Czytaj książkę: «Капкан для носорога»

Глава

Глава 1

Семен Михайлович вышел из отделения сбербанка и, подняв голову, посмотрел на затянутое тучами небо. Погода портилась. Он решил не ходить в гараж, как планировал, а, заглянув в гастроном, вернуться домой. Дойдя до тротуара, мужчина направился вглубь квартала. На другой стороне улицы под раскидистым тополем стояли два парня студенческого возраста. Ребята, еще минуту назад что-то бурно обсуждавшие, сейчас, как по команде, пошли вслед за вышедшим из сберкассы пенсионером. Дождавшись момента, когда мужчина дошел до середины безлюдного проулка, ребята, ускорив шаг, быстро настигли деда, и один из них – худой, с наглыми, выпученными глазами, как бы между прочим поинтересовался:

– Отец, время не подскажешь?

Семен Михайлович остановился, вытянул руку так, чтобы, из-под манжета рубахи показались часы.

– Половина двенадцатого, – сказал он.

Часы парней совсем не привлекли – старые, потертые и еще отечественной компании «Луч».

– Самое время, – сказал второй, оглядываясь по сторонам, – предложить нам немного денег, чтобы мы сейчас здесь никого не тронули.

Сказал и хищно прищурился.

Вообще-то худыми были оба студента. Спортивного в парнях были только костюмы.

– А с чего вы взяли, что они у меня есть? – спросил пенсионер.

– Не валяй дурака, старый! В сбербанк так, от нечего делать не ходят, – бросил лупоглазый.

– Давай, что у тебя там, перевод или пенсия, – сказал другой. – Давай половину по-хорошему, не то все заберем и домом твоим станет больница!

И, снова оглядевшись, вынул из кармана куртки кулак, облаченный в кастет.

Теперь стало очевидно, что дальнейшие переговоры бессмысленны.

Мужчина, покачав головой, пошарил по карманам пиджака.

– Это не то, – сказал он, доставая из кармана тяжелый ключ от винтового замка на гараже и перекладывая его в пустую матерчатую сумку, которую держал в свободной руке.

Парни, оглядываясь по сторонам, переминались с ноги на ногу в ожидании легких денег. – А вот это – то! – сказал Семен Михайлович и, переложив сумку из левой руки в правую и раскрутив ее за ручки, начал методично лупить по рукам и бедрам участников разбоя. Ошеломленная молодежь, явно не ожидавшая такого развития событий, бросилась бежать, спотыкаясь друг о друга и выкрикивая бессвязные полувозмущения-полуугрозы:

– Ну ты, дед! Ну мы тебя!

«Прямо «Ну, погоди!» какое-то», – подумал Семен Михайлович.

– Эй, куда вы! А пенсия, вы же забыли свою долю! – кричал он, потрясая в воздухе сумкой, но «пайщики» уже скрылись за углом дома.

«Хорошо, что ключ с собой был, – подумал Семен Михайлович, опуская руки, – а то ведь пустой сумкой хорошо только мух пугать».

Семену Михайловичу сегодня исполнялось шестьдесят шесть лет, и у него не было желания делить свою пенсию в этот знаменательный день с кем бы то ни было.

Будучи человеком общительным и доброжелательным, Семен Михайлович не утратил крутости нрава молодых лет. И не стеснялся его применять, когда это было необходимо. В свое время жизнь на комсомольских стройках закалила в нем характер настоящего мужчины, и сталкиваться с подобными типами ему было не в первый раз, ведь Байкало-Амурскую магистраль и Днепрогэс-2 возводили не только руками сознательных комсомольцев, но и несознательных зека, с которыми время от времени приходилось сталкиваться.

Внешность он имел не особенно выдающегося в толпе человека. Этакий среднестатистический пенсионер. Среднего роста, плотного телосложения, склонный к облысению, поэтому стригся всегда коротко, чтобы не походить на молодящихся пенсионеров, зачесывавших «локон страсти» с виска на лысину, который потом при боковом ветре вставал, как ирокез у панка.

Жил Семен Михайлович в однокомнатной квартире с трещинами в потолке и стенах, через которые тараканы уже давно не бегали, а ходили на обед неторопливо, по часам, как старые госслужащие, которые проработали в одной и той же конторе многие годы.

Кроме того, он был «счастливым» обладателем скромной пенсии, артрита и ордена Трудового Красного Знамени, полученного за участие в комсомольских стройках, где он работал покорителем железа, то есть механизатором.

Носил Семен Михайлович серый костюм старого покроя и рубашку в полоску. Под костюм вместо туфель он предпочитал обувать практичные и востребованные еще со времен Древнего Рима сандалии, и эти сандалии сейчас направлялись в родной гастроном.

Гастроном, несмотря ни на что, оставался родным потому, что спустя тридцать неспокойных лет многое осталось по-старому.

Старая заведующая, половина прежних продавщиц, которые так же хамят, когда в плохом настроении, и так же обвешивают вне зависимости от него, и даже старые прилавки-холодильники, не считая парочки новых, привезенных поставщиками пива и мороженого. За столько лет не изменился даже фасад двухэтажного кирпичного дома, на первом этаже которого располагался гастроном, но Михалычу нравилась эта живущая до сих пор память о том времени, когда в этой стране была, казалось бы, нерушимая, стабильность.

Купив продукты, именинник остановился у винно-водочного отдела при входе и заказал бутылку армянского коньяка.

– Что это вы, Семен Михайлович, с завидным постоянством обходили мой отдел, и вдруг на тебе – коньяк! Никак с дамой сердца на свидание собрались, – сказала с иронией молодая черноволосая продавщица, не скрывающая своего четвертого размера, в котором терялся крестик, свисающий на тонкой золотой цепочке.

– А что, – ответил мужчина, – никогда не поздно осчастливить женщину. Вот ты, Татьяна, пошла бы со мной на свидание?

– С вами, Михалыч, хоть на край света, – сказала девушка, и, рассмеявшись, они распрощались.

Глава 2

Покинув гастроном, Семен Михайлович неспешным шагом прошелся вдоль каштановой аллеи, пока не достиг полуразрушенных ступеней старого, еще сталинской постройки дома. На дверях подъезда красовалось очередное уведомление из ЖЭКа о выселении жильцов дома в связи с его сносом и расселением по малосемейным общежитиям.

Михалыч, негромко выругавшись, дернул на себя ручку двери и вошел в подъезд. Поднявшись на одном дыхании на свой пока еще законный третий этаж, он остановился. Годы давали о себе знать. Немного переведя дух, Семен Михайлович вошел в квартиру. Разувшись, и сняв пиджак, он прошел на кухню и, разобрав сумку, начал не торопясь нарезать закуски. Примерно через два часа с работы должен был вернуться внук, и ему хотелось успеть организовать праздничный стол. Картошка на плите весело кипела. Из радиоприемника на стенке звучал звонкий голос Пугачевой, поющий о том, что могут короли. Пенсионер достал из холодильника банку шпрот и, положив на разделочный стол, вонзил в нее нож. Струя масла, вырвавшаяся из консервы, угодила на дедовы грамоты за примерную работу, когда-то торжественно выданные в актовых залах на общественных собраниях, а теперь закрывавшие огромную дыру от отсыревших обоев у стола. Старик усмехнулся. Он уже давно относился с юмором к своим трудовым достижениям, а в последнее время и подавно. Вскрыв консерву, Михалыч прервался для того, чтобы заточить нож, услышав шум подъехавшего автомобиля он, кончиком ножа отодвинув в сторону занавеску, посмотрел в окно. Окна его квартиры выходили во внутренний двор «Ринобанка». Вот в этот самый двор сейчас и въезжала очередная инкассаторская машина. Каждый день приблизительно в одно и то же время приезжали инкассаторы и, судя по всему, свозили денежные знаки из филиалов города в центральное отделение банка. В углу двора стоял припыленный и притрушенный желтой листвой серо-синий бронированный фургон. Он выезжал аккуратно один раз в неделю. После выхода на пенсию у Семена Михайловича ощутимо прибавилось времени для того, чтобы замечать то, что раньше его не интересовало вовсе.

От досужих наблюдений его отвлек звук ключа, провернувшегося в замочной скважине.

«Это пришел внук Пашка, больше некому», – подумал дед и не ошибся.

Дело в том, что по сложившимся семейным обстоятельствам им с внуком приходилось ютиться вдвоем в этой однокомнатной квартире. После того, как родители Павла, попытав счастья на родине, продали свою двухкомнатную квартиру и уехали на заработки за границу. Пашку же оставили на попечительство деду.

Семен Михайлович был отцом Пашкиной мамы, а та была замужем за сиротой из детского дома, поэтому у Павла на родине, кроме деда, из близких ему людей никого не осталось. Денег, оставленных родителями на первое время, хватило на два месяца не голодной жизни и зимние кроссовки.

– Привет, дед! Уже суетишься? – Паша прошел на кухню.

– Привет, Пашунь, чего так рано? Отпросился?

– Отпросили. Потом расскажу, давай лучше я нашинкую – у меня получится быстрее.

Дед спорить не стал. Паша в свое время окончил ПТУ на повара, но работал пока на стройке, потому что попасть на хорошее место оказалось сложнее, чем он ожидал, а жить на что-то нужно было. Павел был немного выше деда, имел среднюю комплекцию и темно-русые вьющиеся волосы. Одеваться любил просто: футболка, джинсы, пайта с капюшоном. Зимой и летом предпочитал обувать кроссовки – он считал их удобными, практичными и вечно модными.

– Уведомление видел? – спросил дед.

– Да, дают нам две недели на выезд.

– Что об этом думаешь?

– Думаю, надо было сначала строить, а уж потом сносить. А так поселят нас в комнатуху два на два метра, где, ложась на ночь спать, будем страдать от недостатка кислорода, а для того, чтобы попасть в туалет, придется полчаса терпеть по дороге к нему, это если он окажется свободным. А еще очередь на кухню, на которой кто угодно может попробовать твой борщ, когда он варится без тебя, а после сделанного замечания еще и плюнуть. Где проблема со стиркой и сушкой белья и приходом домой после двадцати трех и прочими подводными камнями.

– Да, густовато аномалий для одного места, мне кажется, в Бермудском треугольнике – и то спокойнее, – усмехнулся Михалыч. Он все это и так помнил со своих студенческих времен.

– Можешь мне поверить на слово, это мне повезло обитать у тебя, а на жизнь наших иногородних студентов я уже, поверь, насмотрелся!

Закуски были нарезаны, и суета перебралась в зал. Залом в квартире Семена Михайловича, называлась комната три на пять метров, которая казалась большой по сравнению с кухней и туалетом, в котором, сев на белый трон, коленями упираешься в дверь. Но тем не менее все необходимое для быта в зале помещалось без труда, а это дедов зеленый диван у окна, внуково кресло-кровать в другом углу комнаты, а также вещевой шкаф и старый сервант, интерьер завершал круглый обеденный стол, на котором стоял телевизор.

Телевизор поставили на пол за ненадобностью, а стол был пущен в дело – застелен зеленой скатертью и накрыт. Оба удобно устроились на диване, Михалыч взял графин с перелитым туда коньяком.

– Чего, Пашунь, не весел? – спросил он, разливая коньяк по рюмкам.

– Давай, дед, по первой за тебя, а потом расскажу.

– Для храбрости, что ли? – усмехнулся Семен Михайлович. – Ну что же – давай!

Родственники выпили.

– Со стройки меня уволили, дед, вот почему я сегодня пришел рано, а уволили потому, что молчать не стал по поводу того, что нам и так платят вдвое меньше, чем туркам, да еще и выплату начали задерживать на месяц, тогда как туркам у нас же на стройке платят вовремя.

– Да, это уже не упущение, а большой перегиб, – согласился Семен Михайлович и налил по второй.

– Был бы я каким-нибудь начальником участка, – сказал Паша уже без волнения, почувствовав в словах деда моральную поддержку, – я бы, наверное, тоже промолчал бы, а так как терять мне не чего, кроме своей мизерной зарплаты, которую перестали давать, я сказал начальству при ребятах как есть, особенно слов не выбирая – то есть матом.

– И что они тебе на то ответили?

– Сказали, что им там революционеры не нужны и я завтра с утра могу поспать подольше, а потом идти искать себе новую работу.

– То, что работа тебе нужна новая, я, Паша, и с тобой, и с ними согласен полностью. Давай посмотрим, какие у меня после моих трудовых подвигов остались бонусы. Орден Трудового Красного Знамени, который я с гордостью надену через две недели, покидая навсегда отдельную квартиру, и потерянное здоровье. Я, Пашка, не боюсь общежитий, но в моем возрасте я заслужил большего, – сказал Михалыч и потянулся за ломтиком сыра.

– Согласен, дед, но что же делать?

– Давай закусим и пойдем прогуляемся парком, а там уже и поговорим.

Так и сделали.

Они вышли на проспект и не торопясь пошли вдоль по аллее между дорогами. Недавно прошедший пятиминутный дождь намочил дорогу, аллеи и белые скамейки местами были укрыты желтой листвой. Паша закурил.

– Видишь ли, Пашка, на протяжении своей жизни я заметил интересную вещь, а именно то, что бедные живут по законам, написанным для них богатыми. Вот, к примеру, ты видел когда-нибудь бедного депутата, прокурора или мэра города?

– Или банкира, – добавил Павел, заметив как из «Лексуса», только что припарковавшегося у парадного входа «Ринобанка», вышел хозяин банка – статный мужчина лет сорока пяти в темном с отливом, явно не дешевом костюме и помог выбраться из него своей юной спутнице в ягуаровом плаще, которая была «юнее» его лет на пятнадцать.

– Вот, видишь, – сказал дед, – ты и сам все понимаешь.

– Да, я ведь не с луны прилетел, но к чему этот разговор? Ты сыпешь соль на рану и себе и мне, – Паша повернулся в сторону деда.

Михалыч пропустил реплику внука мимо ушей.

– А ты никогда не задумывался, Паша, какая между ними и нами разница? Казалось бы, те же руки, те же ноги, и голова у них не круглее нашей.

– Да так, – ответил внук, – почти никакой, кроме одной мелочи: я – уволенный разнорабочий, а он – владелец банка.

– Между бедными и богатыми стоят решительность, с которой богатый берет у бедного и «нерешимость» бедного взять у богатого.

– Ты к чему ведешь, Семен Михайлович? – спросил Паша, с удивлением посмотрев на деда.

– Да-да, Пашунь, пора изменить положение вещей. Я, конечно же, не говорю про революцию, я не Ленин, слава богу, хотя и он был не из бедноты. Я говорю о наших с тобой делах невеселых, которые не грех и поправить.

– А где же мы возьмем… – начал было Паша.

– У него, – прервал его дед, указывая пальцем на «Ягуар» у банка. – У этого «хозяина жизни».

– Я слишком долго довольствовался объедками с барского стола. Жизнь, Пашка, пролетела как один миг, и на ее протяжении я усердно и честно трудился, тяжело трудился, стараясь сделать ее лучше. И она стала лучше. Но для кого? Для этого? Для брехунов из голубого ящика? Не-е-т, не таким я видел свое будущее, замерзая на БАМе. Не такие перспективы мне рисовали общественные деятели, вручая орден за труд. Не такого будущего я хочу для тебя, Паша. Раз уж не получился общественный коммунизм и каждый приступил к строительству индивидуального, как видишь, пора и нам заложить фундамент.

– Но каким же образом? – округлил глаза Павел, никогда в жизни не ожидавший чего-то подобного от деда.

– План есть, но для начала ты должен решить сам для себя – надо ли тебе это. Не просто кивнуть головой, а принять взвешенное и обдуманное решение, хочешь ли ты изменить свою жизнь, готов ли рискнуть. Дело рисковое, но и цели не детские. Ответ сразу не давай, подумай до утра.

– Но перед тем, как начать думать, я хотел бы спросить – ты правда уверен, что все получится, или это жест отчаявшегося человека? – спросил Павел, в душе уже настроившись на что-то серьезное. – Да! Я уверен, что получится – твердо сказал дед.

Вокруг потемнело, начал срываться дождь, его капли, создавая шелест в верхушках деревьев, пока еще не долетали до земли. Семен Михайлович остановился и посмотрел на небо, после чего, надев на голову серую кепку, до этого лежавшую в боковом кармане пиджака, взял внука под руку и направился обратно домой.