Czytaj książkę: «Сломана»

Глава 1. Клеймо

Кэти проснулась в шесть утра от того, что в форточку лез холодный сентябрьский воздух и запах жжёных листьев. Сосед, старый хрыч Егорыч, опять палил мусор на участке, несмотря на запреты. Едкий дым слоился над палисадником, смешиваясь с туманом, и казалось, что дом плывёт в грязном молоке.

Она полежала минуту, глядя в белёный потолок с трещиной в углу. Трещина была старая, знакомая до каждого изгиба, похожая на русло пересохшей реки. В детстве Кэти боялась этой трещины — ей казалось, что по ночам оттуда кто-то смотрит. Мать говорила: «Не выдумывай, это просто дом дышит». Но Кэти всё равно накрывалась одеялом с головой и считала до ста, чтобы уснуть. Теперь она понимала: смотреть оттуда некому. Только пыль, только время, только равнодушная физика стареющего дерева. И всё же иногда, в минуты особенной тоски, она ловила себя на том, что смотрит в трещину и ждёт — вдруг оттуда и правда кто-то выглянет. Кто-то, кто скажет: «Ты не одна, Кэти. Ты никогда не была одна». Но трещина молчала. Как молчало всё в этом доме, в этом городе, в этой жизни.

Она спустила ноги с кровати, нашарила тапки. Пол был ледяной — осень в этом году выдалась ранняя, зябкая, с заморозками уже в начале сентября. В доме пахло вчерашней гречкой и пылью от книг, которые она так и не разобрала после переезда. Переездом это назвать было сложно — перетащила три коробки из квартиры матери через две улицы, когда старуха окончательно слегла, а потом и померла. Кэти осталась в этом доме не потому, что любила его, а потому, что сил на новый поиск не было. И денег тоже. Дом был ветхий, скрипучий, с вечно засоряющейся печной трубой и половицами, которые пели на разные голоса. Но в нём было что-то от склепа — надёжно, тихо, навсегда. Здесь она могла просто существовать, не притворяясь, что хочет большего.

Она прошла на кухню, включила чайник. Старый, ещё советский, с облупившейся эмалью на боку и вечно подтекающим носиком. Мать купила его, когда Кэти пошла в первый класс, — она помнила этот день: мать принесла чайник, поставила на плиту и сказала: «Вот, теперь у нас будет настоящий чай, а не из кастрюли». Кэти тогда смеялась, а теперь смотрела на этот чайник и думала: сколько же лет прошло? Двадцать семь? Двадцать восемь? Целая жизнь. Чужая жизнь, в которой она была счастлива просто потому, что мама купила новый чайник.

В окно било солнце — низкое, осеннее, негреющее, как лампа в морге. За окном — палисадник с пожухлыми георгинами, которые мать сажала каждую весну, а теперь они росли сами по себе, дикие, одичавшие, но всё равно красивые в своей обречённости. Забор, за которым торчала ржавая «Нива» соседа, вечно стоящая на кирпичах, потому что колёса Егорыч пропивал каждый год. А дальше — бескрайнее поле, уходившее к горизонту серой щетиной скошенной пшеницы. Глубинка. Дыра. Место, где люди рождались, спивались и умирали, часто в одной и той же последовательности, но с разными интервалами.

Кэти работала психотерапевтом. Звучало гордо. На деле — принимала в арендованной комнатушке при районной поликлинике, где пахло хлоркой и старыми бахилами. Клиенты — три категории: бабы с депрессией на фоне мужей-алкоголиков, мужики с депрессией на фоне того, что они алкоголики, и подростки, которых тащили за шкирку встревоженные матери. Кэти выслушивала, кивала, прописывала афобазол или глицин. Иногда помогало. Чаще — нет. Люди уходили в серость, из которой пришли, а Кэти оставалась в своём кабинете, как старая дева на выданье, только вместо женихов — стопка незаполненных медицинских карт.

Клеймо неудачницы прилипло к ней само. Она не боролась. Зачем? В тридцать четыре года у неё не было мужа, не было детей, не было ипотеки, не было даже кошки. Была только эта трещина на потолке и диплом столичного университета, который она когда-то, в другой, прошлой жизни, защитила с отличием. Тогда ей казалось, что она будет спасать людей. Разбирать сложные случаи. Психоанализ, гештальт, когнитивно-поведенческая — она владела инструментарием, как хирург скальпелем. Но скальпель ржавел без дела. В этом городе никому не нужен был психоанализ. Тут нужно было просто выжить. И Кэти выживала — медленно, методично, теряя по капле то, что когда-то называла душой.

Она налила кипяток в кружку с отбитой ручкой, бросила пакетик дешёвого чая. Сделала глоток. Чай был горький, терпкий, оставлял на языке вяжущую плёнку. Она поморщилась, но допила. Привычка. За десять лет можно привыкнуть ко всему — даже к тому, что твоя жизнь пахнет дешёвым чаем и старыми книгами, которые ты так и не прочитала.

Она бросила взгляд на кухонный стол. Вчера вечером она оставила там стопку старых фотографий — перебирала перед сном, сама не зная зачем. Снимки были пыльные, с заломами, некоторые выцвели так, что лица превратились в бледные пятна. Мать молодая, ещё не сломленная жизнью, стоит у этой самой калитки и улыбается в объектив так, будто впереди — целая вечность. Отец — до того, как ушёл в запой и исчез навсегда, — держит Кэти на руках, и она, трёхлетняя, смеётся, запрокинув голову. И она сама — девочка с бантами, смотрит в объектив с вызовом. Тогда она ещё верила, что вырвется. Что Москва — это навсегда. Что её ждёт большая жизнь, полная смысла, любви и настоящих дел.

Кэти перевернула верхнюю фотографию. На обороте маминой рукой, красивым, учительским почерком было написано: «Катюша, 7 лет. Первый раз в первый класс. Будь умницей». Кэти усмехнулась. Умницей она была. Слишком умной для этого города. Слишком умной, чтобы быть счастливой. Ум даётся человеку не для счастья — для выживания. Она выжила. Только вот зачем?

Телефон завибрировал на столе, дёрнулся, как живой. Кэти вздрогнула — звук был резким, неестественным в утренней тишине. Старый «Нокиа», который она купила лет пять назад и с тех пор не меняла, потому что не видела смысла. Звонить ей было некому, писать — тем более. Номер незнакомый. Местный. Кэти хотела сбросить — в такую рань звонили либо мошенники, либо пьяные бывшие пациенты, требующие немедленного спасения. Но палец сам скользнул по экрану. Что-то внутри неё — то самое, что профессор Горин называл «инстинктом охотника», — шевельнулось и заставило ответить.

— Алло.

В трубке молчали. Кэти слышала только дыхание — частое, поверхностное, с лёгким присвистом. Так дышат люди, которые только что бежали или которые загнали страх глубоко в грудь, но он всё равно вырывается через гортань. Кэти сразу определила: женщина, возраст около тридцати, состояние острой тревоги с элементами панической атаки. Профессиональная деформация — она ставила диагноз по первому выдоху. Годы практики, пусть и в этой дыре, не прошли даром. Она научилась слышать то, что люди прячут за словами.

— Говорите, — сказала Кэти жестче. Она не любила, когда молчали в трубку. Молчание в телефоне — это не пауза, это вторжение. Кто-то невидимый проникает в твоё пространство и молчит, заставляя тебя заполнять пустоту собой.

— Кэти? — голос женский, незнакомый, с хрипотцой. Так говорят люди, которые много курят или много плачут. — Это Светлана. Я… я знаю, это странно. Мне дал ваш номер один человек. Сказал, вы не откажете.

Кэти поморщилась. Ещё одна. Сейчас начнётся: «я боюсь выходить на улицу», «муж пьёт», «дети не слушаются». Стандартный набор провинциальных неврозов, которые она выслушивала по десять раз на дню. Но что-то в голосе Светланы было не так. Не просто страх — обречённость. Так говорят люди, которые уже приняли факт, что случится что-то плохое, но ещё цепляются за соломинку.

— Слушаю вас, Светлана. Но предупреждаю, я не занимаюсь частной практикой в обход поликлиники. У меня нет лицензии на частный приём. Если вам нужна помощь, приходите в кабинет на Советской.

— Мне плевать на лицензию, — перебила женщина. Голос её сорвался на высокой ноте, но тут же вернулся к контролю. — Мне нужно встретиться. Лично. Это не телефонный разговор.

Кэти отметила эту смену тона. Обычно пациенты либо плачут, либо заискивают. Эта — приказывала. Под слоем страха скрывалась стальная пружина. Интересно. Очень интересно. Такие пациентки попадались редко — обычно это были женщины, прошедшие через серьёзную травму, но не сломленные, а закалённые ею. Они были опасны — для себя в первую очередь.

— Что-то срочное? Угроза жизни?

Пауза. Дыхание стало ещё чаще, превратилось в почти всхлип. Кэти слышала, как на том конце провода что-то стукнуло — возможно, женщина прижала трубку к груди, пытаясь унять сердцебиение. Потом раздался странный звук, похожий на скрежет ногтя по пластику. Словно Светлана пыталась процарапать дыру в реальности, чтобы сбежать.

— Да. Только я не знаю, чьей жизни. Моей или… чьей-то ещё.

Кэти почувствовала, как холодок пробежал по спине. Не от страха — от профессионального чутья. Так не говорят обычные ипохондрики или жертвы домашнего насилия. Так говорят люди, которые столкнулись с чем-то, что не укладывается в обычные рамки. С чем-то, что не лечится афобазолом и глицином.

— Приходите в мой кабинет при поликлинике. В одиннадцать. Улица Советская, четырнадцать, второй этаж. Там безопасно.

— Нет, — голос Светланы стал резким, как удар хлыста. — Только не в поликлинику. Он может там быть.

— Кто «он»?

Снова молчание. Кэти слышала, как женщина на том конце провода пытается подобрать слова и не может. Как будто само имя этого «он» было табу, запретом, который нельзя нарушать.

— Приходите ко мне домой, — сдалась Кэти. Она продиктовала адрес, чувствуя, что совершает ошибку. Профессиональная этика запрещала принимать пациентов дома — это размывало границы, создавало ненужную близость. Но любопытство — или что-то другое, более тёмное, что она в себе давно похоронила, — взяло верх. Где-то глубоко, под слоем апатии и усталости, шевельнулось то, что профессор Горин называл «инстинктом охотника». Кэти ненавидела это чувство, но отрицать его не могла. Она хотела знать, кто такой «он». Хотела понять, почему взрослая женщина с командирскими нотками в голосе боится собственной тени.

Светлана отключилась, не попрощавшись.

Кэти допила остывший чай. Посмотрела на трещину в потолке. Та никуда не делась — старая, знакомая, как шрам на теле. Но теперь Кэти смотрела на неё иначе — не как на символ застоя, а как на линию разлома. Трещина была предупреждением. Дом трещал по швам. И её жизнь, кажется, тоже.

Она встала, подошла к окну. Егорыч уже погасил свой костёр и теперь стоял у забора, глядя на дорогу. Старый хрыч курил, щурясь от дыма, и о чём-то сосредоточенно думал. Кэти заметила, что он смотрит не на поле, а в сторону её дома. Когда их взгляды встретились, Егорыч не отвёл глаз. Он медленно покачал головой — то ли осуждая, то ли предупреждая, — и ушёл в свою калитку, шаркая старыми калошами по мёрзлой земле.

Кэти отступила от окна. Ей стало не по себе. Егорыч жил здесь сто лет и знал всё про всех. Он помнил ещё её мать молодой, помнил отца трезвым, помнил саму Кэти девчонкой с бантами. Если он качал головой, значит, чуял беду. А чутьё у старого уголовника было звериное — он три срока отсидел за кражи и разбой, и за это время научился чувствовать опасность раньше, чем она появлялась на горизонте.

Она прошла в прихожую, проверила замок. Старая личинка болталась, ключ проворачивался с трудом. Кэти подумала, что надо бы купить новый. И, пожалуй, задвижку. И, пожалуй, что-то потяжелее, чем кухонный нож, который она держала в ящике стола на всякий случай.

Она вернулась на кухню, села за стол и начала ждать. Чай остыл окончательно, но она не замечала. В голове крутились обрывки мыслей. Кто такой «он»? Почему Светлана боится поликлиники? И почему из всех психотерапевтов в этом забытом богом городе она выбрала именно Кэти — неудачницу, зарывшую свой диплом в землю вместе с амбициями?

Ответ должен был прийти через сорок минут.

---

Кэти ждала у окна, кутаясь в старый вязаный кардиган — мать связала его ещё в девяностые, и с тех пор он только мягчел, только уютнее обнимал плечи. Она видела, как из-за поворота вырулила старая «Лада» с шашечками — такси в этом городе было одно на всех, и оно всегда звучало одинаково: дребезжащий глушитель и стук клапанов. Машина остановилась у калитки. Из неё вышла женщина и замерла, оглядываясь по сторонам, как затравленный зверь, который не знает, откуда ждать удара.

Кэти сразу отметила её движения: резкие, рваные, голова втянута в плечи, руки прижаты к груди, будто она ожидала выстрела. Одежда — дорогой плащ песочного цвета, явно купленный не на местном рынке, но мятый, несвежий, с тёмным пятном на рукаве. Туфли на низком каблуке, но грязные, словно она шла пешком по просёлку, а не ехала в такси. Несоответствие деталей бросалось в глаза. Женщина явно следила за собой, но в последние дни — или недели — перестала. Так бывает, когда человек теряет контроль над своей жизнью и перестаёт заботиться о внешнем, потому что все силы уходят на внутреннюю борьбу.

Но самое главное Кэти заметила, когда Светлана на секунду подняла голову к окну. У неё был взгляд человека, который уже видел свою смерть. Не боится её — видел. И теперь живёт с этим знанием, как с опухолью, которую нельзя удалить.

Кэти открыла дверь до того, как Светлана успела постучать.

— Заходите.

В прихожей Светлана сняла плащ, повесила его на крючок, но сделала это машинально, не глядя. Её глаза бегали по стенам, по старой мебели, по фотографиям матери Кэти на комоде. Она словно искала что-то — или кого-то. Кэти заметила, как взгляд Светланы задержался на фотографии, где Кэти была снята с матерью. На секунду в глазах женщины мелькнуло что-то похожее на узнавание. Или на зависть. Или на тоску — по тому, чего у неё самой никогда не было.

— Чай? Кофе? — спросила Кэти, проходя на кухню.

— Воды.

Кэти налила стакан из-под крана, поставила на стол. Светлана села на табурет, обхватила стакан обеими ладонями, но пить не стала. Её пальцы дрожали мелкой, противной дрожью — так дрожат руки у алкоголиков со стажем или у людей, переживших тяжёлую психологическую травму. Кэти заметила, что ногти обкусаны до мяса, а на безымянном пальце правой руки — след от кольца, белая полоска незагорелой кожи. Кольцо, видимо, сняли недавно. И не по своей воле.

Кэти села напротив, положила руки на стол, демонстрируя открытость. Она намеренно не брала блокнот — пусть говорит свободно. Пациенты, особенно травмированные, ненавидят, когда их слова фиксируют. Это делает боль реальной, задокументированной, необратимой.

— Рассказывайте. Без предисловий. Что случилось?

Светлана подняла глаза. Кэти увидела в них не страх — страх она видела сотни раз. Она увидела пустоту. Так смотрят люди, которые прошли через что-то, что выжгло их изнутри, оставив только оболочку. Так смотрят выжившие после катастроф — они уже не боятся смерти, потому что часть их уже умерла.

— Меня зовут Светлана Новикова, — начала она, и голос её звучал ровно, почти механически, словно она читала заученный текст. — Два года назад я попала в аварию. Лёгкая черепно-мозговая, сотрясение. Невролог посоветовал психотерапевта для реабилитации. Мне порекомендовали Александра Ковалёва. Очень хороший специалист, из Москвы, но практиковал у нас, в области. Дорогой, но я могла себе позволить — у меня была хорошая работа, муж хорошо зарабатывал.

Она замолчала, сделала глоток воды. Кадык дёрнулся — острый, напряжённый.

— Сначала всё было прекрасно. Он помог мне справиться с тревожностью. Я стала лучше спать. Потом он начал… задавать вопросы. О моём детстве, о родителях, о муже. Я рассказывала. Он слушал. Он умел слушать, как никто. Вы понимаете?

Кэти кивнула. Она понимала. Умение слушать — главное оружие психотерапевта. И главная ловушка. Пациент раскрывается, доверяет, и в этот момент терапевт получает власть. Настоящий профессионал использует её для исцеления. Но если терапевт — хищник, он использует её для разрушения.

— Через полгода я развелась с мужем. Сама. Он меня не бил, не пил, не изменял. Просто Ковалёв… он объяснил мне, что я несчастлива в браке. Что муж меня подавляет. Что я должна быть свободной. Я поверила. Потом я уволилась с работы. Хорошая должность, начальник отдела в страховой компании. Ковалёв сказал, что работа меня разрушает. Что моё истинное призвание — помогать людям. Я пошла на курсы волонтёров.

Светлана говорила, и Кэти видела, как её лицо меняется. Из пустого и отрешённого оно становилось злым, почти яростным. Это было хорошим знаком — злость означает, что человек ещё жив, ещё борется.

— Он заставлял меня вести дневник. Каждый день. Я писала о своих чувствах, о снах, о страхах. Он читал и… комментировал. Говорил, что я делаю успехи. Что я становлюсь сильнее. А на самом деле я становилась зависимой. Я не могла принять ни одного решения без его одобрения. Даже какое платье надеть. Даже что съесть на завтрак.

— Почему вы не прекратили сеансы? — спросила Кэти.

Светлана усмехнулась. Усмешка вышла кривой, страшной, как трещина на потолке.

— Потому что он был единственным человеком, который меня «понимал». Он так говорил. И я верила. А когда я пыталась уйти, он… он начинал звонить. Ночью, днём. Говорил, что я не справлюсь без него. Что я снова впаду в депрессию. Что я могу навредить себе. И однажды я действительно попыталась. Порезала вены.

Она задрала рукав платья. На запястье — тонкие белые шрамы, старые, но заметные. Кэти профессионально отметила: порезы продольные, а не поперечные. Демонстративные. Это не попытка суицида, а крик о помощи. Но крик, который услышал только мучитель.

— Скорая, больница, швы. Он приехал ко мне в палату. Сидел у кровати, держал за руку. Сказал, что теперь точно меня не оставит. Что я слишком слаба. И я вернулась.

Кэти молчала. Ей было что сказать, но она знала: сейчас нужно просто слушать. Светлана сама выйдет к главному, если ей не мешать.

— Три месяца назад я сбежала. Просто купила билет на поезд и уехала к тётке в другой город. Отключила телефон. Неделю жила, как в раю. А потом… потом начались звонки. Он нашёл меня. Сказал, что я неблагодарная тварь. Что он вложил в меня душу, а я предала. Сказал, что теперь я заплачу.

— Как именно заплатите?

Светлана полезла в карман плаща, висевшего на стуле, и достала сложенный вчетверо лист бумаги. Протянула Кэти. Та развернула.

На листе — распечатанная на принтере фотография. Кэти увидела себя. Снимок сделан через окно кухни. Вот она стоит у плиты, в том самом кардигане, с кружкой чая. Качество плохое, но лицо узнаваемо. Более того — в углу снимка виднелась та самая стопка старых фотографий, которую она перебирала вчера. Снимок был сделан вчера.

Кэти почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок. Он был здесь. Вчера. Стоял за забором и смотрел, как она перебирает прошлое. Смотрел, как она пьёт чай, как смотрит на старые снимки, как ложится спать. Он был так близко, что мог бы дотронуться до стекла.

— Это пришло вчера, — прошептала Светлана. — В конверте. Без обратного адреса. Я сразу поняла, что это он. И я поняла, что он следит не только за мной. Он следит за всеми, кто со мной связан.

Кэти отложила фотографию. Посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Это было странно — она ожидала страха, но вместо него внутри поднималась холодная, спокойная ярость. Её территория. Её дом. Её жизнь. И какой-то ублюдок смеет совать туда свой нос.

— Чего он хочет? — спросила Кэти.

— Не знаю, — Светлана закрыла лицо руками. — Он никогда ничего не требовал прямо. Ему нужна власть. Контроль. Чтобы я мучилась неизвестностью. Чтобы боялась каждого звонка, каждого шороха. Это его наркотик. Он питается моим страхом.

Кэти встала, подошла к окну. Во дворе по-прежнему было пусто. Только ветер гонял сухие листья по дорожке. Она подумала о том, что её жизнь, какой бы убогой и серой она ни была, — это её жизнь. И она не позволит никому превращать её в чей-то полигон.

— Оставайтесь пока у меня, — сказала она, не оборачиваясь. — Сегодня переночуете здесь. Завтра решим, что делать.

— Вы мне верите? — в голосе Светланы прозвучало удивление.

Кэти обернулась.

— Я верю своим глазам. А глаза говорят, что вы не врёте. И что вам реально страшно. А ещё я видела такие случаи. Редко, но бывает. Психотерапевты — тоже люди. И иногда среди них попадаются те, кто выбрал профессию не для того, чтобы лечить, а для того, чтобы иметь легальный доступ к чужим душам. И ломать их.

Она не стала добавлять, что в университете им читали спецкурс по деструктивным культам и психологическому насилию. И что имя «Александр Ковалёв» она уже где-то слышала. Кажется, на какой-то конференции, ещё в Москве, лет пять назад. О нём говорили шёпотом: талантлив, но методы… сомнительные. Тогда Кэти не придала значения. Теперь — придётся.

Светлана благодарно кивнула. Кэти постелила ей на диване в гостиной, дала старое одеяло и подушку. Сама ушла в спальню, но дверь закрывать не стала — оставила щель, чтобы слышать, если что-то случится.

Лёжа в темноте, она смотрела на трещину в потолке. Теперь та казалась не просто руслом реки, а шрамом. Шрамом на теле этого старого дома, этого города, этой жизни. Кэти думала о том, что завтра ей придётся начать копать. И она знала: если начать копать в этой глубинке, можно отрыть такое, что лучше бы оно оставалось в земле.

Где-то вдалеке залаяла собака. Потом вторая. Лай был тревожный, захлёбывающийся — так собаки лают, когда чуют чужого. Кэти прислушалась. Ей показалось, или под окном хрустнула ветка?

Она села на кровати, вглядываясь в темноту за стеклом. Ничего. Только чёрные кусты сирени, качаемые ветром. Она легла обратно, но сон не шёл. В голове крутилась одна и та же мысль: «Он уже здесь. Он смотрит. Он ждёт».

И самое паршивое — она не знала, паранойя это или профессиональная интуиция.

Засыпая, Кэти вдруг вспомнила странную деталь. Когда Светлана говорила о Ковалёве, она ни разу не назвала его по фамилии. Только «он». И каждый раз, произнося это местоимение, она прижимала большой палец к безымянному — туда, где раньше было кольцо. Кэти слишком хорошо знала язык тела, чтобы списать это на случайность. Это был ритуал. Якорь. Ковалёв не просто сломал эту женщину — он оставил в ней программу, которая срабатывала при каждом упоминании его имени.

«Он не просто манипулятор, — подумала Кэти, проваливаясь в тревожную дрёму. — Он хирург. И операция ещё не закончена».

---

Ночь тянулась медленно, как смола. Кэти лежала с открытыми глазами, слушая дыхание спящей Светланы и звуки старого дома. Дом жил своей жизнью: поскрипывал, вздыхал, потрескивал остывающими досками. В детстве бабушка говорила, что это домовой. Теперь Кэти знала — это физика. Дерево дышит, меняет форму от температуры и влажности. Но знание не спасало от иррационального чувства, что в доме есть кто-то третий. Кто-то, кто стоит в углу и смотрит, как она пытается уснуть.

Она не заметила, как провалилась в сон. Снилась ей какая-то бессвязная чушь: бесконечный коридор поликлиники, запах хлорки, и она идёт по нему босиком, а навстречу — человек без лица. Он протягивает ей фотографию, но вместо изображения на ней — зеркальная поверхность, в которой отражается только пустота. И голос — спокойный, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой: «Вы следующая, Кэти. Вы всегда были следующей. Просто не знали об этом».

Проснулась она в шесть утра, как всегда. Тело ныло, словно она всю ночь таскала мешки. Светлана ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом, и во сне её лицо казалось почти детским, беззащитным — не таким, как вчера. Кэти вышла на кухню, включила чайник. Машинально глянула в окно.

И замерла.

На подоконнике с внешней стороны лежал камень. Обычный булыжник, каких полно на дороге. Но к нему резинкой была примотана записка. Кэти открыла окно, впустив холодный утренний воздух, взяла камень. Развернула бумажку.

Всего два слова, написанных печатными буквами, старательно, почти по-детски:

«ТЫ СЛЕДУЮЩАЯ».

Кэти скомкала записку в кулаке. Посмотрела на поле за забором. Там никого не было. Только ветер и серое небо. Она не почувствовала страха. Только злость. Глухую, тяжёлую, как этот камень.

— Ну, сука, — сказала она вслух, непонятно кому. — Сам напросился.

Она бросила камень в раковину, записку — в печь. И пошла будить Светлану. У них был длинный день. И первый пункт в списке дел — купить хороший замок. И топор.

Потому что Кэти поняла: она больше не жертва обстоятельств. Она психотерапевт. И если кто-то решил поиграть с ней в игры разума, он выбрал не ту соперницу. Она знала правила этой игры. Знала с изнанки.

И она собиралась выиграть.

Проходя мимо комода, она бросила взгляд на старые фотографии. Верхний снимок — тот самый, где она первоклашка, — лежал не так, как вчера. Кто-то перевернул его лицевой стороной вниз. Кэти точно помнила, что оставляла его картинкой вверх.

Она подняла фотографию. На обороте, под маминой надписью «Будь умницей», теперь красовалась свежая царапина — словно кто-то водил ногтем по бумаге, пытаясь стереть слово «умницей». Рядом, едва заметная, была прижата короткая светлая волосинка. Светлана — брюнетка. У Кэти — тёмно-русые. Волос принадлежал кому-то третьему.

Кэти аккуратно положила фотографию в карман кардигана. Вещдок. Она не знала, как он проник в дом. Но теперь знала точно: замок нужно менять не завтра. Сегодня. Сейчас.

Она разбудила Светлану резким окриком:

— Вставай. Мы уходим. Немедленно.

— Что случилось? — Светлана села на диване, испуганно озираясь.

Кэти не ответила. Она уже набирала номер Петровича из хозяйственного.

— Соседка? — раздался хриплый голос в трубке. — Чего в такую рань?

— Петрович, мне нужен замок. Лучший. И топор. И ещё… — она помедлила, глядя на старую фотографию в своей руке. — У тебя есть ружьё?

В трубке повисла пауза.

— Найдём, — сказал Петрович без лишних вопросов. — Жди.

Кэти положила трубку и посмотрела на Светлану. Та сидела бледная, кутаясь в одеяло, и смотрела на Кэти с ужасом и надеждой одновременно. Так смотрят люди, которые уже потеряли всё, но вдруг увидели кого-то, кто готов за них бороться.

— Он был здесь, — сказала Кэти. — Ночью. В доме.

Светлана не заплакала. Она просто закрыла глаза и едва слышно прошептала:

— Я знаю. Я чувствовала его запах. Сандал и вишнёвый табак. Он стоял надо мной и смотрел, как я сплю.

Кэти сжала кулаки. Игра началась. И ставки были выше, чем она думала.

Она подошла к окну, посмотрела на серое сентябрьское небо, на поле за забором, на дорогу, уходящую в никуда. Где-то там, за горизонтом, был человек, который называл себя Ковалёвым. Человек, который ломал женщин и складывал их фотографии в Библию. Человек, который объявил охоту на неё.

Что ж. Охота — это игра для двоих.