Przejdź do audiobooka
Что он должен был им сказать? «Здравствуйте, мамочка и папочка»? «А вот и я»? «За последний год я сильно изменилась, но вы не обращайте внимания»?
Он позвонил. По ту сторону засуетились, удивленно зашаркали. Кто-то покорно поволочил тапочки к двери. Наконец шарканье стихло. Желтый дверной глазок напряженно почернел, заполнился недоверчивой темнотой человеческого зрачка.
Он громко сказал, глядя в эту черную точку:
– Добрый день. Я – друг вашей дочери, Маши. Я от Маши.
Неприятное отрывистое эхо разнеслось по лестничной клетке. Маши… Маши… аши…
С той стороны что-то царапнулось о стену, глухо звякнуло, и дверь приоткрылась настолько, насколько позволяла цепочка. Некоторое время отец молча изучал его через образовавшуюся щель. Потом отвернулся и неуверенно крикнул:
– Лиза, пойди сюда, тут какой-то человек…
– Что за человек? – без интереса откликнулась мать откуда-то из глубины квартиры.
– Не знаю, – отозвался отец.
– Что значит: не знаешь? Насчет страховых полисов, что ли?
– Нет, – ответил отец. – Он говорит: от Маши.
Лоснящееся от крема и пота лицо матери показалось в дверном проеме. Она смотрела немного испуганно:
– Вы кто?
– Здравствуйте, я Машин друг. Приятель. Дело в том, что Маша сказала мне… Я тут проездом, понимаете? Мы сначала были вместе с Машей в командировке в Париже, а потом она улетела домой, в Москву… А у меня еще здесь, в Германии, дела… Понимаете?
Понимаете? …нимаете? …маете?..
Отец и мать настороженно молчали.
– Ну так вот, и она, Маша, сказала мне, что я мог бы у вас остановиться… на денек. Она ведь вам звонила, предупреждала, правда?
– Никто нам не звонил, – ответила мать ровным, слегка металлическим голосом.
Кудэр помнил, знал этот металл: он всегда появлялся, когда она волновалась.
– Да? Ну, значит она не успела… Или забыла… Я могу войти?
– Кто вы? – снова спросила мать так звонко, что Кудэр вздрогнул и почувствовал во рту кислый вкус железяки.
Полагал ли он, что они узнают его и таким? Конечно, нет. Надеялся ли, что, даже не узнав, почувствуют в нем свое, родное, примут без колебаний, напоят чаем с бананом и сникерсом? Конечно, надеялся. Да что там надеялся, рассчитывал на это. Поэтому даже не счел нужным подготовить какие-то мало-мальски вразумительные объяснения своего появления. Своего существования.
– Как вас зовут? – спросила мать.
Потом повернулась к отцу и громким прерывистым шепотом заговорила с ним. На лестничную клетку просачивались с шипением отдельные слова.
Откуда… кажется… весь в грязи… странно пахнет… откуда… может знать Машу… не может… таких знакомых… что-то не то… звонить в полицию… или что-то с ней сделал… плохое предчувствие… что-то… плохое предчувствие… мое сердце… чувствует…
– Меня зовут Антон.
– Мы никаких Антонов не знаем, – сказала мать. – У Маши нет таких знакомых.
Впервые за много лет ему остро, пронзительно-остро захотелось обнять маму – и чтобы она его обняла.
– Может, давай позвоним ей в Москву? – дрожащим от волнения голосом предложил отец. – Спросим, что да как.
– Конечно, давай позвоним. Тем более мы уже давно не звонили, – жизнерадостным алюминием откликнулась мать.
Кудэр подумал, что они похожи на школьников, очень неумело разыгрывающих дурацкую сценку из новогоднего спектакля.
– Дома не берет трубку, – спустя пару минут сообщила мать. – А мобильный телефон отключен.
– Можно мне войти? – снова спросил Кудэр и почувствовал, что надвигается очередной приступ кашля.
– Нет, нельзя, – твердо сказала мать.
– Уходите, – сказал отец.
– Ну, пожалуйста! – почти крикнул Кудэр и тут же согнулся пополам и начал кашлять – громко, безнадежно, остервенело.
Каждый хриплый вдох, каждый отвратительный выдох дробился и умножался кафельным эхом лестницы.
Сквозь едкую пленку слез, налипшую на глаза, он снова взглянул в лицо матери – чужое, расплывающееся, меняющее свои очертания в полосе уютного электрического света.
– Лиза, закрой дверь, он, наверное, заразный, – сказал ей отец.
Кудэр увидел, что светлый промежуток, связывающий его, корчащегося на лестничной клетке, и родителей, шепчущихся там, внутри, сокращается, сокращается, становится уже. Мать медленно закрывала дверь.
Откуда-то извне, незнакомая, сумасшедшая, пришла ярость. Кудэр бросился к ним, грязными, липкими от пива пальцами вцепился в дверь, резко рванул ее на себя. Неуверенно брякнула натянутая цепочка. Кудэр просунул руку внутрь и стал быстро-быстро теребить эту цепочку, дергать из стороны в сторону, пытаясь отстегнуть.
– Впустите меня! Немедленно впустите меня! – хрипел он. – Дайте мне поесть! Вы должны меня накормить! Вы должны меня узнать! Вы не можете меня прогнать! Вот так вот взять и прогнать!
Прогнать …рогнать …огнать…
– Он сумасшедший! – взвизгнула мать. – Полицию! Яша, звони срочно в полицию!
– Сейчас-сейчас, – спокойно ответил отец. – Вот только… поправлю тут кое-что… дверку закрою…
Боль – мгновенная, непонятная, настолько сильная, что даже как будто ненастоящая и чужая, – заполнила руку Кудэра, резкими холодными волнами отдалась в голове, в груди, в позвоночнике. Казалось, что его пальцы воткнули, точно в зимнюю варежку, в огромную глыбу льда.
Он завыл, отпустил дверную цепочку и отдернул руку. Она была ярко-красная, с белыми островками вздувшейся кожи. От нее остро пахло мясным бульоном.
– Кипяточком… из чайничка… – услышал он точно во сне деловитый голос отца, прежде чем дверь перед ним захлопнулась.
Пока приезжала и уезжала полицейская машина, он отсиделся в кустах рядом с детской площадкой.
– Погоди, Гретель, вот скоро луна взойдет, мы и отыщем дорогу по хлебным крошкам.
Когда взошла луна, отправились они искать дорогу. Искали ее, искали, но так и не нашли. Тысячи птиц летают в лесу и в поле – и они все их поклевали…
На следующий день, ближе к вечеру, он вернулся туда.
Кусты были очень удобные. Без листвы, но густые и ветвистые, они образовывали прекрасное укрытие. И при этом позволяли хорошо видеть подъезд.
На всякий случай Кудэр пришел немного раньше. Отец обычно выходил в супермаркет около пяти, так что оставалось еще минут двадцать в запасе. В прошлом году, когда он… нет, когда она приезжала к родителям в гости, старик ходил туда каждый день. За сникерса-ми, ну и просто прогуляться. Кудэр надеялся, что за это время привычки отца не изменились.
Он посмотрел на свою руку. Белые пузыри отслоившейся кожи полопались и обмякли, образовав неровные скукоженные воронки. Через дырочки в этих воронках виднелись маленькие островки нежно-розового, поросячьего. Дотрагиваться до руки он не мог. Даже прикосновение к ней воздуха – легкие порывы ветра – были болезненными.
Возможно, ее нужно было обмотать чем-то. Стерильным. И уж точно чем-то намазать. Каким-нибудь специальным кремом от ожогов.
Сегодня. Сегодня у него наверняка появятся деньги, и он сделает все как полагается. Приведет себя в порядок.
Хлопнула дверь в подъезд. Кудэр вздрогнул и посмотрел в просвет между ветками.
Отец вышел из дома и неторопливо зашагал по направлению к магазину. Выбравшись из укрытия, Кудэр пошел следом.
Отец очень любил прогулки. Он полюбил их двадцать лет назад – после того, как почти год ему пришлось провести в инвалидной каталке.
После того, как врач с дежурным, протертым до дыр сочувствием сказал ему, что он, вероятно, уже никогда не будет ходить. После того, как жена металлическим голосом сказала ему, что останется с ним, что бы ни случилось. И что она все простила.
Все простила…
Продолжая следовать за отцом, Кудэр слегка замедлил шаг, извлек из кармана недокуренный бычок, чиркнул спичкой. Сдержав кашель, глубоко, до тошноты затянулся, впуская в себя далекие, теперь уже не свои, чужие воспоминания – едкие и бесформенные, как дым…
– …Не при ребенке! Давай хотя бы не при ребенке!
Отец заметно нервничал. У него тряслись руки, он говорил очень громко и неестественно – как будто рассказывал детскую сказку, – а взгляд был затравленный и в то же время какой-то пугающе безразличный, почти сонный.
Маша никогда еще не видела его таким. Она стояла, прижавшись к стене кухни, не желая оставаться, не решаясь выйти, заткнув обеими руками уши – но не плотно, так, чтобы все равно слышать, о чем они говорят. Кричат. Шипят.
– О ребенке тебе раньше надо было думать!
У матери было красное, все в испарине и слезах лицо и какие-то чужие, как показалось Маше, губы. Верхняя как будто бы стала тоньше и бледнее, а нижняя покрылась мятой, шершавой, темно-бурой корочкой.
– Много ты думал о ребенке, когда с этой своей…
– Замолчи!
– Когда ты. С этой. Своей. Как ее. Там.
– Заяц, иди, пожалуйста, в свою комнату, – он повернул голову к дочери, но не посмотрел на нее, не решился.
«Заяц. Он называет меня “зайцем”, потому что у меня неправильный прикус и передние зубы торчат вперед», – с тоской подумала Маша и осталась стоять на месте.
– Мария, иди к себе, – сказали чужие шершавые губы.
Маша повиновалась, медленно пошла. Уже на пороге своей комнаты она услышала, почувствовала затылком, волосами и позвоночником, как те же губы сказали «мразь», и еще сказали «ненавижу», и «убирайся». Сказали папе.
Он лихорадочно собрал какие-то ненужные вещи – в основном почему-то носки и галстуки – и ушел. Вечером позвонил; Маша подошла к телефону. Он сказал:
– Заяц, меня какое-то время не будет рядом. Просто нам с мамой надо пожить отдельно. Это не значит, что я тебя бросаю. Понимаешь?
– Понимаю, – сказала Маша.
– Мы будем с тобой встречаться. Очень часто. Хорошо?
– Хорошо.
– Помогай маме.
– Да.
– Ну… ладно. Пока, зай. Я еще позвоню. Хочешь – завтра?
– Хочу.
Но он не позвонил. Вроде бы именно на следующий день это и случилось. Или, может быть, через день.
Подробностей Маша не знала. Знала только, что машина, в которой ехал отец и Эта, столкнулась с другой машиной. Отца долго не могли вытащить наружу, потому что какой-то железкой ему придавило ноги.
Зато Эту вытащили сразу – и больше о ней никогда не говорили.
О людях в той, другой машине, не говорили тоже.
Мать все время была рядом с ним. Он принимал ее помощь вежливо и безучастно. И у него все время было такое лицо… Такое, будто он давно уже понял, что спит, и вполне успокоился – вот только совершенно не представлял, как ему теперь просыпаться.
Через полгода его ноги, бледные беспомощные ноги в синих тренировочных штанах, стали тонкими, как у ребенка. Еще через пару месяцев ему сделали очередную операцию.
Через год его колени, разукрашенные сеточкой мелких красноватых шрамов, снова стали сгибаться и разгибаться. Он радостно объяснил Маше, что это потому, что ему в коленные чашечки вставили какие-то специальные, очень тонкие металлические штырьки.
– Но их ведь потом вытащат? – испуганно спросила она.
– Нет, – ответил отец и улыбнулся. – Зато я смогу ходить.
– И… что, у тебя коленки будут скрипеть и лязгать при ходьбе? – Маша представила себе Железного Дровосека с лицом и улыбкой отца.
– Конечно, нет. Просто я теперь снова буду ходить. Может быть, не так быстро, как раньше, но буду…
…Отец шел медленно. Как всегда – медленно и осторожно. Он миновал маленький, безлюдный бюргерский дворик и зашел в подворотню. Дальше – насколько помнил Кудэр, после этой подворотни направо – был магазин.
Кудэр лениво взглянул на удаляющуюся сутулую спину отца и замедлил шаг, позволяя ему уйти.
Здесь. Это место.
Выждав немного, он добрел до подворотни и устало прислонился к холодной каменной стене с неопрятным граффити. Толстолапые сине-зеленые буквы, извиваясь, слиплись в клубок: Transformation. Он в последний раз затянулся, выбросил докуренный до фильтра бычок и сплюнул себе под ноги вязкую горьковатую слюну – вместе с размякшими крошками недавно съеденной булки, вместе с ошметками бесхозных, прогоркших воспоминаний. Потом прикинул, сколько ему здесь торчать. Четверть часа, не больше.
Отец вошел в подворотню через десять минут. В руке он держал пакет с надписью Mueller. Тихо и озабоченно бормотал себе что-то под нос. Лицо у него было бессмысленное и немного радостное, как у слабоумного.
Кудэр медленно, с усилием отлепился от стены и преградил ему путь. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.
– Я позову полицию, – не то испуганно, не то раздраженно сказал отец и поправил на переносице очки.
– Нет. Не позовешь.
– Я…
– Заткнись. Тут никого нет. Посмотри лучше сюда, папа. Жалко зайчика?
Кудэр сунул отцу под нос свою опухшую ошпаренную руку, и тот покорно уставился на нее. Другой, здоровой, рукой Кудэр ударил его по лицу. Несильно.
Пластмассовая дужка очков с тихим треском отломилась от толстой роговой оправы и повисла на клейком лоскутке изоленты. Старик изумленно ойкнул, снял очки и отступил на шаг. Кудэр тоже немного отошел, наклонил голову набок и стал внимательно рассматривать чистые кремовые отцовские брюки, купленные на распродаже за семь евро. Затем снова приблизился и точным, резким движением лягнул его в правое колено, оставив смазанный бурый отпечаток подошвы на светлой ткани. Отец тонко, по-детски вскрикнул и упал на асфальт. Кудэр подошел к нему вплотную и ударил в левое колено. И потом снова в правое. Туда, где, как он знал, было с десяток красноватых шрамов. Туда, где маленькая удобная железка скрепляла какие-то важные косточки и сухожилия. Туда.
Прозрачная пластиковая упаковка с замурованной внутри гроздью неспелых бананов вывалилась из пакета на землю. Кудэр подобрал ее, аккуратно засунул обратно. Потом нагнулся, вытащил бумажник из заднего кармана скулившего у него под ногами старика, пересчитал деньги. Положил бумажник туда же, к бананам, – и ушел, весело помахивая пакетом с надписью Mueller, точно школьным портфелем.
Жарко. Очень жарко. Это было первое, что Мальчик почувствовал. А потом он почувствовал, что лежит на спине совершенно голый, на чем-то твердом, горячем и неприятно скользком.
Мальчик инстинктивно прикрылся рукой. Повернулся на бок, поджал под себя ноги, а потом уже открыл глаза. В комнате было довольно темно – он даже не мог понять, какого она размера. Однако тот участок помещения, где лежал Мальчик, был освещен. Вкрадчиво потрескивало горящее дерево – где-то совсем близко. И в отблесках огня что-то… или, вернее, кто-то… Мальчик зажмурился.
Потом снова открыл глаза. Какое-то уродливое волосатое существо стояло рядом с ним и шумно его обнюхивало.
– Фу, что за вонь! – Существо пару раз чихнуло и отступило в темноту.
Мальчик осторожно втянул носом воздух. В помещении, где он находился, стоял резкий запах хвои, костра и подгоревшего жира. И еще каких-то трав… Но все-таки вонью это было сложно назвать; запах казался скорее приятным…
Мальчик попытался встать, но ноги беспомощно заскользили в какой-то жидкости – ему показалось, что это подсолнечное масло, – а пол словно заходил ходуном. Приглядевшись, он понял, что под ним не пол, а что-то вроде огромного чугунного подноса. Поднос был подвешен к массивному крюку на потолке на четырех железных цепях. При каждом движении Мальчика цепи слегка качались, поскрипывая.
Он осторожно уселся на корточки. Ступням было очень горячо.
В следующую секунду Мальчик понял, где находился костер. Прямо под ним.
«Закричать, – подумал Мальчик, – закричать, закричать, кричать». И продолжал тихо сидеть на корточках.
– Меня тошнит, – сказал высокий, капризный голос из темноты, – от этого запаха.
– Меня тоже, – поддакнул второй, еще более писклявый.
– Потерпите, – пробасил в ответ голос, который принадлежал, как показалось Мальчику, чихавшему существу.
– Зачем я должен терпеть? – не унимался писклявый. – Что это вообще?
– Мясо, – раздраженно сказало существо.
– Какое мясо?
– Живое.
– Как это – живое?
– Настоящее.
На некоторое время разговор затих. Кто-то сосредоточенно сопел в углу.
– А что все-таки значит: настоящее?
– Это значит – человеческое. Живого человека.
Мальчик почувствовал, что к хвойному аромату примешивается теперь явственный запах паленой кожи. Его кожи. Он закрыл глаза и тихо заплакал.
Что-то скрипнуло – кажется, входная дверь – и в помещение вошел еще кто-то.
– Человечьим ду-у-ухом пахнет, – неприятно подвывая, пропел старческий надтреснутый голос.
Мальчик услышал, как чьи-то шаркающие шаги приближаются к нему. Мелко-мелко трясущиеся, холодные пальцы провели по его лицу.
Мальчик открыл глаза.
Перед ним, навсегда согнувшись в пояснице, стояла отвратительная горбатая старуха, щурила и без того малюсенькие слезящиеся глаза и улыбалась влажно-мерцающими в свете костра лиловыми деснами. Из верхней, впрочем, кокетливо высовывался единственный зуб: длинный и желтый. Нос старухи, своей формой и пористостью напоминавший чудовищных размеров гриб-мутант, с шумом и свистом втягивал в себя и выталкивал наружу горячий, продымленный воздух. Она была одета в старомодное платье с вышивкой, длиной чуть ниже колен. На ногах – трухлявые башмаки с острыми загнутыми носами. Ноги у старухи были разные. Одна обтянута сухой пожелтевшей волосатой кожей. Другая – без кожи вовсе. Просто белая матовая кость. В башмаке.
Мальчик громко, пронзительно завизжал.
– Человеческий детеныш, – констатировала старуха. – Где вы его взяли?
– Мертвец принес из Чудо-Града, – откликнулось из темноты у нее за спиной чихавшее существо. – Мы его сейчас съедим.
Старуха протерла слезящиеся глаза неожиданно белоснежным шелковым платочком, шамкнула несколько раз беззвучно, словно пробуя какое-то невысказанное пока слово на вкус, и захихикала – неприятно, с присвистом.
– Нет, – все еще хихикая, сказала она.
– Как это – нет? – изумилось существо и, шагнув из темноты, приблизилось к Мальчику.
Следом за ним, громко топоча босыми ступнями по дощатому полу, на свет выбежала целая стайка малюсеньких суетливых карликов, с кривыми ногами и непропорционально большими головами.
– Нас тошнит, тошнит! – запищали карлики.
– Что значит – нет? – снова спросило существо, три раза оглушительно чихнуло и тут же – вдогонку – рыгнуло.
– Да то и значит, – сварливо ответила старуха. – Не надо его есть.
– Почему это? – существо повысило голос.
– Потому что я против. Он мне нравится.
– Но… если мы его не съедим… что же мы с ним будем делать?
– Оставим у нас. Будем воспитывать. Я могу взять его к себе, – сказала старуха. – Я люблю маленьких мальчиков. И, кстати, снимите его с костра. А то он и вправду сейчас поджарится.
– Не сниму, – ответило существо. – Я есть хочу.
– И мы, и мы хотим есть! – завопили карлики.
– Ну тогда я сама, – сказала старуха, и ловко подцепив Мальчика большими когтистыми руками, сняла его с костра и положила на пол рядом с собой.
– Ах, ты старая карга! – заорало существо и бросилось на старуху. – Сука! Уродина одноногая!
Какое-то время они катались по полу, нанося друг другу слабые неуклюжие удары. Карлики, повизгивая, повалились сверху и тоже принялись дубасить и их, и друг друга мелкими кулачками.
Мальчик лежал неподвижно и смотрел.
– Ну ладно, хватит уже, Костяная, – устало просипело из клубка подергивающихся тел волосатое существо.
– Согласна. Хватит уже, Лесной, – пыхтя, откликнулась старуха.
– Эй, отвалите! – прикрикнул Лесной на карликов.
Те продолжали самозабвенно молотить кулаками.
– Я вам что велел?! – угрожающе тихо сказал Лесной.
Карлики, испуганно залопотав, отползли в стороны. Только один продолжал увлеченно долбить кулачком старухину ногу-кость.
– Ты меня не слушаешься, – мягко, по-отечески сказал ему Лесной. – Сейчас я тебя убью.
Двумя пальцами он обхватил тоненькую шею карлика и поднял его в воздух. Карлик, испуганно пища, задрыгал ногами. Лесной сжал пальцы. Писк перешел в хрип. Лесной сжал сильнее. Несколько раз конвульсивно дернувшись, карлик тихо обмяк в его руке.
– Будете знать, – назидательно произнес Лесной и бросил маленькое бездыханное тельце на пол, рядом с Мальчиком.
Старуха задумчиво посмотрела на трупик, потом на Мальчика. Повернулась к Лесному и сказала:
– Послушай. Насчет детеныша. Пусть нас Бессмертный рассудит.
– Мальчик, ты чей? – снова спросил Бессмертный громким сиплым шепотом.
– Я… Я – мамин, – ответил Мальчик.
– Господи, что за дурак! – устало просипел Бессмертный. – Ну, хорошо. Как тебя зовут?
Мальчик промолчал.
– Как, говорю, тебя звать, мальчик? – Бессмертный постарался шептать громче.
– Нельзя говорить незнакомым людям свое имя, – ответил Мальчик.
– Ваня его зовут, – вмешалась старуха.
– Молчи, Костяная. Я пока тебя не спрашивал.
– Я не Ваня, – обиженно сказал мальчик.
– Ты ври, ври, да не завирайся, – сказал Бессмертный. – Что значит – «не Ваня»? Ты же мальчик?
– Мальчик.
– Человек?
– Человек.
– Ну так значит ты – Ваня. Только ты мне об этом сам должен сказать. Давай еще раз. Я тебя спрашиваю: как тебя звать, Мальчик?
– Незнакомым людям…
– Да ты, Ваня, не беспокойся. Я не человек, – ухмыльнулся Бессмертный. – Так что ты вполне можешь мне представиться. Итак. Скажи мне, как тебя зовут?
– Я не Ваня, – тихо сказал Мальчик, и его губы сами собой скривились, хотя он очень старался не заплакать.
Крупные горячие слезы потекли по лицу, предательски повисли на кончике носа и подбородке.
Бессмертный тяжело вздохнул и раздраженно махнул рукой.
Он был очень стар, невероятно стар. Настолько, что мог говорить только шепотом. Настолько, что через его изможденное тело при желании можно было разглядеть предметы, которые стояли позади. Тощие, почти прозрачные руки и ноги непрерывно тряслись: вероятно, он страдал болезнью Паркинсона. Яйцевидная, лысая, обтянутая тонкой пленкой кожи голова непроизвольно кивала, словно все время соглашалась с чем-то.
Бессмертный повернулся к старухе:
– Слушай, да на кой черт он тебе сдался? По-моему, он абсолютный дурак.
– Он еще маленький, – сказала Костяная. – С возрастом он изменится.
Бессмертный посмотрел на нее без всякого выражения своими древними выцветшими глазами и несколько раз кивнул – не в знак согласья, а так, от старости.
– Отдай мне детеныша, Бессмертный, – продолжила старуха.
– Что ты будешь с ним делать?
– Я его воспитаю. По нашим законам.
– Зачем тебе это?
Старуха нахмурилась. Потом сказала неохотно:
– Было одно предсказание.
– Ай, да что мне эти твои предсказания… – раздраженно, одними губами прошелестел Бессмертный. – Устал я. Дай-ка присяду.
Бессмертный отступил в темноту и завозился там, кряхтя. Задел что-то: послышался звук разбитого стекла.
– Да включите вы свет нормальный, ебен-ть! – зашипел Бессмертный. – Шею можно сломать.
Костяная отступила в темноту, к стене, нащупала выключатель и ткнула в него длинным скрюченным ногтем. С десяток продолговатых трубочек-ламп дневного света, жужжа, засияли на потолке. В помещении стало ядовито-светло, как в операционной. Карлики сморщились и запищали, заслоняя маленькими ладошками глаза.
– А костер потушите, – устало прошептал Бессмертный.
– Как это – потушите? – взвизгнул Лесной. – Да что же это такое делается? А зажарить? А съесть?
– Какой-то ты сегодня чересчур кровожадный, Лесной.
– Да я…
– Он гномика убил! – завопили вдруг хором карлики. – Он троллика убил! Троллика-гноми-ка! Гномика-троллика!
Бессмертный брезгливо покосился на труп карлика на полу.
– За что ты его?
– Да вот… Ослушался.
– А, ну-ну, – Бессмертный зевнул. – Пойду я, наверное, восвояси. Спать хочется. Да и девка у меня там…
– Гномика! Троллика! – визжали карлики.
– Заткнитесь, – сказал Бессмертный и направился к выходу. – А ты это… – он повернулся к Лесному. – Ваню не трогай. Пусть остается.
Дверь за стариком медленно, со скрипом закрылась.
– Ха. Ха. Ха. – громко и зло сказала старуха. – Ну что, съел?
– Да иди ты… – отмахнулся Лесной.
– Вот и пойду, – сказала Костяная. – Пойдем, Ваня.
Она взяла Мальчика за руку и вывела на улицу.
Лесной посмотрел им вслед. Невесело сплюнул на бревенчатый пол.
– Ну-ка, вы, шестеро, идите сюда! – приказал он карликам.
Они нерешительно подошли.
– Знаете, что это? – Лесной продемонстрировал им длинный железный прутик, заостренный на концах.
– Волшебная палочка?
– Нет. Не угадали. Это – шампур.
Карлики стояли словно парализованные и испуганно рассматривали прутик.
– Сампур, – тихо шепелявя, повторил один из карликов.
Лесной по очереди насадил их на острие и, медленно поворачивая над угасающим костром, зажарил.