Przejdź do audiobooka
Это просто чудо какое-то. Хлою даже не пришлось уговаривать. Она просто молча кивнула, затем взяла футболку и полотенце, что я положил в спальне для нее, и ушла в душ.
Ее нет около десяти минут. И все это время я пытаюсь настроиться на разговор с ней. Чувствую себя так, будто мне предстоит общение с младенцем. Но я вообще ее не понимаю: то она испуганно смотрит на меня своими карими глазами, то обороняется и язвит.
Эта брюнетка определенно имеет характер, но почему тогда позволяет с собой так обращаться своему жениху? Может, у нее какие-то психические проблемы? Или она мазохистка в принципе? Хотя, наверное, мазохизм – это и есть психологические проблемы. Или нет?
Неважно. Хлоя для меня – загадка. И я точно не собираюсь ее разгадывать.
У меня нет ни сил, ни желания, ни времени на это.
– Какой кофе ты пьешь? – спрашиваю я, заметив выходящую из ванной Хлою.
На ней моя футболка, которая едва прикрывает ее ягодицы. Она вытирает мокрые волосы полотенцем, не поднимая при этом на меня взгляда.
– Черный. Без всего.
Киваю и поворачиваюсь к кофемашине, затем бросаю в нее капсулу и подставляю кружку. Через несколько секунд ставлю кофе перед Хлоей, усевшейся за барную стойку. Она все еще не смотрит на меня. Просто обхватывает обеими руками кружку и подносит к губам, после чего делает глоток и наконец поднимает на меня глаза.
Облокачиваюсь на барную стойку напротив нее и пристально наблюдаю за ней. В ее взгляде – пустота. Нет никаких эмоций. И это меня пугает, ведь мои глаза тоже уже много лет не горят.
Тяжело сглатываю и решаю начать с самого простого вопроса:
– Все ли ты помнишь со вчерашней ночи?
С ее губ срывается вздох. Она опускает кружку на столешницу и тихо отвечает:
– Я ведь не была пьяна настолько, Эштон. Я помню все, кроме того, как оказалась здесь.
– По дороге в бар ты уснула. Вероятнее всего, подействовало обезболивающее. Я просидел несколько часов с тобой в машине, но ты по-прежнему спала. Наступило утро, и мне уже нужно было гулять с Чендлером, поэтому я решил привезти тебя к себе в квартиру. Надеюсь, тебе удалось хотя бы немного отдохнуть.
– Да, спасибо. – Она делает еще глоток кофе. – То есть мои органы тебя не интересуют?
Уголки моих губ дергаются в подобии улыбки.
– Определенно нет.
– Плохо.
– Плохо? – переспрашиваю.
– Очень плохо, – кивает она. – Если ты решишь разобрать меня на части, Фрэнк уже не сможет убить меня.
Я стискиваю зубы. Но осознаю, что лучше не давить на нее, поэтому не произношу ни слова.
– Так как он попал в участок? – удрученно выдыхает она.
– Пока тебя осматривал доктор, я позвонил своему отцу. Он владелец одной хорошей охранной компании, парни из которой тут же приехали по адресу и забрали ублюдка… – Откашливаюсь. – Прости, то есть твоего жениха… – выдыхаю я, пытаясь сделать так, чтобы моя злость не вырвалась наружу, а тон так и оставался мягким. – В участок, где он пробудет дозволенные законом сорок восемь часов.
Она смотрит на меня так, словно я только что и в самом деле подписал ей смертный приговор.
– Ты можешь не волноваться, – тут же добавляю. – Я не писал никаких заявлений. И мой отец договорился, чтобы с ним никто не разговаривал, а также не давал ему телефон. Вероятно, потом твой жених может написать заявление на участок, но с этим отец будет разбираться сам и позднее. Если ты вдруг захочешь написать заявление…
– Нет! – тут же прерывает она меня, судорожно мотая головой. – Нет, все в порядке.
Я коротко выдыхаю и зажмуриваюсь, потому что едва сдерживаюсь. Мне так хочется сказать ей, что ни один мужчина не имеет права обращаться так с женщиной. Что ей нужно бежать от него. И самое главное, что нет ничего постыдного в том, чтобы принимать помощь.
Но я молчу. Это ведь не мое дело.
– Он тебе угрожает? – все же срывается с моих губ, и я на мгновение прикрываю веки, мысленно ругая себя за этот внезапный порыв Супермена.
Хлоя вскидывает подбородок и пристально смотрит на меня огненными глазами, которые сейчас прожигают меня насквозь. Еще секунда, и я сгорю дотла.
– Это не твое дело, – сквозь зубы шипит она.
Я идиот. Ну зачем я полез? У нее точно биполярка. Хлоя-Халк только что снова явилась миру.
– Спасибо за гостеприимство, но мне пора возвращаться в гостиницу, – бросает она и подрывается с места, тут же ухватившись за край столешницы. – Чертова нога.
Подхватываю ее под руку и вновь усаживаю на стул. Открываю морозильную камеру, чтобы достать лед, и тут же протягиваю, чтобы ей стало чуть легче в месте ушиба.
Хлоя берет из моих рук пакет со льдом и опускает взгляд.
– Что ты сказал своему отцу? – тихо спрашивает она.
– Что ты напилась, запуталась в ногах и упала.
– Правда?
Она действительно такая наивная или издевается?
– Нет, Хлоя. – Сохраняю спокойствие, что уже не так-то просто. – Я видел своими глазами, как он бил тебя. И не собираюсь выдумывать. Именно это я и сказал.
– Ну вот кто тебя просил об этом? Ты делаешь только хуже! – В ее голосе звучит отчаяние. – Я вижу, как ты смотришь на меня. Но ты ведь ничего не знаешь, а уже осуждаешь и думаешь, что я жертва. Вот только это мой осознанный выбор, Эштон. Это наши с ним отношения… И мне правда пора.
– Куда ты поедешь? Ты ведь даже не можешь обуться, у тебя болит нога.
– Закажем такси. Доковылять до «Оклахомы» от автомобиля смогу. А затем поеду в участок и заберу Фрэнка.
Шумно выдыхаю. Понимаю, что мне не стоит пытаться удерживать ее. Но ничего не могу с собой поделать. Перед глазами вновь и вновь возникает хладнокровие в его глазах. В ушах звенит от громкой пощечины. А кожа покрывается мурашками от ее вскрика.
– Он спросит у тебя, где ты провела ночь. И что ты ему скажешь?
– Я… – Она прикусывает губу, а затем шумно выдыхает и закрывает глаза. – Мне конец, – шепчет она, но тут же широко их распахивает, осознав, что сказала это вслух.
Стискиваю зубы до скрежета и пронзаю ее гневным взглядом.
– Останься здесь. Мы позвоним моему отцу и попробуем что-то придумать…
– Я вижу тебя впервые в жизни, – перебивает Хлоя, и судя по интонации, сейчас это Хлоя-Халк. – Давай начистоту, Эштон. Твоя квартира не выглядит обжитой. Помимо пары рамочек в спальне здесь нет вообще никаких твоих вещей. Пустая кухня, пустая комната, пустой книжный шкаф. Нет, можно, конечно, предположить, что ты не читаешь, но у тебя ведь даже холодильник наверняка пустой. Отсюда следует вывод, что ты здесь не живешь. Так что это за место? Приводишь сюда девушек потрахаться, чтобы жена не знала?
При упоминании моей жены по телу пробегает дрожь, и я стискиваю кулаки. Хлоя этого не замечает и продолжает:
– Да, я видела на твоем пальце обручальное кольцо. Извини, но я ни за что не останусь в этом борделе с женатиком. Если ты принял меня за шлюху, учитывая мой вчерашний наряд, то мне жаль тебя расстраивать, но я не трахаюсь с первыми встречными. Тебе вообще перед женой не стыдно?
– Закончила? – хрипло интересуюсь я.
Она складывает руки на груди и вскидывает подбородок, и я продолжаю:
– Я переехал в эту квартиру пару дней назад. Поэтому здесь до сих пор необжито. У меня не было ни времени, ни желания что-либо делать, так как мы только вернулись с выездной игры, и я чертовски устал. И я не принимал тебя за шлюху, мне вообще глубоко наплевать на то, чем ты занимаешься. Я лишь увидел, как ты лежишь на полу этого гребаного бара, и решил тебе помочь. Если это преступление, можешь сдать меня копам. Очевидно, что твой жених избил тебя не в первый раз. Но это не мое дело. Я могу тебе помочь, но уговаривать не буду. Хочешь уйти – уходи. Я не собираюсь пытаться тебе помочь, если тебе это не нужно. Я не мать Тереза, прости.
Она молчит и внимательно изучает меня своими глазами цвета карамели. Радужка глаз переливается золотистым из-за лучей солнца, проникающих на кухню сквозь маленькое окно над столом. Ее зрачки бегают туда-сюда, пока мы оба буравим друг друга взглядами. Тишину в квартире нарушает лишь сопение Чендлера и мой громкий стук сердца, пульсирующий в висках.
Я никогда не имел дел с жертвами домашнего насилия и понятия не имею, что нужно делать и говорить. Но и терпеть шипы Хлои у меня больше нет сил. Я практически уверен, что сейчас она развернется и уйдет. И я не сдвинусь с места, чтобы попытаться ее остановить.
Больше всего на свете я ненавижу чувство беспомощности. Когда ты просто стоишь и не можешь ничего предпринять. Потому что решение сейчас только за этой с виду сильной девушкой, которая по какой-то неведомой причине не может дать отпор этому ублюдку.
Почему она с ним? Зачем она выходит за него? По какой причине терпит все, что он творит?
Так много вопросов, но она не ответит ни на один из них.
Жертва абьюза всегда будет оправдывать своего абьюзера. Говорить, что он хороший. И что когда он не пьян и не бьет ее, то он самый прекрасный мужчина на земле. И как бы мне ни хотелось сейчас закрыть Хлою здесь и помочь ей оборвать с ним любые связи, я не вправе решать что-то за нее.
Это ее выбор, а не мой.
Раздается звонок в домофон, и мы оба поворачиваемся на звук. Молча прохожу мимо Хлои и подтверждаю уведомление с охраны о приходе курьера. В абсолютной тишине дожидаюсь его у двери, а затем забираю у него доставку правильного питания, которую заказала для меня Эбби. Клянусь, если бы не она, то я бы забывал есть.
Возвращаюсь с несколькими пакетами к барной стойке, возле которой по-прежнему молчит Хлоя, и начинаю доставать из них смузи и множество контейнеров с едой. Расставляю еду в холодильник, а затем тянусь к шкафу за тарелками, в которые рассыпаю шоколадную гранолу с орехами и заливаю кокосовым йогуртом.
Все это время Хлоя просто наблюдает за мной и по-прежнему остается здесь. Ставлю обе тарелки на столешницу, пододвинув одну к Хлое. Молча протягиваю ей ложку, и она нерешительно берет ее из моих рук. Сажусь на стул напротив нее и приступаю к завтраку.
Тишина даже не напрягает, ведь она звучит гораздо приятнее колючих высказываний Хлои.
– Спасибо, – вдруг шепчет Хлоя.
Просто киваю. Делаю вид, что перемены в ее настроении меня совсем не удивляют, и продолжаю жевать. Она следует моему примеру.
– Так твоя жена не будет против, что я побуду здесь сегодня? – спустя пару минут тихо спрашивает Хлоя.
– Не будет, – коротко отвечаю я, ликуя, что она остается.
– Хорошо. Я могу поспать на диване, чтобы не занимать вашу кровать.
– Не беспокойся об этом, – коротко бросаю я.
Она прикусывает губу.
– Ты сказал про какую-то выездную игру. Спортсмены часто отсутствуют дома, да?
Киваю.
– Не думала, что в Лос-Анджелесе играют в хоккей.
Вскидываю бровь.
– Почему нет?
– Ну у вас здесь постоянное лето. А хоккей – зимний вид спорта.
Улыбаюсь.
– Хочешь поговорить о погоде? – интересуюсь, цитируя Беллу Свон.
Она звонко смеется. И этот звук сейчас кажется таким удивительным, что мои губы тоже расплываются в улыбке.
– Отсылка к «Сумеркам»? – с улыбкой интересуется она.
– Почему ты так удивляешься? У меня есть младшая сестра, она заставляла меня смотреть с ней все части.
– И в чьей она команде: Джейкоба или Эдварда?
– О, Эбби нравится отец Беллы, – протягиваю я, и Хлоя прикусывает губу, чтобы сдержать смех.
Наш диалог кажется таким абсурдным в данных обстоятельствах, но я не тороплюсь его обрывать.
– А ты в чьей команде? – продолжаю задавать тупые вопросы, лишь бы только Хлоя вновь не закрылась. – Дай угадаю: Джейкоба. Ведь все девчонки говорят, что во второй части он стал горячим.
– Не угадал, – издает смешок Хлоя. – Я просто смотрела только первую часть.
Открываю от удивления рот.
– Что?! Это невозможно!
Она снова смеется.
– Возможно.
– Мы должны посмотреть «Новолуние». – Я поднимаюсь со стула и убираю тарелку в раковину. – Ну и все остальные части заодно.
– Ты же это не серьезно? – Она вскидывает бровь и поднимается следом за мной.
– Я более чем серьезно.
Хлоя протягивает мне тарелку, после чего убирает прядь волос за ухо и облизывает губы.
– Мне не кажется, что это хорошая идея, – подняв на меня свои янтарные глаза, произносит она.
Облокачиваюсь на столешницу и смотрю на нее.
– Допустим. Но могу я кое-что тебе сказать?
– Мне уже страшно, – выдыхает Хлоя. – Но попробуй.
Я опускаю взгляд вниз и облизываю губы. Набираюсь смелости. А затем вновь встречаюсь с ней взглядом и просто прошу:
– Выбери себя.
– Что?
– Ты сказала, что этот ублюдок – твой осознанный выбор. Так вот: выбери себя. Хотя бы на эти оставшиеся несколько часов, что он проведет за решеткой.
Она удивленно смотрит на меня и приоткрывает губы, а затем просто кивает. И с моих губ срывается облегченный вздох.
Как же с ней сложно.
Десять часов. Ровно столько времени я провела за просмотром всех частей «Сумерек». С ума сойти.
Мы с Эштоном сидим на диване с самого утра. Вокруг нас – на столе, на полу, даже на диване – горы пустых контейнеров, потому что, как оказалось, аппетит у Эштона, как у мамонта. Я думала, что курьер привез ему еду как минимум на неделю, но теперь уверена – этого хватит ему не больше чем дня на два.
И как его жена справляется с таким аппетитом? А еще мне интересно, где она. Но все-таки не настолько интересно, чтобы я вновь заговорила о ней.
За все это время единственное, о чем мы разговаривали со здоровяком, – это сюжеты фильмов. Ни слова о его жене. Ни слова о Фрэнке. Ни слова обо мне. И ни слова о том, что делать дальше.
И это просто прекрасно. Потрясающе. Восхитительно. Феноменально.
Я не помню, когда в последний раз вот так просто лежала и смотрела кино. Или вообще делала что-либо в свое удовольствие.
Если бы сейчас кто-то попросил меня рассказать о себе, то единственное, что я смогла бы поведать, – это то, что меня зовут Хлоя Маккалистер, и мой отец – тот самый миллиардер, владелец «Хисторикал». А, ну и обязательно упомянула бы о том, что совсем скоро я стану женой Фрэнка Дугласа, того самого сына генерального прокурора Канады. И на этом, пожалуй, все.
Чем я занимаюсь по жизни? Ничем.
Что я люблю в этой самой жизни? Ничего.
Напиши я автобиографию, она бы состояла страниц из двух, не более.
И, пожалуй, кроме того, что я училась в нью-йоркской академии современного танца, мне гордиться нечем. Правда, и ее я в итоге бросила. Так что сомнительный повод для гордости.
Моя жизнь не имеет никакого смысла. Но зато у меня есть цель. И только ради нее я все еще не спрыгнула с Бруклинского моста.
Но, может, прыгать теперь и не придется. Я в любом случае уже мертва. Если мне повезет и Эштон не решит продать меня на органы, то меня при любом раскладе убьет Фрэнк.
Без вариантов.
Так что я вообще здесь делаю? Почему все еще не ушла? Пытаюсь отсрочить время смерти?
А что, если Эштон вообще мне врет? Я ведь даже не пыталась выяснить, правда ли Фрэнк в участке, а просто взяла и поверила на слово парню, которого знаю несколько часов. Вот только эти самые несколько часов неожиданно оказались лучшими за последние годы.
За окном начинает темнеть. Небо из серого превращается в бурое. И где-то вдалеке сверкает яркая молния. Гостиную освещает лишь яркий свет плазмы, по которой идет финальная битва с Вольтури. В моих руках контейнер с греческим салатом, а мой взгляд прикован к происходящему на экране.
Оторваться просто невозможно.
Сначала Эдвард показался мне классным, но после того, что он учудил в «Новолунии», я решила обосноваться в команде Джейкоба. Волки – верные. И готовы жизнь отдать за любимых. Его запечатление с Ренесми – раз и на всю жизнь. Это не может не подкупить.
Вот бы в жизни было что-то подобное… когда находишь предназначенную тебе судьбой половинку. И живешь долго и счастливо, как в подобных фильмах. Но фильмы – это сказки, а реальная жизнь, во всяком случае, моя, все же больше напоминает психологический триллер вроде «Сплита».
– Хэй, ты как?
Тихий голос Эштона заставляет меня вернуться в реальный мир. Я вскидываю на него глаза, и вижу, как обеспокоенно он на меня смотрит.
– Фильм закончился минут пять назад.
Делаю глубокий вдох и смотрю на экран, где уже, видимо, успели пройти даже титры.
– Прости. – Тру переносицу. – Я задумалась.
– Мне перемотать?
Улыбаюсь.
– Да, спасибо.
Он усмехается и послушно перематывает.
В тот момент, когда Эдвард читает мысли Джейкоба и видит, что их ждет в будущем, я вдруг чувствую жжение в груди. Начинаю чаще дышать, пытаясь не расплакаться от осознания того, что у меня этого никогда не будет.
Фильмы о любви со счастливым концом уже давным-давно должны относить не к мелодрамам, а к жанру фантастики, ведь в реальном мире хеппи-эндов не бывает.
– Ты поразительно молчаливая. Наконец пришло осознание, насколько многого была лишена?
– О да, – фыркаю. – Оказывается, почти двадцать три года моей жизни прошли зря. Но теперь, когда я знаю, что Джейкоб горяч, мне определенно станет легче жить.
Эштон смеется.
– Значит, ты определилась?
– С чем именно?
– В чьей ты команде? И предупреждаю: моя сестра вызовет тебя на драку ради отца Беллы.
Мой хохот эхом проносится по комнате.
– Я все-таки в команде Джейкоба.
– Хотела бы жить вечно?
– С ним? Возможно.
– А я бы не хотел.
– Логично. Зачем тебе хотеть провести всю свою жизнь с Джейкобом, если у него уже есть я.
Мы вместе смеемся, и я больше не чувствую напряжения между нами. Вдруг стало так легко, хоть я все еще и не могу полностью спрятать свои шипы и довериться.
– Уже поздно. Время вечерней прогулки, – произносит Эштон и чешет за ухом Чендлера, все это время лежащего у него на коленях. Услышав команду, щенок спрыгивает с дивана и несется к двери. – Как твоя нога? Хочешь пойти с нами?
– Мне лучше, но не настолько, чтобы обуть босоножки на шпильках, – разочарованно выдыхаю я.
Эштон проходит мимо меня в прихожую, а затем достает свои желтые кроксы и протягивает их мне. Поднимаюсь с дивана, беру эти гигантские тапки и вскидываю бровь.
– И как ты себе это представляешь? Я в них могу плыть по лужам, как в каноэ!
– Прости, но это единственное, что я могу тебе предложить. – Он запрокидывает голову и смеется.
Я улыбаюсь, когда Чендлер принимается прыгать на меня лапами, и сдаюсь. С губ срывается смешок, и я все же обуваю кроксы, которые велики мне размеров на семь.
– Накинь, – просит Эштон, протягивая мне свою толстовку. – На улице дождь.
Послушно надеваю безразмерную вещь и фыркаю:
– Ты лучший стилист из всех, что когда-либо у меня были.
– Ты мне льстишь. Но продолжай.
Снова начинаю смеяться, а затем, медленно волоча ноги, следую за Эштоном к лифту. Когда он останавливается на нашем этаже и мы заходим внутрь, здоровяк опускает глаза на мои ноги и снова начинает хохотать.
– Прекрати, – сдерживая смех, произношу я. – Это не смешно!
– Прости. – Он поджимает губы, беззвучно смеясь.
– Это было неискренне. Я слышу, как трясется твоя грудь, – улыбаюсь я и толкаю его локтем.
Он вскидывает руки вверх, а потом подносит одну из них к своим губам и делает вид, что закрывает рот на молнию. Я усмехаюсь и поворачиваюсь к дверям лифта, которые раскрываются на первом этаже. Эштон наклоняется к Чендлеру и надевает ему ошейник.
Мы оказываемся в просторном тускло освещенном холле с кремовой мраморной плиткой на полу. От глянцевых стен яркими бисеринками отражаются маленькие огоньки гирлянды, мигающей на большом панорамном окне. Проходим мимо бархатного дивана песочного цвета и выходим на улицу.
Несмотря на мелкий моросящий дождь, на улице тепло. Даже душно. Ветра нет. И так спокойно. Тихо.
Осматриваюсь по сторонам, пытаясь понять, в какой части города мы находимся. Поворачиваю голову и внимательно рассматриваю здание, из которого мы вышли.
Изящная лепнина украшает фасад величественного здания из коричневого кирпича. Прямо над дверьми, из которых мы только что вышли, – ангелок, пускающий стрелу. Вдоль всего фасада тянутся красивые узоры, придающие жилому комплексу определенную грациозность. У его больших панорамных окон, сквозь которые виднеется холл, растут кусты с белыми розами. И их аромат витает в воздухе.
Так хорошо.
Вот так идти. Никуда не торопиться. Ни о чем не думать.
Так просто.
Дойдя до конца здания, мы сворачиваем за угол и оказываемся на знаменитой Родео-драйв.
– Мы что, в Беверли-Хиллз?! – удивленно восклицаю я.
Эштон фыркает:
– Именно. И именно сюда ты собиралась выйти в образе проститутки.
– Спасибо, что напомнил.
– Пожалуйста.
Я закатываю глаза.
– Сейчас я одета не лучше, если что.
Он вскидывает бровь и театрально вздыхает:
– Ты же сказала, что это твой лучший наряд! Мое сердце разбито!
– Я и не отказываюсь от своих слов! – тут же подхватываю игру. – Просто мой наряд немного не подходит для Беверли-Хиллз.
– Ладно, я схалтурил. Признаю.
Коротко смеюсь.
– Здесь красиво, – выдыхаю, глядя по сторонам.
– И я так решил, когда смотрел квартиры. А ты в какой части города живешь?
– Я живу в Сан-Франциско.
– Ого. Надолго в Лос-Анджелесе?
– Через несколько дней улетаем обратно. Я прилетела с Фрэнком на сделку.
– Сделку?
– Да. Недвижимость, – тут же поясняю. – Фрэнк – правая рука моего отца. А отец владеет сетью отелей по всему миру.
– Что за отели? Или это тайна?
– Нет. «Хисторикал».
Эштон качает головой:
– Неплохо. И где именно построят «Хисторикал» в Лос-Анджелесе?
– Понятия не имею, – выдыхаю. – Обычно я не задаю вопросов и не лезу в дела Фрэнка.
Некоторое время мы молчим, а затем Эштон спрашивает:
– Так ты в первый раз здесь?
Благодарно смотрю на него за то, что не задает больше вопросов про Фрэнка, и киваю.
– И как тебе?
– На самом деле я не видела ничего кроме аэропорта, нашего отеля и бара. Мы прилетели в город вчера утром. Пока Фрэнк был на сделке, я любовалась океаном из номера отеля, а после его возвращения мы поехали отмечать слияние в «Оклахому». Так что я узнала Беверли-Хиллз только по тем картинкам, что видела в интернете.
Он улыбается.
– Значит, я не зря вытащил тебя на улицу.
– Ну если бы я знала, что ты живешь недалеко от бульвара Сансет, где переодевали Красотку, то ни за что на свете не вышла бы из дома в таком виде.
Эштон смеется, а затем произносит:
– Ты отлично выглядишь.
– Лжец.
– Беру пример с тебя, мое лучшее творение.
Он снова ухмыляется. И, когда мимо нас проходит парочка, которая, увидев мои кроксы, отшатывается в сторону, Эштон начинает хохотать. Я тоже не могу сдержать улыбки, шлепая по лужам.
– Почему у тебя такая большая нога? – негодую я.
– У меня все большое, – усмехается Эштон, а затем тут же становится серьезным: – Я имею в виду рост, тело и руки, а не то, о чем ты могла бы подумать. Господи.
Прикусываю губу.
– Все в порядке. Я об этом даже не подумала.
Подумала. Конечно же, я подумала.
Некоторое время мы с Эштоном молча продолжаем идти по длинному бульвару, освещенному ярким белым светом фонарей. Бутики справа от нас уже закрыли свои двери, выключив подсветку своих неоновых вывесок. Поток автомобилей слева стал совсем редким. А мелкий дождь усилился и сейчас оставляет в образовавшихся лужах пузыри.
– Самое время сказать, что холод и сырость – это не мое? – спрашиваю Эштона, пытаясь перекричать шум автомобиля, проезжающего мимо нас.
Эштон запрокидывает голову и начинает хохотать из-за моей отсылки к «Сумеркам». Затем он протягивает руку и надевает мне на голову капюшон толстовки.
– Спасибо, – шепчу я.
Он кивает.
– Побежали? – интересуется здоровяк, кивнув головой в сторону дома.
– Я же хромая! – опешив, воплю я.
– Пф. Плохому танцору…
– Кто последний, тот Эдвард! – кричу я и резко стартую, начав прыгать на одной ноге.
Эштон снова смеется и кричит мне вслед:
– Но Эдвард же невероятно быстр и силен, он же вампир, Хлоя!
Я смеюсь и продолжаю бежать. Но из-за этих огромных кроксов я бегу со скоростью шага Эштона, отчего мне становится еще смешнее.
Останавливаюсь посреди улицы и начинаю хохотать. Капли стекают по моему лицу. Дождь с каждой минутой становится все сильнее. А я просто стою и смеюсь. Потому что я так давно не чувствовала себя настоящей. Так давно не смеялась. Искренне. Не наигранно, а от всего сердца.
И самое ужасное во всем этом – понимание того, что мне нужно заканчивать с этим, пока я не привыкла.