Czytaj książkę: «Пробуждение. Наследница замка»

ЧАСТЬ 1. МЕХАНИЧЕСКОЕ ЧРЕВО

Вибрация проходила сквозь кости, зубы, череп — и это было почти как будто кто-то очень большой держал её в кулаке и тряс, не сильно, но так, что зубы стучали друг о друга, и она думала — если подумать, если успеть подумать — что это, наверное, похоже на смерть, только смерть, наверное, тише. Гулкий, ритмичный удар поршня где-то глубоко внизу. Металлический скрежет, от которого закладывало уши.

Кира висела вниз головой, и кровь приливала к лицу так, что глаза застилало багровым, и она смотрела на шестерню — на зубья, которые смыкались и расходились, смыкались и расходились — и на мгновение узнала её. Знала, как она вращается, какие зубья заклинивают первыми, куда нужно ударить. Знание пришло не из головы — из пальцев, из плеч, из того, как тело помнило движение. А затем — провал. Пыталась удержать это знание. Напрягала память, сжимала челюсти, зажмуривалась. Оно ускользало. Она ничего не могла с этим сделать.

Над ней раскачивался сломанный рычаг. Зазубренный конец описывал дугу в такт ударам поршня — вверх-вниз, вверх-вниз, каждый раз на волосок ближе к позвоночнику. Ржавое железо пахло окисью и старой кровью, и от этого запаха её мутило, но мутить было нечем — в желудке было пусто, только что-то кислое подступало к горлу.

Дёрнулась. Шестерня заскрежетала, острая боль пронзила лодыжки до колен. Кожа содрана до мяса, кровь стекала по икрам, капала на решётчатый пол, шипела, попадая на раскалённый металл.

Рычаг пошёл вниз.

Рванула корпусом, выворачивая плечи. Рычаг чиркнул. Кира рванула. Зарычала сквозь зубы — не от боли, от ярости. Ярость оставалась единственным, что она понимала ясно. Всё остальное — расплывчатое, чужое.

Вокруг был ад. Гигантский зал простирался вверх, теряясь в клубах пара. Там крутились лопасти вентилятора — каждая размером с дом, зазубренная, как пила. Они разрезали воздух с низким гудением, от которого вибрировали стены. Пар вырывался из десятков трубок, переплетающихся по стенам, как металлические кишки. Пол под шестернёй — решётчатый. Сквозь прутья внизу — медленно бурлящая масса расплавленного металла. Она светилась оранжево-красным, пульсировала, как живое сердце, и от неё поднимался жар, обжигающий лицо.

Выбраться. Сейчас. Пока рычаг не перерубил позвоночник, пока шестерня не раздробила лодыжки, пока она не рухнула в это пламя. Кира вытянула руки. Пальцы шарили по стене, покрытой слоем масла и копоти. Нащупала трубку — тонкую, медную, горячую. Рывком выдрала. Из отверстия ударила струя пара, обжигая ладонь. Зарычала — но не выпустила. Боль была знакомой. Она цеплялась за неё, как за перила.

Рычаг пошёл вниз.

Вставила трубку между зубьев. Металл взвизгнул, заскрежетал. Искры брызнули в лицо, оставляя ожоги на щеках. Шестерня дрогнула, застряла на мгновение — и Кира выдернула ноги, падая. Пол ударил в спину. Решётка прогнулась под весом, прутья впились в рёбра. Лежала на спине, тяжело дыша, кровь заливала глаза.

Голос родился не в ушах — в черепе, будто кто-то шептал изнутри костей, проходя через трубопровод, вибрируя в поршнях, искажаясь эхом в пустом зале.

— Ты умрёшь здесь. Снова.

Перевернулась на живот, с трудом поднимаясь на четвереньки. Ладони — обожжённые, порезанные, покрытые ржавчиной — тряслись. Поднесла их к глазам. Шрамы. Едва заметные, серебристые линии на коже. Откуда они? Смотрела. Пальцы дрожали. Шрамы дрожали в такт. Живые. Часть её. Откуда — не знала. Но знала — важны.

Встала. Колени тряслись, но заставила себя стоять. Перед глазами всё плыло — от потери крови, от жары, от вибрации. Стенки желудка сжались, вырвало. Маслянистая, чёрная слизь. Она почувствовала вкус этого во рту — металлический, старый, как будто проглотила гвоздь, и гвоздь застрял где-то между горлом и грудью. Она вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела вперёд.

Коридор уходил вглубь. Стены покрыты трубками и шестернями. Некоторые вращались, другие заклинило. Воздух тяжёлый, влажный от пара, пахло горелым маслом.

— Ты вспомнишь, — прошептал голос. — И заплатишь.

Двинулась вперёд. Босиком. Металлический пол горячий, покрытый маслянистой плёнкой. Каждый шаг — боль в обожжённых ступнях. За ней тянулся кровавый след.

Крик.

Кира резко подняла голову. Слева, в боковом проходе, парень висел на цепях подъёмного моста. Ржавые, толщиной в руку, они уходили в стену, где медленно вращался барабан лебёдки. Каждые три секунды цепи протаскивали его мимо острой стальной кромки. Он отчаянно пытался ухватиться за соседнюю цепь, но пальцы соскальзывали, покрытые кровью.

Она смотрела на него. Карие глаза. Рана на плече. Лицо... знакомое? Нет. Не помнила. Просто знала — надо вытащить. Ноги уже рванули вперёд. Тело — раньше, чем голова.

— Держись!

Рванула вперёд. Путь к нему — через качающиеся балансиры, подвешенные на тросах. Наступишь не туда — платформа перевернётся, отправив в масляный резервуар на дне шахты. Прыжок. Первый балансир качнулся, но удержал. Второй — перескочила. Третий начал заваливаться уже в воздухе — оттолкнулась ногами и полетела вперёд, вцепившись пальцами в край четвёртого.

Металл впился в кожу. Подтянулась, перекатилась, вскочила, побежала дальше. Только ярость. Добралась до платформы. Парень уже почти достиг срезающей плиты — плечо царапнуло острую кромку, разрывая ткань и плоть. Схватила его за запястье обеими руками и рванула на себя.

Цепи лязгнули. Барабан заскрежетал. Кира была тяжелее — они вместе рухнули на соседний балансир. Платформа закачалась. Парень лежал, тяжело дыша, прижимая руку к раненому плечу. Кира нависла над ним.

Он смотрел снизу вверх. Глаза — карие, с золотыми искрами — с ужасом, смешанным с узнаванием. Губы дрогнули. Попытался улыбнуться.

— Ты не помнишь меня. Совсем.

Кира смотрела на него. Карие глаза. Золотые искры. Знакомые. Но — нет. Не помнила. Пыталась вспомнить. Сжимала виски. Зажмуривалась. Ничего. Только что-то тёплое. Шероховатое. Где-то глубоко — знала его.

— Ты кто?

Дориан сглотнул. Помедлил.

— Я Дориан. Мы вместе убегали из этого ада. Ты сказала: «Не смей умирать, пока я не вспомню, как ты бесишь меня». Я держусь.

Она не помнила, как он бесит её. Не помнила, как он держится. Но что-то в груди — тёплое, болезненное — знало его. Он закрыл глаза. Затем встряхнул головой — на лицо вернулась маска насмешки.

— Ну, довольно сентиментальностей. Пошли умирать?

И это было не смешно. Совсем. Он это понял. Отвёл взгляд.

— Прости. Я думал, будет смешно.

— Не было.

— Знаю. Прости.

Она не помнила, шарм ли это. Не помнила его. Но внутри что-то шевельнулось — тёплое, давнее, будто она знала, что он такой. Неловкий. Пытается шутить. Не получается.

Пошли. Коридор сужался, стены сжимались. Вибрация усилилась. Где-то впереди — ритмичный стук работающего механизма. Кира коснулась стены. Металл обжёг ладонь. На руке проступил шрам — тонкая серебристая линия, которую она не видела раньше. Пульсировал, бился в такт сердцу. Живой. Часть её. Не знала, откуда. Знала — важен.

Вышли в зал. Турбина. Огромная, круглая, с вращающимися лопастями на потолке. Воздух влажный и горячий — струи пара вырывались из пола. В центре — два ковша, подвешенные к системе противовесов. На одном тёмный камень. Второй пуст. Над ними надпись, выбитая в металле: «Равновесие — ключ. Отдай равное — получишь равное».

— Нужно что-то такого же веса.

— Откуда возьмём?

В углу, за грудой ржавых труб, куча металлического хлама. Направилась туда, но остановилась. Пальцы сами потянулись к одному из предметов. Шар. Идеально гладкий, тёплый. Подшипник. Не знала, почему рука потянулась к нему. Но пальцы знали его вес, форму, тепло. Доверяла пальцам.

— Этот.

Взяла, подошла к весам. Положила в пустой ковш. Система дрогнула. Ковш с подшипником опустился, второй поднялся. Весы замерли. Но Кира не помнила, что подшипник был частью механизма. Что он удерживал пресс. Только холод в груди — непонятная тревога.

Из стены выдвинулся постамент. На нём — камень. И одновременно из потолка начал опускаться дробильный пресс. Быстрее, чем она ожидала.

— Беги!

Дориан схватил её за руку и рванул вперёд. Плита рухнула. Зазубрины чиркнули по его плечу. Хлынула кровь. Лежали на полу. Кира смотрела на его рану. Помнила только, как пресс падал. Как он вытаскивал её. Больше — ничего. Смотрела на кровь на своих руках. Дориан рядом. Живой. Но кровь — на ней. Чья? Не знала. Смыть некогда.

— Ты чуть не убила нас.

— Я не знала. Я не помню, как работает замок.

Руки дрожали. Она не узнавала их.

— Ты забыла всё.

Кира стиснула зубы. Камень в руке дрогнул — и жёг.

Видение. Лицо матери. Тёплое, улыбающееся. Смеётся. Кружит её. Тепло. Пытается вспомнить имя. Нет. Пытается вспомнить голос. Нет. Только лицо. И оно тает.

Открыла глаза. Помнила, что видела лицо. Помнила, что это её мать. Но не помнила, как она выглядит. Смотрела на ладонь. Шрам. Чёрный, глубокий. Пульсировал. Становился частью её. Кира смотрела на него. Это — не просто шрам. Это — дверь. Что-то ждёт за ней. Что-то — её.

Не плакала. Не могла. Слёзы застревали в груди.

— Я видела её. Мою мать. — Голос сорвался. — Имя — нет. Лицо — было. Теперь — нет.

— Она была красивой?

Кира подняла голову. Пыталась вспомнить. Напрягала память. Пальцы сжимались. Ничего.

— Не знаю. Помню, что любила. Больше — нет.

Сжала пальцы в замок, поднялась.

— Идём.

Она остановилась. Присела. Вдохнула. Не получилось. Попробовала снова. Ничего. Грудь не двигалась. Она смотрела на свои руки. На шрамы. И думала — как это делается? Вдох. Выдох. Она знала слова. Но не знала, как. Как будто тело забыло. Как будто всё забыло.

— Кира?

Дориан сзади. Она не обернулась.

— Ты идёшь?

Она вдохнула. Получилось. Выдохнула. Получилось.

— Иду.

Встала. Пошла.

Голос в черепе. Тихий. Усталый.

— Ты чувствуешь. Я знаю. Ты чувствуешь пустоту. Она зовёт.

Кира замерла.

— Я тоже слышал её. Когда-то. Давно. Она говорила: «Отпусти. Забудь. Тебе не будет больно». Я послушал. Я отпустил.

— Кто ты?

— Я был человеком. Хотел спасти всех. Но они умерли. Все. Я остался. И пустота — единственное, что не умирает.

Голос исчез. Дориан смотрел на неё. Ждал.

— Что это было?

— Не знаю. Кто-то. Кто был здесь до нас.

— Он был человеком.

— Да. Был.

Пошли дальше. Коридор расширился. Впереди — пятно света, синеватое. Кира заглянула в проход. Комната круглая, низкая. В центре — лужа. Маслянистая, густая, с радужными разводами. Мерцала в свете парящих спор. В луже отражалось что-то, чего не было в комнате. Фигура. Человек. Таял, как дым, но голос тёплый.

— Ты думаешь, свет — это сила? Нет, дочка. Свет — это то, что ты помнишь.

Кира смотрела в лужу. Голос знаком. Где-то глубоко внутри — знала его. Протянула руку. Пальцы коснулись маслянистой поверхности — лужа вспыхнула синим пламенем. Из неё вырвалась рука — холодная, сильная — и вложила в её ладонь медальон. Тяжёлый, старый, с символом. Медальон горячий. Целый — ни одной трещины.

Сжала. Металл врезался в ладонь. Вес, тепло, важность — всё в нём.

— Кто ты?

— Я — то, что осталось. Твоя память.

Сжала сильнее. Медальон нагрелся — на коже проступил ещё один шрам.

— Ты мой отец?

Фигура покачнулась. Тело стало прозрачным.

— Я держался только ради этого момента. Чтобы передать тебе ключ.

Схватил её за запястье — пальцы холодные, как камень — приложил руку с медальоном к стене. Металл засветился — в стене открылась дверь.

— Я построил это, чтобы защитить тебя. Замок стал моей клеткой. Иди.

Наклонился к уху.

— Помни его имя. Он боится его больше всего.

Отстранился. Тело начало рассыпаться.

— Я найду тебя!

Он улыбнулся:

— Я буду ждать, дочка.

Тепло уходило. Пыталась удержать. Напрягала память. Сжимала кулаки. Ничего. Только имя — не помнила, как его зовут.

— Храни его. Пока он цел, ты не потеряешь себя.

И исчез. Кира стояла, сжимая медальон. Он пульсировал в ладони. Не знала, что он значит. Но знала — важен.

— Ты в порядке?

— Имени — нет. Но знаю — он мой отец.

Откуда знала — просто знала. Двинулись дальше. Стены иные — почти жилые. Кира заметила ржавый шкафчик, прислонённый к стене. Дверца приоткрыта. Внутри — обгоревшие страницы, несколько уцелевших листов, скреплённых кожаным шнурком. Протянула руку, вытащила дневник. Страницы исписаны дрожащим почерком. Пробежала глазами — остановилась.

*«День 47. Я снова слышу её голос. Она говорит мне: "Ты никогда не умела целиться, Лара. Ты всегда стреляла сердцем". Сестра была права. В детстве я промахивалась из лука всегда. Пока однажды отец не сказал: "Не смотри на мишень. Смотри на то, что за ней. На то, что ты хочешь защитить". С тех пор я не промахиваюсь. Но сейчас я не знаю, что защищаю. Замок забрал всё».*

Кира смотрела на страницы. Не знала эту женщину — Лару. Но понимала её боль, потерю, пустоту. Сунула дневник за пояс. Зачем — просто знала, что он важен.