула и свет включила, он тут-же исчез…
– Успокойся мам, это стресс. Принести тебе воды? – не дожидаясь ответа, дочь вышла в коридор и застыла на месте.
Входная дверь в квартиру была открыта, она еле пошевелила губами:
– Ты дверь открывала?
– Она, ч-т-то открыт-та? – то ли всхлипывая, то ли заикаясь спросила женщина.
– Открыта! – Люда лично запирала ее вечером.
Подрагивающими пальцами, она еле провернула в замочной скважине ключ. Девушка ощутила приливы страха, беспощадно пронизывающие грудь. Похоже к ним наведался призрак, и это был отец, она его не боялась, само осознание такого явления, заставляло все внутри трепетать.
– Я не трогала дверь, Люд! – из комнаты покачиваясь вышла мать.
– Ничего, пойдем-ка выпьем чайку, ничего ведь страшного не произошло, это же наш папа! – говорила Люда. Однако, перед тем как войти на кухню, она покосилась на входную дверь и ее передернуло.
Пока закипал чайник, Люда накапала матери успокоительного. Оставшуюся половину ночи, они провели на кухне, на их улице лишь в их окне до утра горел свет.
Так и не уснувши за ночь, они отправились по делам, мать после двухнедельного отпуска, который брала на время похорон поехала на работу, а Людмила направилась в университет.
Возвращаясь домой после полудня, она впервые за долгое время любовалась солнцу, искры светила мерцали на сосульках, пестрили на иголках инея покрывавшего ветви деревьев.
Зимняя сказка отвлекла ее от рутины, так безжалостно внесшей свои коррективы, в их размеренную и спокойную жизнь. Самое страшное во всем этом, как ей казалось – это то, что со временем все уляжется, и они будут жить дальше, жизнью в которой от отца остались воспоминания, да стопка черно-белых фотографий в картоном альбоме обтянутом бирюзовой тканью.
Она глубоко вдохнула морозный воздух, проглатывая подкативший грустный ком, поправила шапку прикрывая уши.