Однако впереди было ещё много жизней. Итак, приступим.
Вопреки обыкновению, предыдущим бионосителем оказался мужчина. Викинг Свен носил психолокатор на одном боку, а громадный топор – на другом, почти никогда не мылся, и ни просвещённый семнадцатый век, ни сморщенные носы прибывавших на Землю БИМПовцев были ему не указ.
Свен, собственно говоря, викингом никогда не был, поскольку всё это сословие прекратило своё существование за многие века до него. Однако дух предков волновал душу туповатого дикаря, и тот одевался и вёл себя, как мужественные и сильные, мудрые и грозные воины, его праотцы (по крайней мере, такими своих праотцов представлял Свен Йоргенсен).
И кому какое дело, что на дворе просвещённый семнадцатый век, в городах стоит чудесная архитектура в стиле барокко, а в цехах потеют и отдуваются паровые машины. Нет, Свен выскакивал перед почтенной публикой в обличье неандертальца, от чего почтенные лорды воротили свои носы, а дамы… Впрочем, дамы вели себя по-разному.
Маша сидела, прокручивая ногой колёсико меморизатора туда и обратно через всю жизнь Свена и густо краснея при наблюдении разухабистого буйства и постельных подвигов себя самой в обличье грубого парня.
«Где здесь может быть Лис? Ну не в образе же девки, балдеющей от амбре и недюжинной наглости Йоргенсена? Хотя откуда мне знать, каков был Лис, если я был такой? Откуда мне вообще это знать! Что за дурацкая затея, ей-богу!» – бормотала Маша под нос, борясь с попытками убраться из этого временного периода подобру-поздорову.
Наконец, ей надоело смотреть на опьянённого своим безумием дикаря с психолокатором наперевес, и она резко крутнула колесико, уводя меморизатор вглубь эпохи.
Ей очень хотелось увидеть себя в роли бравого мушкетёра или, на худой конец, доброй тихой матери семейства, однако следующим её носителем оказался владелец псарни Малик.
Малик отличался от Свена тем, что, судя по всему, был первым агентом по розыску пропавших иммигрантов. Больше этот туповатый деревенщина не отличался никак.
«Интересно, по каким критериям агентство выбирало себе своих первых сотрудников, если эти сотрудники были… вот этим?», недоумевала Маша, медленно вращая регулятор со скоростью дня в секунду, и наконец, добралась до инцидента, заставившего её вздрогнуть и понять: каковы времена, таковы и нравы.
Агентство шестнадцатого века вовсе не было слаженным коллективом добрых и отзывчивых людей. К псарю Малику с небес спустился с неба сам ангел господень на грохочущей деснице (или что это там было), вложил ему в руки психолокатор, искусно загримированный под шаманскую колотушку, и провозгласил: ты, Малик, теперь первый Охотник на колдунов и ведьм, и Господь вверяет тебе силу и судьбу искать их и скармливать собакам на своей псарне.
После чего ангел господень взял с обалдевшего Малика обещание провести свою священную миссию через всю свою жизнь и отчалил обратно на небеса.
А Малик стал искать колдунов и ведьм, указываемых ему психолокатором, и живьём скармливать их собакам на своей псарне – пока один из особо предприимчивых колдунов не скормил собакам Малика самого Малика.
«Ну да, ну да, – поняла Маша, – в мире без технологий куда проще препроводить нарушителя на базу, испортив его носитель. Долгие цивилизованные разговоры с такими вот Маликами здесь не пройдут. Я бы в таком агентстве никогда не служила. То есть, ой… Я как раз в нём-то и служила».
Маша покрутила свою жизнь в Маликовом обличье туда-сюда, отслеживая связи этого упыря. Но связи Малика свелись к семье, одному-двум крестьянам своего двора и отыскиваемым им колдунам с ведьмами.
«Впрочем, я могу допустить, что Лис был одним из тех колдунов, – подумала она, – он же был пиратом». Но дальше этого заключения мысль Маши не пошла. Она снова крутнула колесо и опустилась на ступеньку ниже.
Полувеком раньше Мария наконец, нашла занятие мечты. «Хоть здесь не придётся рыть носом в грязи и краснеть за собственное поведение», подумала она. Мейера, почтенная мать семейства и жена вождя одного из племён индейцев навахо, понемногу шаманила, говорила на языке птиц, собирала кукурузу, играла с милыми девчонками Нижони и Петой, её детьми, и, в общем, вела спокойный и благопристойный образ жизни.
Покрутив свою жизнь в качестве Мейеры туда-сюда, Мария не нашла ни одной зацепки. Лисом мог быть вождь одной из деревень пуэбло, которая поставляла им глиняные горшки. Почему? Да нипочему – он недобро скалился, проходя мимо Мейеры. А мог быть и ковёрщик Амитола, занудный попрошайка, даром что назван в честь радуги.
Жизнь была, мягко говоря, скучновата.
Маша с удивлением сообразила, что рядовые индейцы слушаются саму Мейеру больше, чем её мужа, вождя Керука. Не зная, чем было вызвано столь странное отношение, девушка сначала похвалила себя за умение держать в узде мужской коллектив, а потом, наблюдая за одним из шаманских обрядов, поняла, что в племени банальный матриархат. «Всё равно я смогла бы», – пробурчала она самой себе и вертанула колёсико дальше. Здесь жизнь была настолько размеренна и проста, что Лисом можно было назвать или всех, или никого.
Полувеком раньше она была колдуном, который в итоге оказался сказочником. Впрочем, тип, которым была Маша, был нормальным человеком по меркам того времени, а меркам этого – полным безумцем. По всей видимости, колдовать тогда пытались все, одновременно с этим попрошайничая, при первой возможности убивая невинных путников, сочиняя былины и бегая на четвереньках в попытках быть похожими на волков.
Эту особь, судя по всему, звали просто «Эй, ты», поскольку родители не удосужились его как-то назвать. Целыми днями Мария в облике дикаря, укутанная в грязные клочья бороды, ходила по полям и лесам, питаясь грибами и ещё чем-то непонятным, громко вскрикивала и орала нечто похожее на песни.
Раз в месяц, когда над равниной наливалась светом огромная полная луна, в голове Эй-ты что-то переключалось, и он приходил на берег океана (это было северное море, будто бы в районе Дании, Исландии или Кольского полуострова), где из воды торчала, будто палец, пустая бесплодная скала.
На скале жил ещё один такой оборванный дурик, как и Эй-ты. Незнамо какими путями он выбирался на побережье, и они с Эй-ты садились и начинали что-то отдалённо напоминающее поэтический поединок перед самими собой.
– Тупой придурок Зигфрид воткнул свой меч по пьяни, да прям между камнями, – орал, к примеру, Эй-ты какую-то сказку времён Древнего Рима, незнамо как попавшую к нему и выдаваемую за собственное сочинение, – И вытащить не мог! И вытащить не мог! Ходил он до деревни и тряс он подмастерье, чтоб помогли ему. А меч застрял там крепко, не вытащит никто!
– Главное, не бросай, в куст меня не бросай, – исступлённо перекрикивал его другой сказочник, колдун и псих со скалы в одном лице, – брось меня хоть куда, в куст меня не бросай!
Песни сопровождались плясками, а когда ноги уже не держали, друзья-приятели падали и засыпали.
«Интересно, это он переврал легенду о короле Артуре или у нас её за века переврали так, что мало не покажется?», – подумала девушка, – «Лис – это король Артур? Очень романтично, но вряд ли, я с ним не встречалась. Или встретиться можно не лично, а в рассказанной истории?» Она крутнула колёсико меморизатора дальше.
Маше казалось, что дно пробито, и быть более бестолковым существом, чем Эй-ты, нельзя. Но она ошиблась.
В жизни перед Эй-ты, если её можно так назвать, Маша прочно сидела в камне.
Мысли были тягучи и редки, и Марии, сидящей перед прибором, приходилось ловить информацию по ощущениям и каким-то затаённым смыслам.
Выходило, что вместо того, чтобы отчитаться о прошедшей жизни в БИМПе, личность Маши, овеянная каким-то флёром идей о том же короле Артуре, нырнула в камень и сидела там… Боже, около тысячи лет. Сидела и ждала. Чего ждала?
Логика была безупречно безумной: если Артур воткнул в камень меч, который стал потом так знаменит и который столь много атлетов пытались затем вытащить, значит, я приобрету огромную значимость, если проникну подобно мечу в камень и буду ждать, пока найдётся мой принц, который прискачет меня спасти».
Принц не прискакал. Зато, поскольку камень стоял на солнечном пригорке у лесной дороги, за тысячу лет множество усталых путников – разбойников, кустарей, крестьян – садились на него погреть свою пятую точку.
«Опять король Артур», – взяла на заметку Маша, – «Значит, это что значит. Наверное». Дальше её мысли пока не пошли. С кем мог встречаться камень? С пятой точкой Лиса? Может, он костерок там развёл, пикничок организовал, похвалил каменюгу за помощь и тепло?»
«Очень смешно, – буркнула про себя Маша, – давайте лучше посмотрим, что будет дальше».
Дальше Маша была в носителе какого-то неимоверно скучного раба времен заката Римской империи. Она, а точнее, он, был одет в неизменную тунику и шерстяной плащ и ишачил с утра до ночи на хозяйских плантациях. Раб был измотан, в какую бы часть жизни Маша не крутила колёсико меморизатора.
Маша покрутила раба до его детства, и оказалось, что он родился от рабыни и уже рабом. Девушка морщилась, когда смотрела, как она с размеренностью жующей коровы поедала солёные оливки и бобовую кашу, а потом валилась спать посреди нескольких таких же полумёртвых тел.
Ну как, скажите, здесь искать Лиса? Стоит ли видеть его в ряду таких же бедолаг, как Кабибр (так её звали)? Или присматриваться к хозяину, изредка проезжающему вдали, настолько далёкому, что и не плохому, и не хорошему? Или заглядывать в глаза десятникам, что гоняют их плетью и уж точно предназначены судьбой для нанесения побоев?
«Чёртова теория девяти жизней, убиваю время – и на что? На какую-то сказку. Скажи – засмеют». Лишь пару раз жизнь раба расцветилась чем-то похожим на радость – в первый раз, когда хозяин приехал с одной из войн с победой и два дня угощал всех рабов вином из собственного подвала. Первый раз попробовавшего вина Кабибра развезло, ему резко стало весело и беззаботно, его язык развязался, он ходил и приставал то к одному коллеге по несчастью, то к другому, рассказывая свою немудрёную жизненную философию.
Но десятник оборвал веселье через два часа, хотя хозяин повелел гулять весь день. И следующие четыре часа до заката Кабибр работал так, как ещё никогда не работал – его тошнило, тело не слушалось и падало, и огромных трудов стоило удержать его на ногах. Было тогда Кабибру семнадцать лет.
А когда Кабибру исполнилось двадцать восемь лет, на них напали варвары, половину рабов побили, половину выгнали в лес, и случилось невероятное – он мог целых два дня ничего не делать, потому что работать было больше не на кого. Отдыхать Кабибр, впрочем, не умел, и все два дня кругами обходил болото.
Через два дня неприспособленного к жизни Кабибра задрал медведь, но этого третьего важного события своей жизни Кабибр прочувствовать не успел.
Маша даже не стала ничего себе думать, а просто покрутила колесико дальше. «Вот интересно, – вдруг пришло ей на ум, – должна ли я чувствовать себя собой?» О Кабибре, Свене и других персонажах вовсе не хотелось думать как о себе, и Маша говорила с собой о них в третьем лице. А ведь это были не какие-то «они»! Это была она сама! «Боже, как же я изменилась за эти века… Просто невероятно, бесконечно изменилась! Или нет? Или помести меня сейчас в леса рядом с тем камнем, и я одичаю до уровня Эй-ты?»
Ответа не было, зато был следующий персонаж – какой-то эскимос на делёком севере, которого звали Острый плавник. Это была очень-очень неинтересная жизнь: племя, что называло себя просто «люди», были при всей своей свободе не свободнее рабов – они добывали себе пропитание, состоявшее из животных и птиц, и продолжали свой род.
Племя состояло всего из нескольких десятков таких товарищей, и за пять минут Маша всем им и в глаза посмотрела, и под тулупы заглянула. Лис, эй, Лис, где ты? Может быть, ты вот эта шкура полярной лисы, что висит на плече у шамана?
Маша крутанула колёсико снова, и вот тут изменилось всё.
Перед глазами Марии стоял современный город, которого просто не могло существовать. Городом она могла это назвать только потому что в нём были… наверное, дома. Их было очень немного, они утопали в зелени. Они были так органичны – и так скромны, и так приличны, и так красивы!
Маша почувствовала, что сердце сжалось, а по потной маске меморизатора текут слёзы.
«Леттуа Гири, Леттуа Гири… Родина моя… Любовь моя», – зашептала она, и только поняла, что шепчет – слёзы полились градом.
Маша оторвалась от маски и несколько минут просто рыдала, не в силах остановиться. Плотину прорвало – она, наконец, нашла то самое чувство Родины, которое на долгие годы… долгие века оставалось забытым, потому то Родина была утрачена. То же самое она испытала войдя первый раз в агентство, но здесь… здесь была ещё и затаённая боль.
Девушка словно рождалась заново, чувства – от восторга и до ужаса – входили в неё мощными толчками, и тело не могло делать больше ничего, кроме как сжимать кулаки, стонать от наслаждения и тоски, напрягаться, как перед прыжком, и снова расслабляться…
Это была Земля. Это была Родина. Милая Родина, дорогая сердцу Родина, которая вышвырнула её вон. Сколько раз Маша знакомилась с делами иммигрантов, решала их проблемы и искала их по всему миру – но ни разу не задумалась, что иммигрант – она сама. Хотя что тут удивительного – ведь как-то она попала на эту грешную Землю?
Утёрши слёзы тыльными сторонами ладоней (к стандартному женскому носителю платки не полагались), она начала рассматривать то, что увидела.
Улиц в этом городе не было: перемещение жителей и грузов производилось той самой системой, которая перенесла Машу из агентства на Луну. А смысла в кучковании зданий, когда расстояния не являются проблемой, не было. На Баске, например, вообще не было различий между городами и провинцией, как на Земле.
Промышленность давно ушла под землю, а переработка отходов производилась скрыто от глаз – поэтому Маша не увидела ни фабрик, ни заводских труб. Однако люди радовались солнцу и небу, поэтому жили они на поверхности под его лучами.
Среди зелёной, будто бы земной равнины ввысь уходили шпили строений, который были построены не ради многоэтажности, а ради красоты. Если окинуть взглядом равнину до горизонта, можно было увидеть то высокие серебрящиеся холмики, то свечки, то будто бы средневековые замки, раскинувшие свои крепостные стены и тонкие изящные мосты между башнями на много километров в воздухе. Здесь через реку в разных местах перекидывались мосты, то простые и незатейливые, то с витиеватыми украшениями…
На площадях и полях, что были просто частью этого города-деревни, были неведомым Маше способом выращены рисунки и орнаменты. На искусственных прудах стояло несколько аквапарков, а в них брызгались и весело кричали – Маша слышала даже издалека – дети…
Да, здесь люди! Маша покрутила колёсико меморизатора и «прошлась» между домами, с упоением впитывая быт и радости народа – её народа! Она проводила глазами по их лицам, по одежде, совершенно разнообразной и то похожей на земную, то не похожей даже на одежду, заглядывала в окна, если они были, и спускалась под землю, где её глазам открывали подземные дворцы и причудливые машины, не похожие на машины.
Она прошлась на пару лет назад и вперёд – и ни разу в городе не прозвучали выстрелы, не пошёл затопивший дома дождь, не началась лютая зима, ни разу она не увидела демонстраций протеста, бездомных людей или инвалидов.
«Господи, это рай на земле или я сплю?..»
Первые впечатления схлынули, и Маша вдруг вспомнила, что она уже двадцать минут рассматривает город и при этом совершенно забыла про поиски Лиса.
– Всё, хватит на сегодня… – девушка устало откинулась на спинку сиденья меморизатора, щелкнула тумблером выключения и, наконец, убрала потные руки с пластин.
Маша встала, чуть покачнулась от усталости и пережитого катарсиса и с удивлением обнаружила, что чувствует себя немного по-другому, будто на голову выше себя прежней.
Выйдя со склада и направляясь к отсеку перемещения, Маша напевала какой-то навязчивый мотивчик и думала о Родине. Лис мог быть там? Лис мог быть её собратом по несчастью? Жил ли он в Леттуа Гири, или он жил в ту пору в другом, одном из тысяч неизвестных миров?
Думать об этом было бесполезно: девушка и сама не понимала, что представляет собой её Родина – город ли, планету ли, а то и галактику? Память позволила заглянуть в святая святых разума, но что означает виденное, скрывалось от глаз.
Надо отдохнуть и досмотреть… Сколько я просмотрела, если считать с момента, когда Лис ещё не был сотрудником БИМПа – Свен, Малик, Мейера, Эй-ты, камень, Кабибр, Острый Плавник, кто-то с Леттуа Гири… Имени не вспомню даже. Восемь. Одну не досмотрела. Вернусь, если потребуется, и досмотрю.
В агентстве – настолько велико было её нетерпение – Маша, не заходя даже в душ, сразу же отправилась к компьютеру базы данных.
– Так… Король Артур… – вбила она в строку поиска, но через долю секунды её ждало разочарование: тот, кто был королём Артуром в свои древние, заросшие паутиной века, в базе данных числился и проживал на данный момент где-то в Аргентине. Сотрудники агентства, да и Бюро тоже, веками собирали данные о цепочках носителей индивидов, чтобы облегчить перекрёстный поиск. Но Лис в базе не числился, а значит, Артуром быть не мог.
Маша поплелась в душ. Ну и что теперь? Дура, дура. Потому это и висяк, что никто из умных людей не догадался. Ещё бы к гадалке пошла, ненормальная.
Но под тугими струями и мягкими касаниями геля для душа печаль немного растворилась, опять натолкнув Машу на мысли о Лисе.
Так. Можно попробовать действовать методом исключения – найти всех индивидов, которых нет в базе… дура, как ты их найдёшь, их же нет!
А вот что. Лис – преступник, а значит, надо поискать кого-то, у кого сквозил в действиях преступный ум. Кто это? Допустим, десятник Кабибра. Звали его, кажется, Арикад.
Арикад исторической личностью, подобно королю Артуру, не был, а потому база выдала Маше сорок восемь тысяч Арикадов, живших в разное время и в разных частях света. Причём неважно, был среди них Арикад Кабибра или же нет. Всё равно даже за десять жизней не вычислить Маше среди них отсутствующего, которого там, может быть, и нет.
Больше мыслей у Маши не было, и она, бурча под нос какой-то мотивчик, пошла открывать очередное очевидное дело.
До конца рабочего дня она нашла двоих. Один был буддист из Японии, который умудрился в медитации выскользнуть из носителя. Маша ввела в психолокатор частоту потеряшки и тот сразу указал место – вершину Эвереста. Чего они все на Эверест лезут? Намоленное место там, что ли? Скорее всего, вершина мира воспринималась буддистом как место, самое близкое к духовному совершенству, или богу, или небу, или чему-то там ещё. Неважно.
Маша проверила показатели носителя – все носители постоянно и под запись транслировали свои показатели в БИМП, – и те оказались в норме, носитель не повреждён. Стало быть БИМПовскую бригаду ловцов мы не уведомляем, а вот парня в носитель возвращаем.
Маша открыла программу контроля носителей, настроилась на носитель буддиста и почесала голову: что сделать?
Смысл возвращения потеряшки в носитель основывался на одном простом принципе: пока носитель биологически функционировал достаточно сносно, он был неразрывно связан с носителем. Никакой радиосвязи или микроволн – личностная единица настолько крепко и основательно ассоциировала себя с биологическим организмом, что он становился самым ценным в её жизни. Отрицание физических благ, готовность уйти из жизни, спокойное отношение к смерти – всё это на поверку оказывалось пустыми словами, когда человек действительно оставлял носитель.
Чтобы вернуть иммигранта в носитель, требовалось лишь «пощекотать» носитель: потянуть мышцу, получить небольшой удар извне, сильно захотеть в туалет… Чем слабже была связь, тем сильнее требовалось воздействие, и индивида буквально втягивало обратно внутрь.
Девушке было неприятно делать это. Причинять боль – невеликая наука, но работа есть работа. Неизвестно было заранее, насколько сильно придётся калечить парня.
Маша начала с того, что буддисту стало холодно, будто он сидел на двадцатиградусном морозе. Полминуты, минута… Нет, он ещё на Эвересте. Хорошо.
Маша добавила икоту. Носитель заикал, но буддисту было хоть бы хны.
Так… Применим специальный приём. Маша спровоцировала у несчастного буддиста эрекцию, по носителю понеслись гормоны, впитываясь всеми органами тела, начинавшими работать в совсем ином темпе…
Всё. Безо всяких перемещений буддист оказался в носителе.
«Наверное, ему было хорошо там, вовне, – подумала Маша, – Хотя откуда мне знать».
Брезгливо отодвинувшись от пульта, словно он был сплошь покрыт голубиным помётом, она принялась за отчёт, занявший у нее пару минут.
Впереди был ещё один потеряшка, но к тому времени, как она расправилась с буддистом, он уже самостоятельно (а точнее, с помощью сердобольных граждан) пришёл в себя. Девушка увидела, как на переходе тонированный БМВ сбил собачку, и просто упала в обморок. Ошалело повисев над носителем пару минут, она быстренько очнулась от слабеньких хлопков по щекам.
Маша не стала даже отчёт заполнять по ней. Она хотела ещё раз вернуться к меморизатору и повнимательней глянуть на прожитые жизни. И, если честно, ещё раз побывать в Леттуа Гири и узнать, что произошло в те прекрасные и, наверное, ужасные тоже времена.
– Извини, Машенька, – осадил её, однако, Борисыч, – В доступе к меморизатору тебе отказано.
– Это что ещё? – растерялась та, – Я в чём-то провинилась?
Борисыч бросил взгляд на экран.
– Официальной причины не предоставлено. Но я могу тебе сказать свои мысли.
Он крутанулся в кресле и внимательно глянул на девушку.
– Выглядит, будто ты вышла за пределы своих полномочий и смотрела на то, что смотреть было нежелательно.
«Леттуа Гири», – сразу же подумала Маша.
– Допуск снят, скорее всего, временно. И снят он как предупреждение некоего заинтересованного лица в вышестоящем руководстве БИМПа. Так что можешь считать себя предупреждённой.
Маша вышла от Борисыча разбитая и просто пошла в столовую, где встретила Катю и Анжелу, бухгалтера агентства. Обе баловались плюшками.
Мрачная, Маша налила себе чаю и плюхнулась с ними.
– Что бурчишь, подруга? – поинтересовалась пухлая Анжела, которая постоянно ела пончики из кондитерской через дорогу и делала себя ещё более пухлой, – Жизнь замучила? Дела не раскрываются?
– Да раскрываются… некоторые, – пробормотала Маша, – но я ж не бурчу, я молча принимаю сложности на мои хрупкие девичьи плечи.
– Бурчишь, бурчишь, – подтвердила Катя, – Где я слышала этот мотивчик? Та-та-тата-тата. Детская песенка какая-то.
– Не знаю, – безразлично сказала Маша, – дайте чаю попить, в себя прийти.
Минуту три девушки в молчании пили чай.
– Заинька, попляши, серенький, попляши, – вдруг весело пропела Анжела, отбивая ритм по столу рукой, – вот как, вот как, попляши!
Катя с Машей воззрились на неё, перестав жевать.
– Сестра моя своему мелкому эту песенку петь любит, – объяснила она, – А почему Маша её бурчит, мне неведомо.
В голове Марии что-то заворочалось.
– В куст меня не бросай, в куст меня не бросай, – пропела она.
– Это что ещё за народное творчество, – засмеялась Катя, чуть не поперхнувшись чаем.
– Да так, никому не нужные и бесполезные воспоминания, – вздохнула Мария.
– Мультик детский вспомнила про Братца Кролика и Братца Лиса, наверное, – отметила Екатерина, – ладно, девочки, я пойду, труба зовёт.
– Бывай, – махнула рукой Анжела, явно собираясь продолжить пиршество.
А Маша вдруг только поняла, что сказала подруга.
– Какой мультик? Стой! – уже крикнула она вслед, – какой мультик, ты сказала?
Та обернулась уже из двери.
– Ну, про Братца Лиса и Братца Кролика. Помнишь, Братец Кролик ещё кричал – не бросай меня в терновый куст, не бросай меня в терновый куст.
Но Маша уже не слушала.
Она бросилась в свой кабинет, оставив на столе недоеденный пончик и ещё горячий чай, села там перед компьютером и пару секунд подумала.
Затем открыла карту Европы и стала её изучать, водя пальчиком по островкам. Нашла фотографии с суровыми красотами побережья Исландии…
А затем побежала к Борисычу.
– Борисыч, выписывай мне командировку. Командировку мне ещё не запретили?
Вечером того же дня Маша уже смотрела из окна самолета, как тучи проносятся внизу, а затем приземлилась в Рейкьявике. На следующее утро вертолёт нёс её к каменной скале Хайдрангур у побережья Исландии.
Девушка, сидя у продуваемой всеми ветрами двери вертолёта, наблюдала, как приближается снизу скала, крохотная вертолётная площадка на ней, и маяк Тридрангар – маленькое белое строеньице с красной крышей-колпачком.
А на площадке ждал её человек – бородач в свитере и сапогах, приложивший к глазам руку и наблюдавший, как садится вертолёт.
Маша спрыгнула с вертолёта, чуть не сбиваемая с ног плотным шквалом от винта, и заказная машина, выполнив своё дело, отбыла обратно на Вестманские острова.
Двое постояли в трёх метрах друг от друга, пока не улёгся стрёкот машины и стало возможно говорить и слышать.
– Что ж… Вот ты какой, братец Лис, – только и сказала Маша Лису.
– Где ж сегодня таких умных девочек берут, а? – весело улыбнулся тот, – Уж и на краю мира нашли. Как звать-величать мою отважную агентессу? Уже не Братец Кролик ли?
– Мария Сергеевна, агентство потерянных душ. Я сообщу ваше местоположение бригаде БИМПа, и вас заберут домой.
– Маша, я дома, – просто ответил Лис и сделал приглашающий жест рукой, – проходите. Не беспокойтесь, вы сообщите обо мне бригаде БИМПа вечерком, а пока отдохните после перелёта. У меня тут хоть и по-холостяцки скудно, всё же уютно. Обещаю – ни вашей жизни, ни вашей работе опасность не грозит.
Внутри оказалась одна-единственная маленькая комната со столом и стулом. Было тепло – помещение обогревала печка на каком-то неизвестном Маше топливе. Лис сразу же поставил на неё чайник, усадил Машу на стул, а сам сел на тахту, которую придвинул поближе к столу.
– А всё-таки признайтесь, как вы меня нашли? Я думал, обрубил все связи.
– Теория девяти жизней. Меморизатор. Мы встречались с вами близ этого островка несколько веков назад, горланили тупые песни. Вот вы конкретно, Лис, орали про Лиса, что запустил Братца Кролика в терновый куст.
– Это ты, безымянный бродяга, что нёс околесицу!!! – рассмеялся Лис, – Мы снова встретились! Подумать только, через столько лет! И как – подумать только! Теория девяти жизней – никогда в неё не верил!
Он хлопал по своим коленям ладонями и всё никак не мог успокоиться. Наконец, запал Лиса иссяк.
– Ты знаешь, как радостно встретить старых знакомых через столько лет и в таком, – он показал на Машу, – экстравагантном виде. Подумать только – теория девяти жизней! Да тебе просто повезло, Братец Кролик!
– Пусть так, – сказала расслабившаяся Маша, – но уж как есть. Пятнадцатилетний висяк раскрыла. Лучше расскажите Вы, Лис, почему исчезли с радаров.
Лис посерьёзнел и полминуты помолчал, потирая рукой лоб.
– Сколько лет Вы в агентстве, Мария Сергеевна? – наконец, ответил он вопросом на вопрос.
– Несколько жизней подряд. А в этом носителе – месяца три всего.
– Месяца три…
Лис налил вскипевшую воду в эмалированные кружки.
– Пробовали когда-нибудь цикорий пить? Так я его заварю, ничего другого у меня нет.
Он снова помолчал, осторожно отхлёбывая горячий напиток.
– Вам, Мария, – наконец начал он, – нужен меморизатор, чтобы рассмотреть жизнь в прежних носителях. Вы даже называете это существование жизнями! А мне не нужен меморизатор, я помню минувшие дни и так. И для меня это не жизни, а одна огромная, громадная, в половину вечности жизнь…
Три месяца Вы знаете об агентстве и БИМПе, выполняете свою работу – хорошо, получается, выполняете! А я знаю БИМП пусть не со времён его рождения, но уже очень долго. И я, будучи на руководящем посту, залезал во все его уголки, пережил все события, что с ним происходили… Раньше БИМП был другим.
Маша так же маленькими глотками отхлёбывала не особо-то нравящийся ей цикорий и слушала.
– Вы задумывались, Мария Сергеевна, каковы настоящие цели БИМПа, почему он был создан? Почему его сотрудники делают то, что делают? Кто направляет его деятельность? Вы знаете статус планеты Земля в галактическом сообществе?
– Ну, – девушка попыталась вспомнить разговоры, которые велись между сотрудниками агентства за обедами, – частью это планета-санаторий, частью – исправительная колония. По-моему, ещё перевалочная база.
– Мимо, братец Кролик. Официальный статус планеты Земля, который был для неё установлен много веков назад – планета-лаборатория.
– Лаборатория? – удивилась Маша, – Какие же эксперименты на ней ведутся?
– Почти никаких. Сейчас – почти никаких. Ты не задумывалась, почему на планете, которая не является планетой-тюрьмой, вообще существует агентство потерянных душ? Почему людям возбраняется выходить из своих бионосителей когда и куда им захочется? Что в этом плохого? Зачем заниматься их поисками, если они того не хотят?
Маша задумывалась. Задумывалась, но не пускала свои мысли далеко. Агентство – её родной дом, и думать так – значит, предать его! Однако заглушить вопросы, которые она задавала сама себе – те же вопросы, что задавал ей сейчас Лис! – не получалось. Оставалось лишь отвлекать себя, работать, и стараться работать хорошо.
– Последнее столетие работы в БИМПе подкосило меня, мою… целостность как существа. Мы занимались не тем, чем надо. И мне не удавалось установить источник изменений. Я был главой подразделения перемещений. Те планы и указания, что транслировались нам, поступали в виде безличных указаний, а их выполнение контролировалось агентами, что присылались сверху и работали вне нашей системы управления.
Статус планеты подразумевал создание в экосистеме и социуме ситуаций, требующих моделирования и исследования поведенческих структур… Простыми словами говоря, сюда собирали добровольцев, которые участвовали как бы, – Лис пощёлкал пальцами, подбирая нужное слово, – в некоем подобии реалити-шоу. Это началось задолго до моей работы здесь.
Я читал отчёты тысячелетней давности. Были тысячи и тысячи проектов. Вот пример: собирали двадцать тысяч добровольцев для отработки выживательных моделей поведения в жарком климате – бионосители с исследователями поместили в австралийские тропические леса и на несколько сотен лет оставили в покое.
Ребята знали, на что идут – согласно договору, они должны были провести в первобытно-общинных условиях континента неограниченно долгое время в состоянии забытья, построить какую-нибудь цивилизацию, создать орудия труда… Ну, либо погибнуть, что для исследователей было даже проще – время нахождения на проекте сокращалось, а премия по его завершении оставалась прежней.