Czytaj książkę: «Ни о чём не сожалея. Часть I»
Глава 1. Семья, любовь и смерть
Верония, Венето
Дом Монтеро стоял в стороне от дороги. Он не кричал о богатстве, не выставлял фасад напоказ, как человек, которому не нужно напоминать о своём достоинстве. Светлый камень стен мягко отражал солнце, окна были широкими, распахнутыми навстречу воздуху, а сад вокруг дышал тем редким спокойствием, которое не покупают за деньги, а выращивают годами — терпением, любовью и тишиной.
По утрам здесь пахло влажной землёй, розмарином и свежим хлебом из кухни. Лилии склоняли белые головы к дорожкам, будто прислушивались к шагам хозяйки. Розы тянулись к солнцу с упрямством детей, требующих внимания.
Леди Оливия Монтеро шла меж клумб медленно, касаясь лепестков кончиками пальцев. Она действительно разговаривала с цветами — тихо, почти шёпотом, словно делилась сокровенным. И странным образом сад отвечал ей: ветви не ломались, бутоны раскрывались вовремя и даже самый капризный куст расцветал под её теплым взглядом.
Оливия была из тех женщин, чья красота не кричит, а сияет. Светлая кожа казалась почти фарфоровой, но живая румяность на щеках выдавала здоровье и силу. Волосы — густые, тёплого золотисто-каштанового оттенка — мягко струились волнами и в свете солнца казались почти медными. Её глаза — ясные, зелёные, как молодой лист весной — смотрели прямо и спокойно. В её лице не было холодной аристократической надменности; напротив, в нём читалась мягкость, которая, однако, не была слабостью.
Светские приёмы утомляли её — шум, бесконечные улыбки, осторожные разговоры, где каждое слово взвешивалось. Она появлялась там лишь потому, что долг жены лорда-командующего королевской гвардии требовал присутствия. Но возвращаясь домой, она словно снимала невидимую маску — и становилась собой.
Сир Джеймс Монтеро был человеком иного склада. Его мир состоял из приказов, стали и ответственности. При дворе его уважали не за титул, а за слово. Он был тем редким человеком, чьё обещание ценилось выше печати.
Когда-то он закрыл собой короля в битве, не по расчёту, а по привычке защищать. Преданность для него была не просто словами, а основой характера.
Но по-настоящему сильным он становился здесь.
Вечером, когда слуги зажигали свечи в коридорах, а сад темнел и замирал, Джеймс снимал перевязь, откладывал меч в сторону и позволял себе редкую роскошь — быть просто мужем и отцом.
— Как прошел день? Ты снова разговаривала с розами? — с лёгкой усмешкой спрашивал он, глядя, как Оливия поправляет его воротник.
— А ты снова делал вид, что не устал, — мягко отвечала она.
В этих словах не было ни упрёка, ни жалости — только понимание двух людей, которые выбрали друг друга сердцем.
Дом внутри был не просто богат — он был тёплым. На стенах висели не только портреты предков, но и акварели с видами дальних морей, привезённые Джеймсу из разных стран. В углу гостиной стояло старое кресло с вышитой подушкой — работа Оливии.
В имении Монтеро пахло воском, древесиной и пряностями. В этом доме жила хозяйка, которая искренне любила свой дом — и это чувствовалось в каждой детали.
Аврора появлялась внезапно, как порыв ветра.
Иногда — с книгой под мышкой.
Иногда — с деревянным мечом.
Иногда — босиком, с растрёпанными волосами.
Она была их единственным ребёнком. Долгожданным, озарившим их дом словно свет спустя пять лет ожиданий.
Когда родилась девочка, Джеймс первым делом спросил:
— Здорова?
Ему прочили сына. Наследника. Продолжателя имени. И где-то глубоко он представлял мальчика — с таким же твёрдым подбородком и упрямым взглядом.
Но когда ему вложили в руки крошечный свёрток с алым от крика лицом и крепко сжатыми кулачками, он замер всего на секунду — а затем рассмеялся. Не громко. Удивлённо.
— Аврора, — сказал он, осторожно касаясь пальцем её крошечной ладони. — Наш маленький огонёк.
Она и правда была огнём. Не легким пламенем крошечной свечи — искрой, готовой вспыхнуть.
С годами стало ясно: эта девочка — его отражение. Та же прямота, иногда почти неудобная. Та же горячность, вспыхивающая мгновенно. Та же непокорность, от которой одни качали головой, а другие невольно улыбались. Даже смех — звонкий, чуть дерзкий, будто она заранее знала, что мир не всегда прав.
Тёплыми летними вечерами семья Монтеро ужинала в саду. Веранда утопала в розах, выращенных Оливией с материнской заботой. Их аромат смешивался с запахом свежего хлеба и нагретого за день камня. Слуги зажигали свечи в стеклянных фонарях, и мягкий свет ложился на стол, накрытый белой скатертью.
Джеймс откидывался на спинку кресла, снимал перчатки и рассказывал о своих буднях — о придворных спорах, о проверках гарнизонов, о солдатах, которые, по его словам, умели держать меч лучше, чем держат язык за зубами.
Оливия слушала внимательно, иногда улыбаясь, иногда качая головой.
— А твоя дочь сегодня отказалась вышивать, — произносила она с лёгкой строгостью. — Заявила, что иголка — не оружие.
— Разумное замечание, — серьёзно кивал Джеймс.
— И снова убежала в конюшню.
— Тоже достойное занятие.
— Джеймс.
— Что? — он делал невинное лицо.
Аврора сидела между ними, ковыряя вилкой картофель и делая вид, что не слушает. Но уши у неё были насторожены, как у молодого жеребца.
— Папа! — вдруг заявляла она, вскакивая так резко, что стул отодвигался с глухим скрипом. — Все эти вышивания такие скучные. Я целый день ждала, когда ты вернешься домой. Давай в бой!
Оливия прикрывала лицо ладонью, скрывая улыбку.
Джеймс притворно вскидывал брови.
— В бой? Против кого же на этот раз?
— Против несправедливости! — торжественно объявляла Аврора, уже хватая деревянный меч, который каким-то образом всегда оказывался поблизости.
— Серьёзный противник, — задумчиво кивал он.
Он брал со стола серебряную ложку и поднимал её, как клинок.
— Леди Аврора Монтеро, вы бросаете вызов?
— Всегда!
Она бросалась вперёд с отчаянной решимостью, которую сложно было ожидать от ребёнка. Джеймс отражал «удары» ложкой, отступал шаг за шагом, нарочно спотыкался о ножку стола.
— Леди слишком сильна! — объявлял он, опускаясь на одно колено.
— Побеждён! — гордо заявляла она.
Оливия подходила ближе, поправляла дочери растрёпанные волосы и тихо говорила:
— Даже героям нужен ужин.
Но в её глазах светилось то спокойное счастье, которое не кричит о себе — оно просто есть.
В такие вечера мир казался упорядоченным и понятным. Отец — сильный. Мать — заботливая. Сад — вечный. И казалось, что так будет всегда.
18 октября
Вечер выдался холодным — не тем бодрящим осенним холодком, а настоящим, пронизывающим, когда ветер скребёт по стёклам, будто ищет щель, чтобы проникнуть внутрь.
Дом Монтеро светился в темноте мягким золотистым светом. В гостиной горел камин, огонь потрескивал, выбрасывая в воздух тонкий запах смолы и древесного дыма. Тяжёлые бархатные портьеры были плотно задвинуты, защищая от сквозняка.
Аврора сидела прямо на ковре, поджав ноги, и читала книгу, явно не предназначенную для одиннадцатилетней девочки. Страницы были исписаны мелким шрифтом, сноски занимали почти половину листа, но она не пропускала ни строки. Рядом аккуратной стопкой лежали старые документы отца — перевязанные лентой донесения, схемы, письма с печатями.
Она листала их не из праздного любопытства. В её взгляде была сосредоточенность исследователя. Иногда она хмурилась. Иногда шептала себе что-то под нос. Иногда делала пометки карандашом на отдельном листке.
Её ровесницы в это время учились правильно держать веер, репетировали реверансы и обсуждали будущие наряды. Их готовили к браку, как к единственному возможному будущему.
Аврора же изучала мир. Пусть только через книги и старые карты.
Кэти сидела рядом, укутанная в плед почти до самого подбородка. Огонь отражался в её широко раскрытых глазах.
— Видишь эту карту? — Аврора развернула старый лист, осторожно прижимая уголки ладонями. — Вот здесь находится Индия. Представляешь? Там не бывает зимы. Совсем.
— Совсем? — Кэти приподнялась. — Даже снега?
— Ни снега, ни инея на окнах. Только солнце и тёплый ветер.
— Это как в сказках…
Аврора улыбнулась — не насмешливо, а уверенно.
Она провела пальцем по нарисованной линии моря.
— Однажды я сяду на корабль. Настоящий. И поплыву туда. И никто не сможет мне запретить.
В её голосе не было каприза. Было решение.
— А я… — Кэти опустила глаза. — Я останусь здесь. С мамой. В Веронии.
— И что ты будешь делать?
— Выйду замуж. За знатного сэра. Может быть, даже за герцога. У меня будет свой красивый дом. И дети.
Аврора фыркнула, но без злости.
— Это скучно. Ведь мир такой большой и интересный!
— А если мир страшный? — тихо спросила Кэти.
Аврора посмотрела на неё серьёзно.
— Тогда тем более нужно его увидеть.
Восьмилетняя Кэти содрогнулась от мыслей о далеких странствиях.
В гостиной тем временем Леди Оливия принимала Фелицию де Трие. Их дружба длилась дольше многих браков — ещё с тех лет, когда они обе были просто девочками с лентами в волосах.
Фелиция была моложе Оливии, но выглядела старше — замужество за бароном де Трие не добавляло лёгкости. Он был неприлично богат и столь же неприятен. Оливия знала это, но никогда не произносила вслух.
Женщины сидели за столиком с вином, разговаривая тихо, почти интимно — так говорят только старые подруги.
Для баронессы такие вечера были настоящей отдушиной. Она была благодарна судьбе за то, что Оливия жила совсем рядом.
— Спасибо за ужин, милая, — вздохнула Фелиция, поднимаясь. — Барон скоро вернётся из сигарного клуба. Нам с Кэти лучше быть дома к его приходу.
— Спасибо, что навестили нас, — ответила Оливия. — Пока Джеймс в отъезде, я здесь совсем заскучала. Без него по вечерам в доме так пусто.
— Завтра мы снова нарушим ваше спокойствие.
— Конечно, — мягко сказала Оливия. — Передай барону мои почтения.
В её голосе было больше вежливости, чем искренности — и Фелиция это прекрасно знала.
Она часто ловила себя на мысли, как должно быть странно и… прекрасно — гордиться своим мужем. Ждать его. Скучать по нему.
Рядом с Оливией эти мысли становились особенно навязчивыми. В ней не было ни тени притворства — только спокойная, уверенная привязанность к человеку, которого она уважала и любила. Без игры, без необходимости что-то доказывать.
Фелиция же, напротив, старалась избегать разговоров о своём муже — даже с самой близкой подругой. Поводов для гордости у неё почти не было, а остальное…Остальное она предпочитала скрывать. Ради лица. Ради фамилии. Ради тех крох достоинства, что ещё оставались у их семьи.
Кэти обняла Аврору на прощание.
— Не уплывай без меня, — шепнула она.
— Не обещаю, — улыбнулась Аврора.
Когда карета увезла гостей, дом стал тише. Слуги разошлись по своим комнатам. В камине всё ещё тлели угли.
Аврора подошла к матери.
— Мама… — она замялась. — А мне обязательно выходить замуж?
Оливия посмотрела на неё внимательно — не как на ребёнка, а как на будущую женщину.
— Обязательно? Нет, милая. Но в нашем мире это почти неизбежно.
— А если я не захочу?
Оливия улыбнулась, но в её улыбке была тень понимания.
— Брак может быть тюрьмой. А может — опорой. Мне повезло с твоим отцом.
— А вот тете Фелиции не повезло.
— Твой отец такого не допустит и когда придет время выбрать тебе жениха, то выберет самого лучшего, ну и, конечно, в первую очередь этот жених должен будет понравиться тебе. — С теплом и уверенностью в голосе говорила Оливия.
Она провела рукой по волосам дочери.
— Не думай об этом пока. Просто наслаждайся детством. Время всё равно придёт, даже если мы его не зовём.
Резкий, тяжёлый стук в дверь разорвал вечернюю тишину. Не вежливый удар костяшек — удар кулаком. Требование.
Оливия едва успела поднять голову, как дверь распахнулась.
На пороге стоял сэр Джеймс.
Он никогда не входил так в собственный дом.
Лицо его было напряжено, в глазах — не усталость, а холодная сосредоточенность. Такая, какая бывает перед боем.
— Аврора, в свою комнату. Быстро.
Он не повысил голос — но приказ прозвучал так, что спорить было невозможно.
И именно поэтому она испугалась.
Она не привыкла, чтобы отец говорил с ней так.
Аврора вышла — медленно, упрямо, с надувшимися губами. Но не ушла далеко. Осталась за дверью, прижавшись к стене, затаив дыхание.
— Милая, — голос Джеймса стал ниже, — нам нужно немедленно ехать ко двору. Собирайся. И Аврору собери.
— Что случилось? — Оливия побледнела. — Джеймс, ты меня пугаешь.
— Я объясню по дороге. Экипаж готовят. Стражу подняли. Нам нельзя оставаться здесь.
Слово «нельзя» прозвучало как приговор.
Аврора не выдержала и вбежала обратно в комнату, схватила мать за руку.
— Папа… что происходит?
Джеймс посмотрел на неё — и на секунду его лицо стало мягче.
— Ничего страшного, — сказал он слишком спокойно. — Просто нам всем нужно отправиться в гости к королю Анри, мы обсудим с ним важные дела, а ты в это время сможешь поиграть с Альбером.
Она кивнула. Но сердце её билось слишком быстро. Она знала отца. Он не паниковал. Никогда.
Снаружи раздался крик.
Потом — глухой удар.
Потом — ржание лошадей и звон металла.
Джеймс выхватил меч из ножен.
— Бегите в сад. Сейчас.
— Кто это? — шепнула Оливия.
Ответ прозвучал тихо, почти сквозь зубы.
— Франциск.
Это имя повисло в воздухе.
Аврора не знала, кто это. Но услышала его. И запомнила.
Двери распахнулись. В дом ворвались люди в масках. Чёрные плащи, сапоги в грязи, тяжёлые шаги.
Один из них стоял в центре — выше остальных. На его груди под плащом блеснул герб. Вспышка огня в виде дракона.
Металлический дракон на чёрном поле.
Аврора видела его всего секунду. Но этот дракон будто впился ей в память.
— Как ты посмел? — голос Джеймса звучал уже как в бою. — Предатель.
— Ты видел то, чего не должен был видеть, Монтеро, — ответил мужчина. Голос был спокойным. — Где бумаги?
— В надёжных руках.
— Верни их.
Аврора не понимала смысла слов. Только имя. Франциск. И дракон.
Оливия схватила дочь за руку и потянула в сад.
Холодный воздух ударил в лицо. Вдалеке слышался звон клинков.
— Мама… мне страшно…
— Слушай меня, — Оливия опустилась перед ней на колени, крепко сжав её плечи. — Ты дочь своего отца. Ты сильная. И сейчас ты должна бежать.
— Я не уйду без тебя!
— Это приказ.
В голосе матери впервые прозвучала сталь.
— Беги в дальний сад. Помнишь камень у старой липы?То место, где мы играли в прятки и ты пряталась так хорошо, что никто не мог тебя найти?
Аврора кивнула, глотая слёзы.
— Беги туда. И не выходи до рассвета.
— Ты придёшь?
Оливия замерла на долю секунды. Потом улыбнулась. Так, как улыбаются только матери.
— Конечно, мой свет.
Она обняла дочь крепко. Слишком крепко.
Аврора чувствовала, как дрожат её руки.
— А теперь беги.
И она побежала.
Уже у поворота она обернулась.
Мать стояла прямо, расправив плечи, словно на балу, а не среди ночной тревоги. К ней направлялся один из людей в маске.
Оливия подняла подбородок.
— Можешь убить меня, — сказала она спокойно. — Я готова.
Стражник замер, словно не ожидал такого.
— Не так быстро, мадам.
Пламя факелов освещало её голубое платье, выбившиеся пряди, горящие глаза. В её лице не было страха — только презрение.
— Не прикасайся ко мне, — произнесла она тихо. — Я пойду сама.
Глава 2. Она не станет прежней
— Ну, что вот и твоя жена, Джеймс.— строгим тоном сказал Франциск и в комнату вошла Оливия, а за ней шел стражник с клинком.
— Любимая!— воскликнул Джеймс и хотел броситься к жене.
—Тсссс.— сказал Франциск и стражник приставил к горлу Оливии клинок.
— Джеймс, повторяю, где бумаги?
— Ты ведь все равно не оставишь нас в живых, даже если я их отдам. Так сделай это быстрей!
— Все верно, только если ты отдашь, твоя жена умрет после тебя и тебе не придется смотреть на ее смерть.
— Ты был моим другом, я тебя уважал.
— Мне очень жаль, Джеймс.
— А где девчонка?— спросил Франциск у стражника, державшего Оливию.
— Моя дочь!!—крикнул Джеймс и накинулся на Франциска с мечом .
Как только он это сделал в бой вступили рыцари. Силы были не равны, но опытный Джеймс бился за семью до последнего, в дом вбежало еще подкрепление. Оливия заливалась слезами и вырывалась из рук стражника.
Франциск тем временем направился к своему сыну, который стоял в стороне и наблюдал. Он был еще юношей лет шестнадцати, худощавым и высоким, в его глазах трепетали страх и боль. Ведь он знал сэра Джеймса с детства и считал его прекрасным человеком чести.
— Сын, найди девочку!— приказал Франциск.
— Зачем? Она-то точно ничего не знает.
— Мы придумаем, что с ней сделать.
— Хорошо, отец...
— Мой сын, ступай.
Он ушёл в сад один. Ночь стала еще холоднее. Он знал, куда она могла побежать — слишком очевидно. Детские тайники всегда оставляют следы: сломанная ветка, примятая трава, сбитые листья. Сын Франциска скрылся за большим деревом и дальше идти не стал. Он лишь вслушивался в звуки и выжидал время.
Сколько бы ему понадобилось, чтобы отыскать девчонку и схватить ее? Минут пятнадцать?
Пятнадцать хватит, — решил он.
Главное, чтобы никто не вздумал прийти на подмогу.
Он стоял неподвижно, считая про себя удары сердца, пока тишина не стала почти невыносимой. Никакого плача. Никаких шагов. Только редкий шелест листвы и приглушенное дыхание осеннего сада.
Он чувствовал, что девочка где-то рядом, может видит его или слышит.
Выждав назначенное время, он развернулся и пошёл обратно к дому.
Войдя в гостиную, Тициано-младший сразу увидел кровь. Алую, ещё не успевшую потемнеть. Тела слуг и нескольких стражей лежали там, где их настигла смерть.
Леди Оливия…
Её кружевное платье, ещё совсем недавно цвета ясного неба, теперь было пропитано кровью. Она выглядела так, словно уснула — и от этого становилось только хуже.
Но больше всего его взгляд притянуло тело Джеймса Монтеро.
Он лежал у камина — не как побежденный. Нет.
Как воин, погибший в бою за свою честь и семью. Его рука всё ещё крепко сжимала стальной меч, будто он не успел отпустить его даже в последний миг.
Сын Франциска остановился посреди гостиной.
В груди всё сжалось, и холод прошёл по телу, будто изнутри. Это было не торжество и не облегчение. Скорее — тяжесть, от которой хотелось сделать шаг назад и выйти из этого дома навсегда.
— Где девочка? — спросил у него отец.
Он повернулся к Франциску и посмотрел на него пустым взглядом.
— Я схватил ее, она вырывалась и я случайно...Я случайно ранил ее..
— Сынок, это ведь случайность? Теперь ее судьба и жизнь в Божьих руках. Нам пора поспешить и убраться отсюда. У нас не было другого выбора....
— Ты можешь рассказать мне всё, отец? В чём они были виновны? Его жена… дитя?
Франциск нахмурился.
— Сын. Не смей допрашивать меня. Я взял тебя сюда, чтобы ты учился. Чтобы с юности понимал: иногда приходится принимать жёсткие и болезненные решения. Без этого не выжить. Когда-нибудь ты узнаешь, когда станешь совсем взрослым.
— То есть я недостаточно взрослый, чтобы знать правду, но достаточно, чтобы видеть эту кровавую расправу?
Франциск ничего не ответил на вопросы сына, а тот больше ничего не спрашивал, зная, что ответов он сейчас не получит. Он лишь наблюдал за его лицом и пытался уловить эмоции.
И у него получилось, на лице Франциска отобразилась холодная гримаса острой обжигающей боли.
Выходя из гостиной, юноша понял: этот холод внутри него — останется надолго.
Рассвет едва коснулся горизонта, когда Аврора выбралась из своего укрытия.
Пальцы почти не слушались её — онемевшие, в земле, с грязью под ногтями, словно она всю ночь пыталась удержаться за саму жизнь. Платье отсырело и липло к телу, холод пробирал до костей, но она почти не чувствовала его. Тело дрожало само по себе, без её воли.
Сад встретил её тишиной.
Не той утренней, спокойной, к которой она привыкла, а тяжёлой, неправильной.
Он был изуродован.
Розы, которыми так гордилась мать, были втоптаны в землю. Их стебли переломаны, будто чьи-то руки с яростью сжимали их до хруста. Лепестки — алые, белые — смешались с грязью, превратившись в бесформенные пятна, похожие на разорванную ткань. Каменные дорожки были испачканы тёмным, и даже не подходя ближе, Аврора уже знала, что это.
Она шла медленно.
Потому что внутри уже было знание — тяжёлое, неотвратимое, от которого нельзя было отвернуться.
Дверь в дом висела на одной петле, покачиваясь от слабого ветра и тихо скрипя, словно жалуясь на то, что произошло.
Аврора переступила порог.
Внутри пахло гарью и чем-то металлическим, густым, настолько плотным, что казалось — им можно дышать с трудом. Этот запах заполнял всё пространство, въедался в кожу, в лёгкие, в память.
Она сделала шаг.
Потом ещё один.
И остановилась.
Отец лежал у стены, чуть повернувшись на бок, будто до последнего пытался закрыть собой кого-то. Его рука была вытянута вперёд, пальцы всё ещё сжимали меч — даже после смерти он не отпустил его.
Мать лежала чуть дальше.
Платье, которое ещё вчера мягко переливалось в свете свечей, теперь потемнело, впитав в себя кровь. Волосы рассыпались по полу, спутанные, чужие. Лицо… удивительно спокойное.
Аврора не закричала.
Она будто не смогла.
Тело просто перестало её держать, и она опустилась на колени. Удар о пол отозвался где-то далеко, словно это происходило не с ней. Подол платья тут же пропитался кровью, но она этого даже не заметила.
Она подползла к матери — медленно, осторожно, почти бережно, как будто та могла проснуться, если её не потревожить.
— Мама… — прошептала она.
Голос был чужим.
Почти не её.
Потом — к отцу.
— Папа…
Она легла между ними, неловко, как ребёнок, который ищет привычное тепло. Как тогда, в грозу, когда небо разрывалось от грома, и она забиралась к ним в постель, пряча лицо в их плечах, уверенная, что рядом с ними ничего плохого не случится.
Только теперь тела были холодными.
Не просто холодными — чужими.
Она прижалась щекой к груди отца.
Тишина.
Ни дыхания. Ни биения сердца.
Пустота.
— Встань… — прошептала она едва слышно. — Пожалуйста… я буду хорошей. Я буду слушаться. Я не буду спорить. Я всё сделаю… только встань…
Голос сорвался, растворяясь в этой мёртвой тишине.
Сначала слёзы текли тихо, почти незаметно, как будто она боялась нарушить покой.
Потом дыхание стало рваным.
А потом что-то внутри оборвалось.
Крик вырвался сам — резкий, отчаянный, такой, что разодрал горло изнутри. Она кричала в потолок, в стены, в этот дом, который больше не был домом. Кричала в Бога, в пустоту, в то, что не отвечало.
— Почему?! За что?! Мы же ничего не сделали!
Ответа не было.
И не могло быть.
Время перестало существовать.
Свет менялся, тени удлинялись, но для неё всё остановилось в одном единственном мгновении. Она не знала, сколько прошло — часы, день, целая жизнь. Она лежала рядом с ними, не в силах отпустить, будто если останется достаточно долго, всё можно будет вернуть.
Пальцы сжимали ткань материнского платья, словно это была последняя нить, связывающая её с реальностью. Ладонь всё ещё лежала поверх холодной руки отца, и она не позволяла себе отнять её.
— Забери меня… — прошептала она хрипло, почти беззвучно. — Пожалуйста… я не хочу без вас…
Слова исчезали, растворяясь в пустоте.
Дом молчал.
Мир молчал.
Дверь тихо скрипнула.
Аврора не обернулась.
— Аврора… — дрожащий женский голос.
Она медленно подняла голову.
На пороге стояла Фелиция.
Баронесса была без шляпы, а ее лицо было бледным до синевы. Она сделала шаг — и замерла.
Её взгляд скользнул по полу. По телу Джеймса. По Оливии.
Рука взлетела к губам.
Она не закричала сразу. Сначала из неё вырвался тихий, животный звук — будто из груди выдавили воздух.
— Нет… нет… нет…
Она пошатнулась и опёрлась о стену.
— Боже… Оливия… — шёпотом, как будто подруга могла ответить.
Фелиция подошла ближе. Её юбка коснулась крови, и она вздрогнула, но не отшатнулась.
Она опустилась на колени рядом с Оливией. Коснулась её лица.
Холод.
Фелиция закрыла глаза. Слёзы покатились сразу — беззвучно, быстро.
— Я же была здесь вчера… — прошептала она. — Мы смеялись…
Её плечи задрожали.
Потом ее взгляд устремился на Аврору.
Маленькую. Грязную. В крови.
— Господи…
Аврора смотрела на неё снизу вверх.
— Тётя… — голос был почти беззвучным. — Пожалуйста. Забери меня.
Фелиция замерла.
В её глазах промелькнул страх.
Не только за девочку.
За себя.
За Кэти.
За то, что это значит.
Она оглянулась на дверь.
— Кто это сделал? — хрипло.
— Какой-то Франциск.
Аврора вцепилась в её платье.
— Они убьют меня. Пожалуйста. Не оставляй меня.
Секунда.
Две.
— Вставай, — коротко сказала она.
Она подняла Аврору на ноги. Сняла с себя плащ и закутала её, скрывая кровь и лицо.
— Слушай меня внимательно. Никто не должен тебя увидеть.
Аврора кивнула. Ее глаза бегали, а сознание путалось.
Фелиция вывела её к выходу — и вдруг резко остановилась.
Снаружи уже могли быть люди.
Она развернула девочку обратно в дом и толкнула Аврору к шкафу у входа — старый, высокий, массивный, с темными нишами между полками.
— Сядь сюда, — шепнула она, — и ни звука. Я приду за тобой через минуту.
Аврора села, прижавшись к стене, дрожащими руками закрывая рот. Сердце стучало так громко, что казалось, его услышат все. Она слышала, как Фелиция выбегает из дома, и её голос разнесся по двору:
— Боже! — закричала она, срывая голос. — Помогите! Сюда! Это ужас!
Её крик был искренним. Она не играла.
С порога Фелиция поманила кучера:
— Быстро, давай, не медли!
Кучер, испуганный криками, бросился к входу. Он не успел заметить маленькую фигуру в шкафу, его внимание привлекли крики и окровавленные тела, разбросанные на полу. Он в панике бросился внутрь, не думая о том, что за тенью кто-то может спрятаться.
Фелиция успела выхватить Аврору из шкафа и, прижав к себе, быстро провела к карете. Девочка едва дышала, но сердце билось, будто готово было вырваться из груди. Фелиция посадила её в отсек под сиденьем, ту самую скрытую нишу, где обычно хранились дорожные сумки и ценные бумаги.
— Тише, — прошептала она, закрывая крышку, — держись. Никто не должен знать, что ты здесь.
Кучер, полный ужаса и паники, уже выскочил обратно и закричал:
— Что случилось, мадам? Что это за ужас?!
— Я не знаю… но мы должны уехать, — сказала Фелиция, тяжело дыша. — Быстро садись, нам надо везти людей на помощь.
Аврора сидела в темноте, прижавшись к деревянным стенкам отсека. Воздуха не хватало. Каждый толчок отдавался в теле глухой болью.
Снаружи раздавались голоса — кучер подстёгивал лошадей, Фелиция что-то говорила, быстро, резко. Мир продолжал двигаться.
Карета тронулась, колёса скрипели по гравию. Будто ничего не случилось.
Аврора сжалась сильнее.
Они…
Мысль оборвалась, не дойдя до конца.
Она зажмурилась.
Нет. Не сейчас. Не думать.
Но образы всё равно возвращались — слишком яркие, слишком живые. Голоса. Крик. Последний взгляд.
Она тихо втянула воздух, чтобы не издать ни звука.
Их больше нет.
Слова прозвучали внутри глухо, чуждо.
Нет…
Пальцы вцепились в ткань платья.
Карета качнулась, и она ударилась плечом о стенку. Боль отрезвила на мгновение.
Жива.
Это было странное слово. Неправильное.
Почему я?
Ответа не было.
Только тишина внутри — и под ней что-то другое. Тёмное, медленно поднимающееся.
Не сила. Ещё нет.
Но уже не пустота.
Аврора открыла глаза в темноте.
Слёзы всё ещё текли, но дыхание постепенно выравнивалось.
Она снова прижалась к стенке, стараясь стать меньше, незаметнее.
Сейчас не нужно ничего решать. Не нужно понимать.
Нужно только одно — чтобы никто не узнал, что она жива.
Карета набирала ход.
Всю дорогу Аврора пыталась сконцентрироваться на чем-то другом, кроме всплывающей перед ней картины с окровавленными телами родителей. Ей было это необходимо, ведь не сделай она этого, то боль бы вырвалась из нее тяжелым всепоглощающим криком. И она нашла крючок, за который зацепилось ее сознание.
Дракон. Франциск.
Она стала повторять про себя эти два слова.
Два слова, которые что-то переломили в ней.
Внутри Авроры всё еще была боль, холод и отчаяние, но теперь сквозь этот холод начал пробиваться и настоящий огонь — решимость.
Решимость отомстить. Такая несвойственная для ребенка. Вот только в этот день ее детство закончилось.
