Нет, сегодня я возьму то, что принадлежит мне по праву. Украду миг запретного счастья, чтобы было о чем вспоминать долгими одинокими ночами в супружеской постели.
С тихим стоном я приподнялась на коленях и направила его пульсирующую плоть в свое истекающее соками лоно. Головка уперлась в трепещущий вход, раздвигая нежные складки. Я замерла на мгновение, словно на краю пропасти – а потом одним движением бедер села.
Боль пронзила мое естество, когда тонкая преграда девственности разорвалась под натиском вторжения. Но эта боль странным образом смешалась с удовольствием, рождая внутри меня ни с чем не сравнимый трепет. Я чувствовала, как Тристан заполняет меня – дюйм за дюймом, распирая мягкие стенки, вторгаясь в самые потаенные глубины.
В тот самый миг, когда он вошел в меня полностью – кожа к коже, плоть к плоти – Тристан широко распахнул глаза. Наши взгляды встретились – изумленный и затуманенный сонным зельем и страстью его, полный смятения и желания мой. Время словно остановилось.
– Мариель? – выдохнул он потрясенно, все еще не веря в реальность происходящего. – Что ты… Как?..
Но я не дала ему закончить. Повинуясь неведомому инстинкту, я начала двигаться на нем – медленно, плавно, упиваясь каждым мгновением нашего единения. Тристан застонал и подался мне навстречу, его руки легли на мои бедра, задавая ритм. Мы двигались в унисон, словно два инструмента, сливающиеся в едином звучании. С каждым толчком, с каждым покачиванием бедер удовольствие внутри меня нарастало, скручиваясь тугой пружиной в низу живота. Дыхание Тристана стало прерывистым, по его телу пробегала дрожь.
Я больше не принадлежала себе. Весь мой мир сосредоточился на ощущениях внизу живота – на распирающем чувстве заполненности, на сладких спазмах, что подступали все ближе с каждым толчком. Еще немного… Еще чуть-чуть…
– Мариель, я сейчас… – простонал он, судорожно комкая ткань моего подола.
Внезапно Тристан запрокинул голову и закричал, не в силах сдерживаться. Его тело забилось подо мной, пульсируя и изливаясь. Волна его оргазма подхватила и меня, швырнула в самую бездну наслаждения.
Я застонала протяжно и скорбно, почти плача от переизбытка чувств.
В этот миг сплетения судеб и страстей реальность ворвалась в наше убежище. Дверь содрогнулась от мощного удара и резко распахнулась, впуская преподобную мать и отца Бенуа.
Их расширившиеся от шока глаза уставились на нас, сплетенных в греховном экстазе на узкой монашеской койке.
Но даже их появление не могло развеять сладкий морок, окутавший мое существо.
Последние судороги удовольствия еще сотрясали мое тело, заставляя конвульсивно сжиматься на обмякающем органе Тристана. Семя, смешанное с кровью моего порушенного девичества, стекало по моим бедрам, безмолвно свидетельствуя о свершившемся.
Смутно, словно сквозь туман, я слышала потрясенный возглас настоятельницы и глухой стон отца Бенуа. Их лица, искаженные ужасом и гневом, казались масками из ночного кошмара. Ядовитый смех Изабеллы, торжествующий и злорадный, резал слух, словно скрип ржавых петель.
Но ничто из этого больше не имело значения. Ни грядущий позор, ни неминуемое наказание. В эти мгновения абсолютной близости, слияния тел и душ, я познала истинный смысл бытия. Познала свою женскую суть, расцветшую в объятиях любимого.
И пусть завтра мой мир рухнет, разлетится на осколки. Пусть я заплачу страданиями за украденное счастье. Оно того стоило. Стоило всех горестей и бед, что падут на мою голову.
Потому что на краткий миг, в безвременье экстаза, я была по-настоящему свободна. Свободна любить. Свободна желать. Свободна быть сама собой…
Лион, Франция, 1490 год
Узкие улочки Лиона, залитые холодным осенним дождем, казались нескончаемым лабиринтом. Я брела по ним, не разбирая дороги, не обращая внимания на промокшую насквозь одежду и любопытные взгляды редких прохожих. Мои волосы, выбившиеся из-под капюшона, липли к лицу, а ноги в промокших туфлях скользили по мокрым камням мостовой.
Мое сердце было опустошено, а душа – иссушена горечью прошлых лет. Прошло пять долгих лет с той роковой ночи в монастыре Святой Урсулы. Ночи, которая навсегда изменила мою жизнь, заклеймив печатью грешницы и отступницы.
После того, как наш с Тристаном грех был раскрыт настоятельницей и духовником, разразился грандиозный скандал. Меня немедленно изгнали из монастыря, предварительно подвергнув унизительной епитимье и публичному осуждению. Тристана же отлучили от церкви, несмотря на все его мольбы о снисхождении, и сослали в дальний монастырь для покаяния. Но самым страшным ударом стало отречение моего отца.
Узнав о случившемся, он в гневе разорвал помолвку с графом де Монтиньи и публично отрекся от меня, недостойной дочери, опозорившей его имя. С тех пор я стала изгоем, парией, о которой шептались за спиной и которую сторонились, как прокаженную.
Первое время я скиталась по окрестностям Руана, ночуя в стогах сена и питаясь объедками. Затем, опасаясь быть узнанной, решилась уйти дальше от родных мест.
Два года я провела в сельской общине бегинок, тайно присоединившись к ним. Жизнь среди этих полумонахинь, не признанных церковью, но преданных вере и служению ближним, на время подарила мне иллюзию покоя. Но суровый аскетизм и постоянный страх разоблачения тяготили меня. Когда же в общину нагрянула инквизиция с проверкой, мне вновь пришлось бежать.
Следующий год растворился в бесконечной череде скитаний по дорогам Франции, ночевок в придорожных тавернах и на постоялых дворах. Случайные заработки, редкие минуты передышки и постоянный страх разоблачения. Воровство, к которому я поначалу прибегала лишь в моменты отчаяния, становилось горькой необходимостью. И чем дальше, тем сильнее я ожесточалась сердцем.
На исходе четвертого года скитаний я добралась до Марселя. Отчаяние и усталость едва не толкнули меня в объятия борделя. Перспектива стать куртизанкой казалась почти соблазнительной – я была готова на что угодно, лишь бы обрести хоть какое-то подобие стабильности. Но в последний момент гордость взбунтовалась. Я поклялась себе, что больше никогда не предам свою истинную природу, не отрекусь от желаний своего сердца и тела. И если суждено мне жить во грехе, то будет то грех добровольный, а не навязанный нуждой.
И вот, спустя пять лет, судьба привела меня в Лион. Измученная долгой дорогой, с несколькими жалкими монетами в кармане, я ступила на его мощеные улицы в надежде обрести здесь если не счастье, то хотя бы временную передышку.
Говорили, что Лион – город ремесленников и поэтов, куртизанок и вольнодумцев. Город, где легче затеряться и начать все сначала.
Блуждая по извилистым улочкам, я с жадностью впитывала атмосферу Лиона. Шум прядильных и ткацких станков, доносившийся из окон домов. Аромат пряностей и специй щекотал ноздри, а вывески таверн так и манили заглянуть внутрь, обещая тепло очага и сытную похлебку. В какой-то момент мне показалось, что среди какофонии звуков я различаю звуки лютни. Дойдя до источника музыки, я увидела юношу-менестреля, самозабвенно исполнявшего красивую и печальную мелодию. Редкие прохожие останавливались послушать, кутаясь в плащи от пронизывающего ветра. Я тоже невольно заслушалась, и на какой-то миг тяжесть прошлого будто отступила.
Когда же мой путь пролег мимо величественного готического собора Сен-Жан, сердце невольно сжалось. Я остановилась, не решаясь войти. Слишком свежи еще были раны, нанесенные церковью и верой. Слишком силен был страх вновь ощутить на себе давящий груз вины и стыда. Но, вглядевшись в вечернее небо над острыми шпилями собора, я вдруг поняла, что больше не чувствую этого гнета. Впервые за долгие годы я ощутила подобие умиротворения.
С каждым шагом, с каждым вдохом влажного речного воздуха крепла моя решимость. Здесь, в Лионе, я смогу начать новую жизнь. Жизнь, в которой сама буду вершить свою судьбу. Жизнь, в которой прошлое больше не будет довлеть надо мной.
Но расслабляться было рано. Мои скитания и злоключения научили меня, что опасность может таиться за любым поворотом. Инстинкты, обострившиеся за годы выживания, настойчиво предупреждали об этом, когда я услышала шум потасовки, доносившийся из-за угла.
Вначале я хотела обойти переулок стороной, не ввязываясь в чужие разборки. Но что-то необъяснимое влекло меня туда. Быть может, любопытство, присущее моей натуре. Или же смутное ощущение, будто эта уличная драка может стать поворотным моментом в моей непростой судьбе.
Приблизившись, я затаилась в тени домов и стала свидетельницей странной сцены. Трое мужчин в богатых одеждах, явно дворяне, о чем-то яростно спорили. В какой-то момент их перепалка переросла в потасовку.
Двое набросились на третьего, осыпая того ударами и явно намереваясь сбросить в реку. Звуки ударов и ругательства эхом разносились в ночной тишине. Когда жертва с громким всплеском рухнула в темные воды Соны, я непроизвольно вскрикнула. Этот звук отрезвил нападавших. Бросив в воду несколько испуганных взглядов и что-то пробормотав, они поспешно ретировались с места преступления.
Подбежав к парапету, я лихорадочно вглядывалась в речную гладь, пытаясь различить утопающего. Когда же увидела среди водоворотов его лицо, сердце екнуло. Он был еще жив! Неловко барахтаясь, незнакомец из последних сил пытался удержаться на плаву.
Не раздумывая, я скинула туфли и тяжелый дорожный плащ, а затем прыгнула с моста в холодную реку. Ледяные объятия воды на миг парализовали тело, перехватив дыхание. Тяжелые юбки мгновенно намокли, потянув меня ко дну. Но я не могла медлить ни секунды. Превозмогая страх и усталость, я поплыла к утопающему, молясь лишь о том, чтобы успеть.
Когда мои руки наконец коснулись его плеча, незнакомец уже почти не подавал признаков жизни. Он был крупным мужчиной, намного тяжелее меня. Из последних сил я развернула его лицом вверх и поплыла к берегу, отчаянно борясь с течением. Каждый гребок давался мне с неимоверным трудом, мышцы горели от напряжения. В какой-то момент я почти поверила, что нам не доплыть, что река заберет нас обоих в свои темные глубины. Но я упрямо продолжала плыть, черпая силы в яростном желании во что бы то ни стало спасти этого человека.
Когда мои ноги наконец коснулись илистого дна, я едва удержалась, чтобы не разрыдаться от облегчения. С трудом выбравшись на берег, я вытащила незнакомца на траву и рухнула рядом, хватая ртом воздух. Холодный ветер пробирал до костей, заставляя мое тело содрогаться в озно6е. Но времени на передышку не было – мой подопечный не дышал.
Дрожащими руками я расстегнула его камзол и приложила ухо к груди, пытаясь услышать сердцебиение. Ничего. Вспомнились уроки целительства, которым меня обучали в монастыре. Не раздумывая, я зажала его нос и прижалась к холодным губам незнакомца, вдыхая воздух в его легкие.
Затем, сцепив ладони в замок, надавила на грудину, раз, другой, третий, в попытке запустить остановившееся сердце. Краем глаза я отметила правильные черты его лица – высокие скулы, волевой подбородок, длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки. Он был красив, но то была холодная, отстраненная красота статуи.
Мои руки двигались механически, а мысли путались от страха и усталости. Сколько времени прошло? Минута? Две? В какой-то момент я почти потеряла надежду. Но вдруг он содрогнулся всем телом и судорожно закашлялся, выплескивая воду. Дыхание с хрипом вырвалось из груди, и незнакомец жадно хватанул воздух ртом.
Я уже собиралась бежать прочь, когда вдруг веки незнакомца дрогнули. Его глаза медленно открылись, и на мгновение наши взгляды встретились. То, что я увидела в его глазах, заставило меня похолодеть от ужаса.
В глубине его зрачков плескалось безумие. Дикая, необузданная страсть, смешанная с чем-то темным и опасным. Этот взгляд словно пригвоздил меня к месту, парализовав волю. Это был взгляд, которого я боялась больше всего на свете – взгляд, напомнивший мне о тех ужасных днях после разоблачения в монастыре.
Не в силах вынести этот взгляд ни секундой дольше, я резко отпрянула, с трудом поднимаясь на ноги. Дрожь пробежала по моему телу, и я, спотыкаясь, бросилась прочь.
Холодный осенний воздух хлестал по лицу, мокрые пряди волос липли к щекам, а промокшее платье противно облепляло тело. Я бежала, не разбирая дороги, будто за мной гнались все демоны ада. Ноги, израненные острыми камнями мостовой, горели огнем, но я не обращала на это внимания. Дыхание вырывалось изо рта клубами пара. Где-то вдалеке истошно залаяла собака, заставив меня вздрогнуть. Но страх и отчаяние гнали меня вперед, все дальше от реки и моего подопечного.
Я петляла по узким улочкам Лиона, погружаясь все глубже в лабиринт незнакомых кварталов. В какой-то момент я потеряла счет поворотам и расстоянию. Мысли путались, а видения прошлого наслаивались на реальность. Я уже не понимала, бегу ли я от безумного взгляда моего спасенного, или от призраков моих грехов.
Когда я в изнеможении остановилась, прислонившись к стене дома, то едва держалась на ногах. Сердце бешено колотилось, а голова раскалывалась от боли. Я судорожно хватала ртом воздух, пытаясь унять дрожь в руках и ногах. Страх ледяными щупальцами сковывал внутренности.
С усилием оттолкнувшись от стены, я поплелась вперед, стараясь держаться в тени домов. Ноги гудели от усталости, а желудок сводило от голода. Нужно было срочно найти ночлег и еду. А утром я покину Лион так же незаметно, как и появилась в нем.
Увы, моим планам в ту ночь сбыться было не суждено. Истощенная физически и измученная душевно, я потеряла сознание прямо посреди переулка.
Сознание возвращалось медленно, выплывая из вязкого тумана забытья. Первым, что я почувствовала, был запах – теплый, сдобный аромат свежеиспеченного хлеба, щекочущий ноздри и вызывающий урчание в желудке. Затем кожей ощутила прикосновение мягкого и слегка шершавого льна простыней, а слух уловил приглушенные голоса и звяканье посуды где-то за стеной.
Я открыла глаза и растерянно заморгала, пытаясь сфокусировать зрение. Надо мной нависал дощатый потолок с темными потеками и паутиной по углам. Поверхность потолочных балок блестела, будто отполированная. Повернув голову, я увидела узкое окошко, сквозь маленькие зеленоватые ромбики которого пробивался золотистый солнечный свет. Он падал пятном на дощатый пол и простенький комод у стены, на котором стоял глиняный кувшин и таз для умывания.
Сама комната была крошечной, не больше кладовки, но чистой и по-своему уютной. Похоже, это была комнатка прислуги или подмастерья над пекарней или лавкой. Узкая кровать, на которой я лежала, занимала почти все пространство, оставляя лишь небольшой проход.
Я осторожно села, опершись на тонкую, плоскую подушку. Голова тут же закружилась, в висках застучало, а тело пронзила слабость. События прошлой ночи обрушились на меня вихрем обрывочных воспоминаний. Мост, драка, ледяная вода Соны, обжигающий взгляд моего подопечного, бешеный стук сердца, боль в ногах от долгого бега по булыжным мостовым, а потом – темнота.
Я натянула на себя одеяло и только теперь заметила, что моя одежда изменилась. Мокрое порванное платье исчезло, вместо него на мне была чистая длинная рубаха из простого полотна. Кто-то позаботился обо мне, смыл грязь, переодел в сухое.
От этой мысли на глаза навернулись слезы. Сколько же времени прошло с тех пор, как кто-то проявлял обо мне подлинную заботу? С тех пор, как я чувствовала себя в безопасности?
Внезапно дверь приоткрылась, и в проеме показалась полная белокурая женщина лет сорока, с добрым круглым лицом и ярко-голубыми глазами, сияющими участием. Она внесла поднос с дымящейся миской, от которой исходил одуряющий мясной аромат, и краюхой свежего хлеба.
– Ах, слава Пресвятой Деве, вы очнулись! – воскликнула женщина с искренним облегчением в голосе, подходя к кровати и ставя поднос на колченогий табурет. – Как вы себя чувствуете, бедняжка? Напугали же вы нас до полусмерти!
Она принялась взбивать подушку и подтыкать одеяло, продолжая говорить:
– Я Эмма, жена Анри. Это мой муж нашел вас вчера ночью на нашем пороге – холодную, мокрую, без сознания. Мы уж думали, вы не жилец. Да вы не тревожьтесь, голубушка, здесь вам ничто не угрожает. Отдыхайте, набирайтесь сил, а там видно будет.
От ее искреннего радушия и непосредственности у меня защипало в носу, а к горлу подкатил комок. Когда Эмма поднесла ложку бульона к моим губам, я больше не могла сдерживаться. Слезы хлынули по щекам, капая на покрывало и на заботливые руки моей спасительницы.
Сквозь всхлипы и спазмы, давясь горячим бульоном, я начала сбивчиво рассказывать Эмме свою историю, тщательно избегая любых упоминаний о далеком, постыдном прошлом и о вчерашнем спасенном мной незнакомце. Вместо этого я поведала, что на меня напали грабители на мосту. Они отобрали мой дорожный мешок со всеми пожитками и сбросили в реку. Каким чудом мне удалось выплыть и добраться до их дома – я не знала.
Эмма слушала меня, прижав ладонь ко рту и качая головой. Когда я закончила свой рассказ, она всплеснула руками:
– Господи помилуй, какой ужас! Бедняжка, да на вас же напали! Нужно немедленно заявить в городскую стражу, пусть ищут этих мерзавцев!
Услышав про стражу, я похолодела. Допросы, расследование – это неминуемо привлечет ко мне внимание, которого я стремилась избежать любой ценой.
– Нет! – вскрикнула я, хватая Эмму за руку. – Пожалуйста, не надо стражи! Я… Я не хочу лишней огласки. Да и не смогу я их опознать, темно было. Не стоит тревожить городские власти из-за такого пустяка.
Эмма недоверчиво прищурилась, но кивнула.
– Что ж, если вы так желаете… Но учтите, здесь вам ничего не угрожает. Мы с Анри не дадим вас в обиду. Отдыхайте, милая. Вы теперь под нашей защитой.
Несмотря на измождение и жар, сон не шел ко мне. Я ворочалась на узкой койке, то проваливаясь в горячечную дрему, то вновь просыпаясь в холодном поту. Перед мысленным взором стояло лицо моего подопечного – бледное, с ввалившимися щеками и пылающими глазами. Я словно наяву слышала его сорванное дыхание и хриплый голос, твердящий мое имя.
"Он ищет меня, – стучало в висках. – Он придет за мной".
Эта мысль ужасала. Вопила от страха – беги, беги без оглядки, иначе он заберет последние крохи твоей чести и рассудка!
На исходе второй ночи жар наконец-то спал. Я лежала в полутьме, слушая ровное дыхание спящего дома, и лихорадочно размышляла.
"Я не могу здесь оставаться, это слишком опасно. Рано или поздно он найдет меня, и тогда… Тогда не миновать беды. Нужно бежать, пока не поздно".
Я осторожно поднялась с постели, морщась от боли в затекших мышцах. Босые ноги коснулись прохладного дощатого пола. Стараясь не скрипеть половицами, я на цыпочках прокралась к двери и приоткрыла ее. В лицо пахнуло сквозняком и ночной прохладой.
Внизу, в пекарне, царила тишина. Лишь угли тлели в печи, отбрасывая неверные блики на стены. Я прислушалась, затаив дыхание – вроде бы все спят.
Мое сердце колотилось где-то в горле, когда я начала красться к выходу, прижимаясь к стенам и замирая от малейшего шороха. Рубаха липла к вспотевшей спине, босые ступни зябли на каменном полу. Я почти дотянулась до щеколды на двери, когда вдруг в комнате вспыхнул свет масляной лампы, которую зажег Анри.
– И куда же вы собрались на ночь глядя, мадемуазель, да ещё в таком виде?
Голос Анри, тихий и чуть насмешливый, заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Медленно, словно во сне, я обернулась.
Хозяин пекарни стоял на нижней ступеньке лестницы, держа в руке лампу. Он был в ночной сорочке, седые волосы растрепались, но взгляд зеленых глаз оставался цепким и пронзительным.
– Я… Я не могу здесь больше оставаться, – пролепетала я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. – Не стоит вам со мной возиться. Я… Я лучше пойду.
Анри вздохнул и покачал головой. Он поставил лампу на стол и шагнул ко мне.
– Послушайте, дитя. Вы едва на ногах стоите. Куда вы пойдете в таком состоянии? Вам нужен уход, отдых и хорошее питание. А у нас, слава Богу, всего этого в достатке.
Он осторожно взял меня за плечи и развернул к себе. Поймал мой затравленный взгляд, вгляделся в лицо.
– Вы чего-то боитесь, – не спросил, а утвердительно произнес он. – От кого бежите? Или от чего?
Я судорожно сглотнула, борясь с желанием расплакаться. События последних месяцев, скитания, прыжок в Сону, жар – все это обрушилось на меня с новой силой. В глазах защипало от подступающих слез.
– Я… Я не могу сказать, – прошептала я. – Но вы должны мне поверить. Так будет лучше для всех.
Анри долго молчал, разглядывая меня. А потом вздохнул и ласково погладил по спутанным волосам.
– Оставайтесь, дитя. По крайней мере, пока не окрепнете. А там видно будет. Жизнь длинная, места и времени на всех хватит. Чего бы вы ни страшились – здесь вас точно никто не обидит.
Он наклонился и заглянул мне в глаза.
– Обещайте, что не станете бежать вот так, среди ночи. Дайте себе время подумать, прийти в себя. А мы с Эммой вам поможем. Идет?
Я смотрела на этого большого, грубоватого с виду, но такого доброго и понимающего человека и чувствовала, как тает лед в моей душе. В его глазах не было ни осуждения, ни подозрения – лишь бесконечное терпение и участие.
И я сдалась. Кивнула, шмыгая носом, и позволила отвести себя обратно в комнату.
– Завтра будет новый день, – сказал Анри на прощание. – Отдыхайте. А там поглядим.
Он задул лампу и тихо прикрыл за собой дверь, оставив меня в темноте и смятении.
"Возможно, он прав, – подумала я, забираясь под одеяло. – Возможно, стоит переждать бурю, спрятаться на время. Набраться сил для новых сражений. А там – как Бог рассудит".
Веки отяжелели, и я провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений. Первый такой сон за много лет.
Следующим утром я проснулась от звона колоколов ближайшей церкви и поняла, что твердо решила остаться. По крайней мере – на время. Моя интуиция подсказывала, что рядом с этими добрыми людьми я в безопасности. А значит – у меня есть время, чтобы решить, как быть дальше.
Следующие дни пролетели словно в тумане. Я много спала, а в краткие часы бодрствования рассматривала убранство своей комнатки и прислушивалась к звукам, доносившимся снизу. Запахи свежей выпечки и специй щекотали ноздри, а оживленные голоса покупателей, звон посуды и скрип несмазанных петель складывались в уютную домашнюю симфонию.
На пятый день я впервые встала с постели и подошла к окну. Распахнув створку, жадно вдохнула свежий воздух, пахнущий рекой и дымом далеких костров. Узкая улочка внизу кипела жизнью. Разносчики выкладывали товар, прохожие спешили по своим делам. Из распахнутых настежь лавок неслись азартные зазывания торговцев. Все это бурлящее, звенящее, полное красок многообразие городской жизни одновременно пугало и притягивало меня.
За спиной скрипнула дверь, и на пороге показался Анри – высокий худощавый с копной седых волос и цепким, чуть насмешливым взглядом зеленых глаз. Вытерев натруженные руки о фартук, он внимательно оглядел меня с ног до головы и хмыкнул.
– Что ж, мадемуазель, гляжу, вам лучше. Эмма моя совсем от вас без ума. Говорит, руки у вас ловкие, к работе привычные. Оставайтесь у нас, сколько нужно. Присмотритесь к делу, а там – как судьба рассудит.
Он подмигнул и, насвистывая, спустился вниз по скрипучей лестнице.
Слова Анри еще долго звучали в моей голове, рождая удивительную смесь смущения, благодарности и робкой надежды. Неужели судьба и впрямь дает мне еще один шанс? Шанс начать новую жизнь, стать частью этого шумного, грубоватого, но по-своему притягательного мира?
Закусив губу, я впервые за долгое время подошла к маленькому мутному зеркалу на стене и вгляделась в собственное отражение. На меня смотрела юная женщина с огромными серыми глазами на бледном осунувшемся лице. Спутанные русые волосы обрамляли высокий лоб и впалые щеки. Но в глубине расширенных зрачков уже загорались искорки любопытства и жажды жизни.
Я глубоко вздохнула и провела рукой по лицу, будто стирая остатки слез и горестных воспоминаний. Что бы ни готовила мне судьба, какие бы испытания ни ждали впереди, я должна найти в себе силы жить дальше. Должна хотя бы попытаться. Ради себя самой. Ради обретенного смысла.
Прошел месяц с тех пор, как я начала новую жизнь в доме Эммы и Анри. За это время многое изменилось. Теплота и забота моих новых друзей, простые радости труда в пекарне день за днем исцеляли мою измученную душу. Впервые за долгие годы я чувствовала себя не беглянкой, не изгоем, а частью чего-то хорошего и настоящего.
Каждое утро я просыпалась с улыбкой, предвкушая новый день. Я помогала Эмме готовить тесто, формовать буханки, раскладывать свежую выпечку на прилавке. Покупатели, сначала с опаской поглядывавшие на меня, постепенно привыкли и начали приветливо здороваться. Для них я была просто Мари, скромной помощницей пекаря.
И меня это полностью устраивало. Я радовалась каждому дню, проведенному в труде и простых удовольствиях – дружеской беседе за ужином, теплой улыбке Эммы, шутливым подмигиваниям Анри. Мне казалось, что жизнь наконец-то наладилась.
Но, как оказалось, от прошлого не так-то просто убежать.
Утро дня Святого Иоанна выдалось ясным и солнечным. Едва рассвело, как город уже наполнился праздничным гомоном, музыкой и ароматами. Из распахнутых окон доносился аппетитный запах жарящегося на вертелах мяса и пряных трав. На площадях расставляли столы для пиршеств, а меж домов натягивали гирлянды из цветов и разноцветных лент.
Пекарня Анри и Эммы тоже готовилась к празднику. С самой зари мы трудились не покладая рук – пекли особые караваи с изюмом и орехами, плели из теста затейливые венки и фигурки. К полудню весь дом благоухал, как райский сад, а прилавки ломились от румяной сдобы.
Управившись с работой, Эмма усадила меня перед зеркалом и принялась колдовать над моими волосами и лицом. Легкими движениями она расчесала мои русые локоны, заплела в тяжелую косу и закрепила на затылке гребнем. Взбила мои бледные щеки, чтобы придать им розовый оттенок, и слегка подкрасила губы.
– Вот так-то лучше, – одобрительно хмыкнула она, оглядев меня. – Просто красавица! Сейчас и платье примеришь.
Я взволнованно закусила губу, пока Эмма помогала мне облачиться в чудесный зеленый наряд. Шелковая ткань приятной прохладой скользила по коже, а золотое шитье сверкало в лучах полуденного солнца. Талию туго стянул расшитый пояс, лиф приподнял и округлил грудь. Я чувствовала себя непривычно, словно примеряла чужую жизнь.
– Ну что, красотка, готова покорять сердца лионцев? – шутливо поддела меня Эмма, видя мое смущение.
Бросив последний взгляд в зеркало, я глубоко вздохнула и решительно кивнула. Пора было выходить в свет. Пора было начинать жить.
Уже у дверей, набросив легкую шаль на плечи, я на миг замерла в нерешительности. Страхи прошлого все еще таились в глубине души, нашептывая, что безопаснее остаться дома. Но любопытство и жажда новых впечатлений пересилили. В конце концов, разве не об этом я мечтала все эти годы – снова стать частью общества, жить обычной жизнью молодой женщины?
И я переступила порог. Вдохнула полной грудью теплый летний воздух, наполненный ароматами цветов, выпечки и ладана из ближайшей церкви. Оглядела украшенные флагами и лентами дома, веселые лица прохожих. Шум, суета и многолюдье на миг оглушили, но я упрямо тряхнула головой и зашагала вперед.
Анри и Эмма, приодетые в свои лучшие выходные костюмы, уже ждали меня у крыльца. Анри галантно подставил локоть, и мы влились в пеструю людскую реку, текущую к центральной площади. Заиграла музыка, и сердце невольно забилось ей в такт.
Весь Лион, казалось, высыпал на улицы в этот день. Богатые горожане в шелках и бархате, ремесленники в добротной шерсти, рыбаки и крестьяне в грубых накидках – все смешались в единое пестрое полотно. Я с любопытством вертела головой, разглядывая уличных актеров на ходулях, жонглеров, танцовщиц с тамбуринами.
Внезапно мое внимание привлекла небольшая толпа у прилавка ювелира. Серебряные кубки, золотые цепи и россыпи самоцветов сверкали на солнце, притягивая взгляды.
Приподнявшись на цыпочки, я пыталась разглядеть, что вызвало такой ажиотаж. И тут мой взгляд выхватил знакомый профиль. Высокий лоб, точеный нос с легкой горбинкой, волевой подбородок… Я похолодела. Это был он. Тот самый человек, которого я вытащила из Соны месяц назад.
Он стоял вполоборота ко мне, небрежно облокотившись на прилавок и рассматривая какое-то украшение. На нем был богатый камзол винного оттенка, расшитый серебром, и черные штаны, заправленные в высокие сапоги. Темные волосы, до плеч, были стянуты в низкий хвост. Рядом с ним стояли двое молодых людей, похожих на знатных щеголей. Они о чем-то оживленно переговаривались, то и дело разражаясь смехом.
Меня бросило в жар, а затем в холод. Беспомощно оглянувшись на Анри и Эмму, я дернула их за рукава:
– Прошу, давайте свернем в другую сторону! Мне что-то нехорошо…
Анри удивленно приподнял бровь, но кивнул. Мы свернули в боковой проулок, а я украдкой обернулась через плечо. И в тот самый миг незнакомец поднял голову и посмотрел прямо на меня. Его зрачки расширились, почти полностью затопив радужку. Он словно ждал этого мгновения.
Ещё через удар сердца он уже преодолел разделявшее нас расстояние, раздвигая толпу, как нож масло. Люди шарахались в стороны от стремительной тёмной фигуры, но он не замечал никого и ничего вокруг, кроме меня. Его глаза горели лихорадочным, неестественным огнем, губы подрагивали, на лбу блестели бисеринки пота.
Теперь он стоял прямо передо мной, возвышаясь, словно грозный хищник перед загнанной ланью. Жар его тела опалял даже сквозь слои ткани, наэлектризовывая воздух. В его глазах плескалось безумие вперемешку с одержимостью. Безумие, которое я породила своими проклятыми устами.
Он втянул воздух, прикрыв на миг глаза, будто желая глубже вдохнуть мой запах. По его телу прошла дрожь.
– Вот ты где, прекрасная незнакомка, – прохрипел он, и в его голосе звучала неутолимая жажда. – Я искал тебя. Каждый день, каждый час. Ты нужна мне как воздух. Иди ко мне!
С этими словами он шагнул вперёд, протягивая руки, словно желая заключить меня в объятия. Плотоядный оскал исказил его прекрасное лицо, пальцы скрючились, как когти.
Но в то же мгновение Анри заслонил меня собой, расправив плечи и глядя на барона в упор. Эмма взвизгнула, вцепившись в мой локоть.
А я стояла, как громом поражённая, чувствуя бешеное биение крови в висках и гадкий комок страха, растущий в горле. Я с ужасом осознала, что моё проклятие, похоже, лишило барона не только разума, но и всех человеческих приличий.