Однако память добровольцев была временно купирована, чтобы не допускать соблазна, а вот инстинкт к выживанию остался. Ребята выживали как могли, а со спутников за ними следили машины, фиксировавшие все стадии и особенности эксперимента. Потом эти данные будут использоваться для правильной организации при колонизации других планет.
БИМП и агентство занимались своими прямыми обязанностями: подбирали исследователей, вырвавшихся из испорченных крокодилами или комариной лихорадкой носителей, и отправляли обратно – в свеженькие новорождённые организмы.
Маша, ты понимаешь корни агентства и БИМПА? Изначальную суть задач, что перед нами ставились? – Лис аж вскочил, чуть не пролив свой напиток, но сразу же сел на место.
– И это типичный пример для сотен экспериментов. Добровольцев набирали для работы на всех континентах. Для задач месячной и тысячелетней продолжительности. Для выведения новых ветвей бионосителей. Для выработки регламентов первого контакта с разными типами иных цивилизаций. Для выведения домашних животных, приспособленных под те или иные цели…
Регулярно присылали преступников из других регионов Галактики на разного рода неприятные эксперименты, на которые не находилось добровольцев. БИМП подписывал с ними соглашения о сокращении сроков заключения «год за два», и парней спускали сюда для проверки… допустим, жизнеспособности общества, где остались одни мужские носители.
Разумеется, от проводимых сотнями лет экспериментов, удачных или и неудачных, оставались осколки. Некоторые исследователи умудрялись оставаться на планете по завершении работ и обустраивались на постоянное место жительства – в сознательном состоянии или нет. На планету залетали желающие острых ощущений туристы. Те же преступники выходили из-под контроля. Исследователи, что работали на проектах сотни лет, умудрялись создавать технологии типа буддизма или спиритионики, позволяющие сбегать из носителей большим группам людей…
Но Маша, это было в рамках! Мы обнаруживали беглецов и помещали их обратно, поскольку даже такие повороты экспериментов были ценнейшей их частью, и никакая совесть не мешала спать по ночам! Мы действовали в рамках планетарного статуса, в рамках договоров, мы никого не обманывали, даже если приходилось силой заставлять беглеца продолжать своё бытие в качестве наполнителя для носителя! Понимаешь? Всё было в порядке! Мы просто выполняли свою работу и гордились этим.
А потом… – Лис вздохнул и помолчал, – Мы как-то незаметно перестали выполнять работу, которую считали своей. Вместо контроля участников экспериментов мы стали тюремщиками. Вместо того, чтобы обеспечивать чистоту проведения экспериментов, мы вообще перестали интересоваться экспериментами. Вместо того, чтобы проводить проекты по помощи позитивным начинаниям, мы стали увечить негативные начинания…
Ты понимаешь эту разницу, братец Кролик? – Лис печально посмотрел на Машу.
Что-то зрело в Машиной душе, тонким слабым ростком пробиваясь через толщу асфальта. Она сидела и просто молчала. Мысли путались. Пробежала мысль – мол, Лис просто манипулирует мной, поганец, пользуясь тем, что я не держу ствол у его виска. Но эта мысль сразу капитулировала, поскольку Маша так не считала.
Снова заговорил Лис.
– Может быть, я вношу сумятицу в Вашу жизнь, Мария Сергеевна, а может быть, Вы сидите и наслаждаетесь болтовнёй идиота, который настолько глуп, чтобы пытаться переубедить Вас. Но Вы сами спросили меня, почему я сделал то, что сделал. И я отвечаю.
Я пытался спрашивать у руководства, откуда мы получаем указания. Они странно смотрели на меня и говорили, что мы всегда так делали. И я не могу упрекнуть их в этом – всё руководство проживало в своей должности максимум один жизненный цикл носителя и просто не могло заметить разницы.
Я начинал проводить свои исследования – с помощью архивов, что хранятся столетиями на лазерных матрицах, с помощью меморизатора, с помощью задушевной беседы с руководителями за бокалом хорошего вина. Но в итоге узнал лишь то, что так и должно быть, а что здесь такого, все же так делают, и не занялся бы ты, Лис, чем-нибудь полезным.
И в течение этого времени мне сначала вроде как ниоткуда намекали, чтобы я перестал заниматься антиобщественной деятельностью (будто бы сама государственная машина сделала это), затем был устроен ряд невинных происшествий, в результате которых я потерял свой коттедж на Земле, автомобиль и лучшего друга. Всё это было искусно обставлено как несчастные случаи. Затем я узнал, что из моего родного мира пришёл запрос на моё возвращение – якобы я совершил там преступление против человечества, и меня наконец-то нашли.
Мне было страшно до чёртиков, но я крепился, надеясь на свою незаменимость на должности. Однако я понимал, что до этого дойдёт, и стал тихо готовиться к побегу.
Через полтора месяца поисков мне удалось установить источник. Это было сложно сделать, поскольку этот человек намеренно творил противоправные дела и перекладывал их на плечи других. Он разрушал позитивные группы БИМПовцев, которые расследовали неугодные ему дела по настоящим, официальным предписаниям, и выставлял это как спасение мира от вероломных предателей. А затем он изменял официальные предписания, аккуратно менял персонал (всех, кроме меня, потому как меня некем было заменить) и делал вид, что это и есть настоящие законы БИМПа.
Он получал донесения от агентов, обнаруживавших неудобные неувязки в работе организации, и они пропадали в никуда. Он ловил ошибки неугодных ему оппонентов и превращал их в чудовищные преступления. И когда редкие, очень проницательные люди вежливо указывали ему на неадекватность его действий, он ни на миг не смотрел на свои побуждения, а столь же вежливо расправлялся с ними руками других людей, в результате чего их репутация была безнадёжно испорчена.
Я бы никогда не вычислил его, если бы он, словно крот, не оставлял за собой пустоту. Когда среднестатистический вор хочет скрыть совершённое им хищение, он пытается выглядеть как обычный человек Если такое хищение было единственным, истину не установишь – за день мимо камеры прошло столько людей, и вором мог быть каждый.
Однако если этим вором совершено несколько сотен хищений, можно попытаться сопоставить, кто мог находиться рядом в каждом из этих случаев. И если мы таким образом найдём самого обычного, прекрасного, доброго и отзывчивого человека, он уже не обманет нас.
Что ж… Я нашел этого доброго, великодушного, ответственного, прекрасного человека. Прекрасного семьянина, любимого начальника, отличного отца и мужа. Сейчас его зовут Майрус Квинт.
Маша чуть не пролила кружку с остывшим цикорием.
– Однофамилец и тёзка Директора земного БИМПа? – дрогнувшим голосом спросила она, не веря услышанному.
Лис только отрицательно покачал головой.
– Нет. И я подверг Вас опасности, назвав это имя. Но я не мог по-другому объяснить, что происходит.
– Но Майрус Квинт в должности Директора находится лишь пару лет!
– Майрус Квинт – это имя носителя, Братец Кролик. Тот, кто находится в этом сосуде, руководит БИМПом несколько десятков лет. До этого его звали…
– Инсиниус Лука… А до этого – Павел Кубарь…
– Вы хорошо знаете историю БИМПа, Мария, вам пятёрка.
– Не давите на меня, – вдруг встрепенулась Маша, – я вам не бестолковый неофит, а официальный сотрудник, который находится при исполнении служебных обязанностей!
– Я Вам сразу сказал, – пожал плечами Лис, – я не буду чинить препятствий правосудию.
Маша встала и вышла на свежий воздух. Её тело прошиб свежий северный ветер, сразу забравшийся под лёгкую куртку и добравшийся до подмышек. Небо затягивалось тучами, а волны беспорядочно метались, словно барашки, лишившиеся вожака.
«Дура я, дура, – обозвала себя Маша, – Если он сейчас выйдёт и толкнёт меня в спину, я полечу вниз со скалы, и никто никогда об этом не узнает». Однако она не обернулась.
Постояв минуту и обдумав положение, Маша вернулась в комнатушку маяка. Лис сидел за столом и цедил свой цикорий.
– На этой скале есть подземелье? – спросила Маша.
– Слишком громко сказано. Здесь есть погребок размером в половину человеческого роста.
Маша достала мобильник и включила камеру.
– Катя, девочки, я нашла Лиса, – проговорила она и повела камерой на себя, затем на сидящего за столом Лиса, – вывозите нас отсюда. Это побережье Исландии, скала Хайдрангур, маяк Тридрангар. Забирайте нас.
Затем выключила камеру.
– БИМПовцы будут здесь через полчаса и без этого, – усмехнулся Лис.
– Неважно, – ответила Маша, – это для меня.
Она села на свой стул и положила руки на колени.
– Лис, найдите где-нибудь верёвку и свяжите меня, – сказала она, – Затем положите меня в погребок. Будьте добры, аккуратно. А затем валите отсюда со всех ног и подальше, что я больше Вас никогда не видела.
Лис несколько секунд посмотрел на девушку, затем мотнул головой и снял с потолка пустующую верёвку для белья.
– Не бережёшь себя, братец Кролик, не бережёшь… Не пожалеешь?
– Уже жалею, – буркнула Маша, села на стул и подставила руки для прохладной верёвочной удавки.
Как Лис ускользнул с острова, она так и не поняла. Но когда через двадцать минут в комнате появились БИМПовцы, взявшие с собой одного устрашающего великана в хаки и с какой-то махиной наперевес, его уже и след простыл.
Люди в штатском бережно достали Машу и развязали ей руки.
Маша молчала. БИМПовцы тоже ничего не спрашивали. Они за полминуты обнюхали весь крошечный островок, пригласили Машу в вертолёт и отправились обратно.
Маша молчала. Она запуталась. Её внутренний раздрай напоминал ей самой запуганного свидетеля на суде, с одной стороны на которого давит прокурор, со второй – адвокат, с третьей – дружки обвиняемого, стоящие на улице и ожидающие приговора, тайком держа руку на спусковом крючке пистолета, а в четвёртой – семья жертвы, что будет обвинять его во всех грехах человеческих, стоит ему только не подтвердить ангельское поведение жертвы. И только право хранить молчание спасёт его.
На девушку просто не обращали внимания – она была уже не нужна. Ищейки, которым был нужен Лис, были профессионалами: потерпев поражение, они не стали заламывать в отчаянии руки или срываться на агентессе, что нашла и упустила преступника. Они сосредоточились на новых задачах.
Нашла и упустила – эти две чаши весов уравновесили друг друга. В агентстве Маэстро сдержанно поблагодарил девушку за работу, но дифирамбов за раскрытый висяк петь ей не стал.
Работа снова пошла своим чередом, но только Маша чувствовала, что она сходит с рельсов как поезд, пытающийся проехать после стрелки по обоим путям.
Жизнь то ли закончилась, то ли начиналась. И что из этого было правдой – не смог бы увидеть в своём хрустальном шаре даже самый башковитый прорицатель.
Говорят, что деньги развращают человека, но это не совсем так. Деньги развращают бездельника.
Теоретически Маша, жившая в двадцати минутах езды от работы на улице Тарана, имела финансовые возможности (деньги в тумбочке, что клал туда Маэстро) преодолевать это пространство на такси, машине с личным водителем и, при желании, на вертолёте.
Но она так не делала. Рано утром встав, почистив зубы и выпив чашку чая с булочкой, она выходила из своего подъезда под пронизывающий северный сквозняк, и брела по плохо расчищенным от снега тротуарам к остановке общественного транспорта.
Там, вместе со жмущимися в пальто и куртки собратьями-горожанами, она ждала автобус десятого маршрута, впихивалась в его тёплый, душноватый, пахнущий соляркой и потом работяг салон.
Двадцать минут неторопливого путешествия в сдавленном со всех сторон состоянии – и она выходила на благословенно свежую, продуваемую ветром с залива остановку. Дом Агентства потерянных душ был уже напротив.
В один из таких будних дней, стоя у светофора и случайно оглянувшись на медленно отползающий и отчаянно тарахтящий автобус, она увидела в заднем стекле ЕГО.
Парень выглядел как громом оглушённый. Он таращился на Машу, будто на её месте стоял по меньшей мере африканский слон, но во взгляде его был не столько страх, сколько безмерное удивление и какая-то безотчётная тяга.
Постояв несколько секунд в шоке, он рванулся было сквозь людской заслон к выходу, но было уже поздно: автобус набирал ход и не собирался открывать дверь забывшему выйти недотёпе.
Парень прижал к стеклу пятерню и стал молящим взглядом буравить Машу, пока автобус не скрылся за поворотом.
Маша посмотрела ему вслед, мотнула головой и стряхнула с себя его взгляд, будто налипшую паутину, а затем пошла на зелёный свет через дорогу.
Парень откровенно не понравился ей.
Задел он какую-то из чувствительных струн её души, чиркнул боком по какому-то гадкому, неприятному воспоминанию, так и не проявил эту память, и ушёл, оставив разворошённым этот клубок впечатлений.
Маша как зомби вошла в дверь агентства, автоматически поздоровалась со всеми и прошла в кабинет, где за текучкой неприятный попутчик забылся.
Через два дня она увидела его снова. Он ждал недалеко от остановки, прячась за угол облупленного пятиэтажного дома. Маша сделала вид, что не заметила парня, однако краем глаза увидела, как он отделился от остановки и шпионским манером проскользнул за остановку, а затем за трансформаторную будку. Парень явно хотел проследить, где она работает.
– Паш, – подёргала Маша охранника агентства, как только входная дверь закрылась за нею, – за мной следят.
– Да? – Пашу явно порадовала возможность прервать многодневную тягучую рутину, которой была его работа в агентстве, – А давай мы его с тобой по камере и отследим!
Они прошли в комнатёнку охраны, где Паша прокрутил запись одной из камер, обращённой к остановке, на несколько минут назад, и освободил кресло Маше, – Говори, кто?
Маша проследила, как подъехал к остановке её автобус, увидела себя, идущую по зебре через дорогу («иду как пингвин», – не смогла не отметить про себя Маша, – «надо следить за походкой»).
– Вот он! – наконец, ткнула Маша пальчиком в монитор, и Паша остановил запись.
Да, это был он, боязливо, совсем не по-шпионски выглядывающий из-за остановки.
– Сейчас мы просканируем его, паршивца, – со злобной любовью пропел Паша и заслал вырезанный кадр в одну из программ распознавания, подключённую к базе агентства.
Системе не потребовалось и доли секунды.
– Ну, давай смотреть, – удовлетворённо сказал Паша, присел на край стола и наклонился к монитору.
– Верещагин Гектор Владимирович, – прочитала резюме своего преследователя Маша, – 24 года, не женат, работает слесарем на вагоноремонтном заводе. Родители… Перемещения…
– Есть что-то интересное? – поинтересовался Паша.
Маша пожала плечами.
– Нет. Никак не опасен для агентства и БИМПа. Я его раньше не встречала и никаких связей не имела. Единственное что – одним из хобби является спиритионика, но он, если есть связь по этой теме, должен скорее убегать от меня, а не преследовать. В общем… Не знаю.
– Сообщаем в БИМП?
– Да, нет, что из пушки по воробьям стрелять. Придёт время – узнаем, что он от меня хотел.
Время пришло завтрашним утром – на этот раз шпион ждал Машу, выглядывая из-за угла соседнего дома. Маша степенно прошествовала мимо, будто не замечая соглядатая, и зашла в дверь агентства.
Паша был уже на взводе.
– Вот он, опять! – возбуждённо тыкал он в экран монитора, – И он идёт сюда! Уложить его разрядом, пока не прикоснулся к двери?
Маша остановила руку наконец-то почуявшего профессиональную полезность Паши, тянущегося к кобуре.
– Нет. Ты просто стой рядом на всякий случай. Сейчас узнаем, что он хочет.
Маша встала у двери и стала ждать.
Дверь нерешительно отворилась, и в щель, сразу подёрнувшуюся паром, боязливо просунулась голова парня. На улице сегодня бесчинствовал солнечный свет, поэтому Машу, стоящую в паре метров от него в затемнённой прихожей, и Павла сбоку двери он просто не заметил.
– Простите, – обратился он ни к кому конкретно, – что здесь за организация?
Паша больше не вытерпел. Он схватил парня одной своей лапищей за грудки и втащил того внутрь.
– Кто вы и почему следите за сотрудницей организации. И руку из-за спины, ме-едленно… Спокойно… Без рывков…
Застывший от ужаса парень действительно держал руку за спиной. После слов Паши он медленно, легонько потрясываясь, достал руку из-за спины и показал её содержимое.
– Это… девушке… – Только и смог проговорить он.
Маша густо покрылась пунцовыми пятнами стыда. Она не нашла слов, которые могли бы подойти к ситуации, поэтому просто отвернулась, потёрла руками лицо и повернулась снова.
Она могла представить, что молодой человек был инспектором БИМПа, что он был разведчиком враждебного государства, что он искал ЖЭК с целью выбивания скидки на отопление, что он искал виновника смерти его любимой бабушки, оставившей после себя подробное описание убийцы…
Единственное, чего она не могла себе представить, – что молодой человек окажется молодым человеком, а она – девушкой.
Верещагин Гектор Владимирович держал перед собой букет из пяти розочек, немного побитых внезапным нападением Павла.
Первой пришла в себя Маша.
– Павел, отпусти молодого человека, – сказала она и приблизилась к Гектору.
– Извините… – прошептал тот, исподлобья взглянув на Машу, – Это было Вам.
Маша взяла из рук парня букет и посмотрела на него с разных сторон.
– Спасибо, – в её голосе не было благодарности, – откуда Вы меня знаете?
Гектор посмотрел на Марию, но покачал головой.
– Извините, я не могу сказать этого вот так, внаскок. Но, поверьте, я не желаю Вам ничего плохого. Наоборот, я… почти не верю, что снова встретил Вас.
– Что значит «снова»? – тоном следователя спросила Маша.
Но тот только покачал головой.
– Я могу Вас попросить встретиться со мной и поговорить… просто поговорить?
– Я не встречаюсь со всякими проходимцами.
– Я уверяю – это безопасно, и это не будет свиданием. Я не настолько самонадеян, чтобы после всего случившегося рассчитывать на хорошее отношение и тем более романтическое свидание.
Маша критически, но без былого хлёсткого скепсиса, осмотрела парня с головы до ног.
– После всего случившегося? Молодой человек, вы меня, случаем, ни с кем не путаете?
Но несостоявшийся шпион просто вздохнул, повернулся и взялся рукой за ручку двери.
– Я пойду, больше вы меня не увидите. Прости меня, прости за всё, моя Виолочка…
– А ну стоять! – крикнула Маша сорвавшимся голосом: сердце её забилось в груди, как птица в клетке, а дыхание перехватило так, что слова с трудом выходили из её рта.
Десятью минутами позже Маша и Гектор вошли в кафе «Снегурочка», что находилось за пару улиц от агентства, и сели за столик в углу заведения. Подошедший официант получил заказ на кофе и круассаны.
– Прежде всего, Гектор или кто бы вы там ни были, я хочу, чтобы Вы поняли: я Вам не доверяю, и Вы мне не нравитесь. Я просто хочу разобраться, что Вам от меня надо.
Гектор покачал головой, грустно соглашаясь.
– Трудно было бы ожидать чего-то другого. Спасибо, что ты согласилась поговорить со мной, для меня это просто… отдушина.
– Тогда я жду.
– Тогда… Извини, мне придётся начать… очень издалека.
И он завёл свой рассказ.
– Не знаю, знакома ли ты с общественным движением, которое уже около полутора веков существует на территории половины нашей планеты. Оно называется «спиритионика». Спиритионика позволяет человеку раскрыть свой потенциал, вернуть яркость жизни и…
– Мне известно, – прервала его Маша, – что на данный момент движение запрещено, и занималось оно в основном завлечением людей в свои ряды и их последующим убийством.
– Внешняя версия такова. Но сейчас я не буду ратовать ни за, ни против движения. Я расскажу о нём, потому что оно имеет непосредственное отношение к теме разговора.
Убийство – это когда один человек согласно своему вредоносному намерению лишает жизни другого. Однако целью практик спиритионики являлось извлечение человеческого существа из его телесной оболочки, поскольку та является его тюрьмой. Такой выход не является смертью – ведь при этом телесная оболочка не умирает и даже не повреждается.
Спиритионика не была первой попыткой такого рода. На Древнем Востоке лидеры духовных практик давным-давно увидели ценность подобного выхода и с помощью медитаций, сосредоточений и различного вида созерцания побуждали своих последователей покидать свои бренные тела и выходить за пределы колеса перерождений. Я прошу прощения за терминологию, но я не являюсь специалистом в этих практиках и могу говорить некорректно.
Однако такие практики плохо приживались на Западе. Причин тому несколько, и одной из них была разница менталитетов. Далеко не каждый европеец мог позволить себе несколько десятков лет на запоминание старинных текстов и медитацию. Да и результат после этого был не гарантирован.
Поэтому в середине двадцатого века философ по имени Вильгельм Гордон, увлекавшийся древними духовными практиками, адаптировал буддийские медитации к европейскому человеку, а заодно нашёл несколько новых способов освобождения человека от его ментальных оков, которые сделали работу более быстрой.
Одним из таким нововведений была парная работа: вместо одинокого сидения в холодной пещере, человеку предлагалось работать в сотрудничестве со специалистом-спиритиоником, который знал толк в проблематике освобождения. Такие специалисты дорогого стоили… Они были, фактически, проводниками человека в мир его мечты, и это не было только красивыми словами! Этих специалистов так и называли – Проводниками.
Специалиста-спиритионика было нелегко обучить, работать с ними было большой честью и удовольствием, и основой успехов каждого последователя спиритионики были именно они – Проводники.
Итак… Я знал одного Проводника лично, она была моей женой. Её звали Виола.
Гектор бросил беглый взгляд на Машу, но та не отреагировала. Она ждала продолжения, и Гектор продолжил.
– Обычно, когда человеческое существо покидает своё разрушенное тело и попадает в новое, он теряет память об ушедшем кусочке жизни и начинает жизнь с чистого листа. Но это не так! Рождается не новое существо, а лишь хорошо забывшее все свои миллионы лет старое!
Мы, спиритионики, которые зашли на семнадцатый уровень, уже не столь забывчивы. Поэтому я помню, что происходило в прошедшей жизни. Меня звали тогда Марком, и я был оболтусом, каких бог не видывал…
Маше стоило огромных усилий не пустить слёзы на свои глаза.
– Я был тогда бас-гитаристом одной никому не известной, однако гастролирующей рок-группы. В семидесятых годах прошлого века мы несколько лет подряд выступали в забегаловках, в которые нас приводила дорога. Нас было четверо, мы были молоды и не особо-то задумывались о будущем.
Было это в Европе, где-то на севере – Германия или Дания. Сочинитель из меня был тогда никакой, басист – немногим лучше, ну и деньги нам давали за выступления соответствующие паре обедов в этой же самой забегаловке.
Однажды мы играли недавно отгремевшую по радио и жутко популярную тогда «Отель Калифорния». В зале было темно и романтично, и мы решили ограничиться балладами. Помню как сейчас: при первых переборах струн соло-гитары Андреаса из-за столов встали две парочки и вышли на маленький свободный пятачок перед сценой танцевать.
А потом вышла ты… Маленькая, чёрненькая как испанка, с острыми глазами и точёной фигуркой, ты одна танцевала, не обращая ни на кого внимания, с закрытыми глазами, отдаваясь волнам музыки. И я помню, как очень тщательно старался играть в такт ударной секции, чтобы не нарушить твою идиллию…
Затем «Отель Калифорния» закончилась, и мы стали играть назаретовскую «Любовь ранит». Ты продолжала танцевать, но глаза открыла. Танцевала и улыбалась – почему-то именно мне. А я, как сущий дурак, улыбался тебе и не мог оторвать от тебя глаз.
После программы я подошёл к своему столику и познакомился. Тебя звали Виолой, и ты была не испанка, а русская. И приехала ты в Германию учиться новой науке, имя которой было «спиритионика».
В тот же первый день нашего знакомства мы оба поняли, что наш вечер, полный удивительного общения и взаимной симпатии, может закончиться только завораживающей, магической, расцвеченной салютами страсти ночью…
А после этой ночи я подошёл к ребятам из группы и сказал, что моё турне закончено.
Мы уехали к тебе в кампус и стали жить вместе. Я устроился на работу в закусочную, поскольку кроме как дёргать за струны ничего больше не умел. А у тебя была мечта – стать Проводником и работать по этой специальности, принося людям счастье, избавление от проблем, новые жизненные свершения и благословенную свободу…
Я тоже увлёкся спиритионикой, но я никогда не был настолько открыт людям и не любил мир, как ты. Моим несколько эгоистичным желанием было лишь встать с один ряд с великими и увековечить себя в музыке подобно Джону Леннону или Ричи Блэкмору.
Но услуги Проводника стоили дорого. Моей же мечтой было приобрести Проводника в лице любимой девушки. Я предложил тебе связать наши жизни, ты с радостью согласилась и стала моей женой. Казалось, что жизнь раскрыла нам свои объятия и впереди – только усыпанный бриллиантами успехов и счастья путь впёрёд! Однако в этом пути оказалось слабое звено, и слабым звеном был я.
Я часто приходил в то здание, где располагались классы и полигоны для обучения спиритионике, Я познакомился со множеством людей, что стали мне друзьями. Ты, когда обучалась спиритионике, тренировала свои ещё пока неуверенные навыки на мне. И я увидел, что это хорошо. Для мира, который погряз в коррупции и лжи, это место сияло чистотой помыслов и мощью исцеления от пороков людских как бриллиант среди навозной кучи!
Скоро в нашей совместной работе над собой наметился первый кризис. Я всегда любил на досуге покурить травки, а когда мы с группой собирались вместе после выступлений и отдыхали, травка стала обязательным атрибутом жизни, без которой ты – не ты, а музыкант – не музыкант.
Однако выяснилось, что наркотики – а травка оказалась лёгким наркотиком, как ни крути, – не позволяла мне управлять своей мыслью в должной мере. Ты сказала, чтобы я отказался от травки, иначе наш прогресс в практике станет невозможным.
Я сказал – да легко! И отказался от неё на два месяца, после чего понял, что сказать проще, чем сделать. Мы работали тогда над способностью высвободить внимание из различных потаённых уголков разума и переместить его в настоящее и будущее – огромные куски не использовавшегося ранее внимания добавляли так много к талантам человека, что он автоматически оказывался на голову выше своих недавних друзей.
Однако я сорвался, у меня произошёл нервный срыв и рецидив, и два месяца твоей упорной работы – каждый день по три-четыре часа после работы! – ушло в мусорный ящик.
Ты не рассердилась, а попросила меня больше так не делать, и я легко дал обещание – ведь нет ничего проще, чем дать обещание!
И сорвался через две недели. Мы ненадолго поссорились: я – потому что нужно было как-то оправдать свою слабость, а ты – потому что жутко устала работать по тринадцать-четырнадцать часов в сутки и наблюдать, как работа последних недель на твоих глазах смывается в унитаз.
Но мы всё ещё любили друг друга, и на семейном финансовом совете было принято решение собрать те крохи, которые мы накопили за последние полгода, взять дополнительный кредит в банке и отправить меня на программу реабилитации от наркотиков. Точнее говоря, те крохи, которые накопила ты – к тому времени ты уже закончила обучение и работала Проводником, зарплата твоя существенно выросла, и ты финансово тянула и себя, и меня, до сих пор спорадически работавшего в различных кафе и кабаках и увольняющегося оттуда, как только работать надоедало.
На программе реабилитации, длившейся полгода и проходившей в частном пансионате, мне вычистили организм от накопившихся шлаков, напичкали его витаминами и минеральными веществами, рассказали о важности честности, осмотрительности и здорового образа жизни, после чего выпустили обратно.
Первое время после этого наша работа как Проводника и подопечного шла нормально, и, казалось, так будет продолжаться вечно! Но однажды вечером, совершенно неожиданно, меня скрутило так, что я не мог ни кричать от боли, ни распрямиться, ни слова сказать. Приехавший врач вызвал скорую, которая с мигалками и нарушениями правил дорожного движения отвезла меня в больницу.
Истина застала меня врасплох: моё тело было так истерзано травкой и алкоголем, которые лет десять были моими постоянными спутниками в гастролях, что кишечник, поджелудочная, кровеносные сосуды и другие органы оказались повреждены без возможности восстановления. А это значило, что никакие операции или здоровый образ жизни не помогут мне восстановить здоровье. Мне оставалось медленно умирать, всё чаще и чаще испытывая приступы боли и госпитализации.
Для меня это был удар, и дело было не только в том, что впереди замаячила неизбежная и, возможно, мучительная смерть. Теперь я считался неизлечимо больным, а, согласно правилам спиритионики, Проводникам было запрещено работать с такой категорией людей, как неизлечимо больные. Ты не могла больше вести меня за собой.
И твой образ потускнел… То, за что я принимал свою любовь и уважение к тебе, было наполовину лишь эгоистичным желанием получить бесплатные услуги Проводника по знакомству.
Помню, когда в головной организации мне отказали в дальнейшей помощи Проводника – любого проводника, – я как сомнамбула вышел на улицу и остановился перед выходом. Мой путь в спиритионике закончился, мои отношения с участниками бывшей рок-группы были разрушены, и что дальше?
Направо от меня на другой стороне улицы была дверь в книжный магазин, налево – дверь в бар. И я пошел налево. И напился впервые за пять лет.
Наши отношения с тобой ухудшились – нет, мы не ругались, не кидались предметами посуды, не лили слёз. Над семьёй, подобно тяжёлой туче. повисло безразличие. Мне было неинтересно сходить с бывшей любимой женщиной в кино, мы больше не сидели в кафе тёплым вечером и не смотрели друг на друга с улыбкой… Я приходил домой, дежурно целовал свою ранее ненаглядную Виолу и читал газеты. Меня практически не было.
Затем твоя практика в Германии кончилась, и мы с тобой переехали в Россию, в город, в котором сидим сейчас в кафе. По необъяснимым для меня причинам проблем с переездом и гражданством у меня не возникло, хотя в те годы иностранцев из капиталистических стран не очень-то жаловали в Союзе. Мы жили на твоей квартире, зарабатываемых тобой денег хватало на нас двоих, и работала ты в этом же самом здании… Странно, да? И я так и не понял – продолжала ты работать Проводником или нет. Мне уже не хотелось узнавать. Мы уже не были близки.