Czytaj książkę: «Хроники земляной дрожи: цепи кузнеца»
Пролог
Она ступала по коридорам, что некогда считались средоточием жизни во всем мире. Ныне жизнь ушла из этих стен, будто её и не бывало. Когда-то здесь кипели краски, воздух дрожал от голосов и музыки; теперь же осталась лишь серая мешанина колонн и холодного кафеля, безразличная к шагам.
Она знала причину. Война не проходит бесследно – она высасывает не только плоть, но и само пространство, в котором та обитала. Умирали не только люди. Умирали чертоги, арены, переходы – всё, что помнило прикосновение живого тепла.
Она шла медленно, ловя каждое мгновение этого прощания. Стены, увешанные когда-то сотнями полотен, теперь зияли пустотой. Кое-где картины всё ещё лежали на мраморных плитах – с выжженными дотла изображениями, с обуглившимися рамами. На их бывших местах темнели прямоугольники нетронутого камня – странные тени былого великолепия. От них, словно щупальца, расползались трещины, оплетая серые глыбы паутиной изломов. Она задержала взгляд на этом узоре, и на губах мелькнула усмешка: она представила исполинского паука, вплетающего свои нити прямо в толщу гранита. Даже теперь, после всего, она оставалась ребенком – хотя ребенок ли тот, кто видел столько смерти?
Прямо на пути выросло зеркало – в два человеческих роста. Она скользнула по отражению и в который раз замерла. В нём на неё смотрело привлекательное лицо, тронутое усталостью, с высокими скулами и чёрными, давно не мытыми волосами, тяжело лежащими на плечах. Меж них пробивались седые пряди, придавая облику странную, почти болезненную завершённость. Глаза – вот что выдавало суть. По ним можно было прочесть всё: кто она, чем стала и чем перестала быть. Была ли она ещё человеком? Она не могла ответить даже себе. Что-то тёмное, просочившееся в кровь, перекроило её изнутри, превратив в нечто иное.
Она помнила себя крохотной девочкой. Как вышло, что нынешняя гостья в этом теле – чужая для самой себя?
Она тряхнула головой – и пошла дальше. Скоро всё должно измениться.
Мимо, согнувшись, проскользнул слуга. Жёлтый – как и положено, не смел поднимать глаз на хозяйку. Жёлтые люди продолжали нести службу даже в этот предсмертный час. Она не разобрала, мужчина это или женщина: в своих балахонах они делались безликими, почти незримыми, тенями среди теней.
Человек исчез за поворотом, и она осталась одна. Первая живая душа за несколько часов. Поистине неслыханная редкость, ведь в недрах дворца копошились сотни таких слуг! Все они занимались тщетным: пытались вдохнуть жизнь обратно в мёртвые камни. Но все они были мертвы – так же, как стены, которые обихаживали.
Она углублялась в лабиринт коридоров. Десятки проходов перекрещивались, ветвились, упирались в глухие тупики – древние строители задумали эту обитель как головоломку, как ловушку для незваных гостей. Бесконечные переходы напоминали ей кровеносные сосуды. Только не живого тела, а покойника – застывшие, пустые, с остановившейся кровью.
Впереди возникла лестница, уходящая вниз плавной дугой. Туда, куда ей было нужно. Изнутри тут же взревел голос, который она привычно отогнала прочь. Не сейчас. Прошу. Она уже приняла решение – слышишь?
Ступень за ступенью она спускалась, пока лестница не оборвалась. Дальше её встретили катакомбы, прежде скрытые под толщами камня. Смерть дворца приоткрыла их, обнажив древние недра, словно вскрытый нарыв.
Стражей здесь больше не было – и она шла свободно, без помех, точно зная дорогу. Само нутро вело её, каждый поворот отдавался в костях знакомой болью. Голос в голове взвизгнул снова – и снова она затолкала его вглубь, сжав челюсти.
На стенах мерцали факелы. Их свет потускнел, выцвел до пепельной желтизны. Неужели жизнь можно выкачать даже из огня?
Внизу уже слышался грохот молота. Наковальня вздрагивала от ударов, и скрежет металла о металл напоминал гул самой преисподней. Так оно и было.
Искры разлетались во тьме, озаряя своды неровным багрянцем. Она уже различала место, скрытое в недрах дворца. Раньше, когда здесь стояла стража, путь занял бы часы, если не дни; теперь же он сжался до минут. Или ещё меньше?
Она сделала последний шаг – и оказалась в просторном зале. Стены его были сложены из неровных каменных плит, словно гигантская мозаика, скреплённая временем и копотью. Пол треснул настолько глубоко, что меж разломов приходилось перепрыгивать, чтобы добраться до центра.
Там, в ореоле жара, взметнулся молот. Он описал в воздухе дугу – тяжёлую, медленную, неотвратимую – и обрушился на предмет, лежащий на наковальне. Предмет вздохнул болью, взорвался снопом искр и завыл – она узнала этот вой: сталь, рождающаяся из огня. Кинжал. Почти готовый. Пламя вздымалось алым, металл стонал под натиском, и каждая искра была криком рождаемого клинка.
Всё её внимание приковал сам процесс – кузнец оставался в тени. Она заставила себя поднять взгляд на него. Тень расступилась, явив хозяина.
Мощное тело, перевитое жгутами вен, бугрилось мышцами – каждая покрыта шрамами, словно картой боёв. Молот не держался в руке – он заменял кузнецу руку до самого предплечья, и в месте стыка плоти и металла чернели грубые скобы. Лица не было – вовсе. Отсутствие черт, пустота там, где должен быть взгляд, улыбка, дыхание. При мысли, что она стоит перед безликим, по телу пробежала дрожь. И снова внутренний голос взорвался отчаянным воплем – и снова она задушила его волей.
Со спины кузнеца свисала одна-единственная цепь. Когда-то их было больше – теперь осталась только эта, удерживающая пленника в неволе. Цепь крепилась к штырю в стене, болталась свободно. Теоретически пленник мог добраться до этого штыря и вырвать его – но что-то его удерживало. Цепь должна была сойти сама, по воле скрытого смысла, ведомого немногим.
И тут зазвучал голос – лился со всех сторон, проникал под череп, отдавался в грудной клетке. От его звона тот, другой голос, что жил внутри неё, показался жалким и обескровленным.
– Я ждал тебя.
Молот снова взвился вверх, описал виток – и рухнул вниз. От удара её лицо обдало пламенем – таким жарким, что обычный человек обратился бы в пепел. Да, похоже, она больше не была человеком. Тело не покрывалось потом, хотя здесь царил настоящий ад.
– Все мы знали, что этот момент неизбежен, – она подавила вздох. – Предначертанное невозможно обойти.
Она ощутила – он улыбается. Но как может улыбаться тот, у кого нет рта? Молот поднялся вновь, обрушился на кинжал – и снова искры, снова боль, снова страх.
– Признай: ты и не думала, что последней окажешься ты, – голос безликого стал чуть тише, но не утратил мощи. – Как же неожиданно складывается жизнь.
Она не стала спорить. Зачем говорить об очевидном? Требовались иные слова – те, что могли бы вселить надежду. Не только в неё. Во всех, кто ещё верил.
– Ты не сможешь победить, – она постаралась, чтобы голос звучал твёрдо, хотя это далось с трудом. – Я сделаю всё, что от меня зависит…
И тогда раздался хохот – в её голове, и в стенах, и в самой тьме между ними. Молот в последний раз обрушился на наковальню, и кинжал оказался в руке кузнеца. Из трещин в полу ударил свет – грубый, яростный, не похожий на солнечный. Он струился снизу, словно сама земля исторгала своё нутро.
– Прекрасное оружие у меня вышло, – он покрутил ещё дымящееся орудие, проверяя баланс. – Предназначенное для самого важного дела.
Из-под земли донёсся гул. Пол дрогнул – и мир качнулся под ногами, оставляя её одну. Нет. Не одну. С ней были они оба.
Кинжал оказался в её руке – горячий, пылающий, обжигающий до сухой боли. Но разве имеет значение жар плоти, когда душа рушится вместе с этим дворцом, когда сам миропорядок распадается на части?
– Я ненавижу тебя, – прошептала она. – И я буду бороться.
Снова хохот – глухой, раскатистый. Металлическая цепь звякнула, натянувшись до предела. Кузнец положил могучую ладонь на ещё раскалённую наковальню – от кожи взметнулся дым, запахло горелым мясом. Безликий явно наслаждался болью, если вообще способен был её чувствовать.
В голове снова взорвался крик – полный отчаяния, ломающий голосовые связки. Теперь она не сдерживала его, выпустила наружу, дала ему слиться с собственным дыханием.
– Ты проиграешь, потому что это правильно, – последние слова, сказанные ею. Ею – и тем, кто сидел внутри.
Клинок вонзился точно в сердце. Пламя опалило её изнутри, выжгло лёгкие, и ноги подкосились. Она рухнула на раскалённый, но такой ледяной пол.
В последний миг она увидела, как цепь отлетает от спины безликого. Услышала вздох облегчения – вырвался ли он из её груди или из его пустоты, она не поняла. Да и уже не могла.
Она умерла.
4 года назад…
Превосходный дворец. Пожалуй, самое живое место на свете.
Всюду хлестал свет – хотя окон не было вовсе. Ватам знал: эта обитель напоминает скорее вывернутый наизнанку муравейник, нежели привычное взору сооружение. И всё же, оказавшись внутри, он поймал себя на странном чувстве – отсутствие окон резало глаз. Может, в другой части здания? А что, всё может быть.
Сотни слуг в жёлтых робах сновали мимо, низко склонив головы – чтобы ни один гость ненароком не встретился с ними взглядом. В Санзиде посмотреть в глаза человеку выше рангом – преступление, страшнее которого не сыскать. Разумеется, Ватам не принадлежал к высшей знати, но он всегда умел подать себя нужным образом – удивительный талант, учитывая, откуда именно он явился.
Многие слуги держали подносы, кто-то нёс вино, другие просто притворялись занятыми. Ужасные люди! В простонародье поговаривали, что жёлтые – не живые. Впрочем, мёртвыми их тоже не назовёшь. Их считали «душами» дворца, хранителями его внутренностей. Говорили, глаза у них тусклы, что смех от них не услышишь – как не увидишь летающую рыбу в ночном небе. И ещё говорили, что они…
Всё это слухи. Насчёт мёртвых и живых – точно. Ватам, едва ступив в Санзид, первым делом проверил правду на вкус. Разумеется, через глупенькую служанку из жёлтых. Оказалось, глаза у неё вполне живые, смех она выдала, да и кое-что другое он с неё добился!
При воспоминании он облизнул губы. Что ж, прекрасное начало его путешествия! Жаль, чуть позже не выйдет повторить с другой – когда всё начнётся…
