Для новой Родины.
Для чуждых берегов,
Для нежных рощ, где зреют апельсины,
Как грешник, соблазнён,
Исторгнут из снегов.
Я брошен в жар пустынь, в ад шаркии, хамсина ****
Из крови тяжб она
Возникла, как виденье.
Упорная, чужая в знойной мгле!
Какое же сложу я песнопенье
Ей, надо мной склонённой лёгкой тенью,
Древней всех колыбельных на земле?
Люблю её,
Хотя она сурова,
Но дни мои влача среди тревог и мук,
Судьбу рожденья
Моего второго
Не вырву я из этих бедных рук.
Слепящий зной!
Ей в наготу худую
Лопаты и кирки врезаются, звеня.
И негодую я,
Но, видя высь седую,
Шепчу: «О, древняя, прости меня!»
Я не пришёл к тебе,
Неся и щит и знамя,
Но, возмущённый дикою враждою,
Тебя – от скал
До пальм с зелёными листами —
Жалея, звал я Родиной второй.
Всё вижу я тебя безмолвной, терпеливой,
В палатке бедуина (???), набут и шубрия *****
Библейской простотою
Своей неприхотливой
Средь кактусов – ежей в пустыне молчаливой
Влекут меня блуждать в пространстве бытия.
Встречая друга, подавать я буду
Худую руку,
Говорить: «Шалом!»,
Змий обольстил,
Принёс я в жертву Чудо,
Прельстясь поддельным золотым кольцом.
Без цели в даль твою
Гляжу я безотрадно,
Твой зной мне в горло льёт расплавленную медь.
Порывы все мои
Ты душишь беспощадно
И не даёшь дерзать и сметь!
Дай всё, что сможешь дать:
Миг радости нежданной,
Печаль разбитых чувств, холодную слезу, —
Я всё снесу легко,
Лишь только б неустанно
С тобой встречать и бурю и грозу!
Огонь твой вечный мне
Плеснул лишь на мгновенье,
Едва коснулся он до уст моих.
Оружие моё
Взяла ты на хранение,
С холодной изморозью дум былых.
Воскресни, древняя!
Вокруг всё – глухо, немо,
Лишь время гонит дни, как подъяремный скот,
Пустыня знойная,
Как динамитный демон,
Мозг из костей и кровь из жил сосёт.
Ещё для правды всей
Не пробил час великий,
Не стану прятаться, как хвост поджавший пёс:
От немоты твоей,
Скопившей плач и крики,
Спасут лишь молнии да громы гроз.
Когда моя заря
Блеснёт огнём багровым
И стрелами лучей пронзит ночную тьму,
То в сон твоих полей
Ворвусь я гимном новым
И знамя будущего подниму.
И зазвучит тогда
Победно, полнокровно
Посеянный в твоём песчаном сердце стих,
И перекликнутся
По-братски в нём любовно
Израиль —
СССР —
две Родины моих.
Этот стих был написан Пэнном в 1929 году – время, когда его слава стремительно росла. Колоссальный успех имеет его любовная лирика. Чего только стоят такие его строки:
«… О всемогущая, безмолвная моя!
Как описать тебя, когда мой стих робеет
Пред тихой прелестью и скромностью твоей,
Любимая моя, подруга и сестра?!»
В его стихах гармонично сливаются библейский эпос и рифма Маяковского, которые воплощаются в ожившем древнем языке. На творчество Пэнна оказало большое влияние творчество его друга и соперника Авраама Шленского и Натана Альтермана – реформаторов древнего языка.
И Шленский и Альтерман оживили иврит. Их стихи – это иврит, который люди используют ежедневно в быту, на улице, словом – в общении. Этой традиции следует и Александр Пэнн, стихи которого положили начало израильской эстраде. Стихи Пэнна очень мелодичные, они легко ложатся на музыку. Такие его стихотворения, как «Земля моя, земля» или «Песня пьяницы» навсегда стали классикой ивритской эстрадной песни.
Так, вместе со своим другом и впоследствии соперником Авраамом Шленским, Пэнн стал одним из создателей нового жанра в молодой поэзии зарождающейся культуры – ивритского шансона. Но этим вклад Пэнна в развитие молодой ивритской культуры не ограничивается.
Он становится одним из создателей израильского кинематографа, приняв активное участие в создании первой в Израиле киностудии «Моледет» (Родина), совместно с режиссёром и продюсером Натаном Аксельродом (1905 – 1987 гг.).
Также он ведёт рифмованную колонку, посвящённую самым злободневным темам в главной газете еврейского анклава в Палестине того времени «Давар» и одновременно является членом репертуарной комиссии театра «Габима» (Сцена), созданного выходцами из России. Его песни исполняются в первом звуковом фильме на иврите «Зоаарец», воспевающем поселенческую деятельность сионистов в Палестине (режиссёр Барух Агадати). Перед Пэнном открываются перспективы блестящей карьеры, но он жертвует ими во имя собственных убеждений. Именно в это время формируются политические взгляды Пэнна как убеждённого коммуниста.
Он решительно отвергает усиливающуюся между евреями и арабами вражду. В его знаменитой поэме «Ханаан», написанной в 1931 году, есть и такие строки:
«И кто вражду в нас растравил?
И братья мы не по крови ли —
Ты, Исаак, ты, Исмаил
Что землю потом здесь поили?
И кто вражду в нас растравил?
И братья мы не по крови ли?
Подобно Владимиру Маяковскому – своему учителю и кумиру, он становится трибуном ивритской поэзии. «Я пожертвовал красотой ради сути, – пишет он, – и посвятил свою поэзию активной борьбе, служению делу социализма и мира во всём мире». Он пожертвовал не только красотой формы, но и многим другим – карьерой и многими социальными благами, которые, казалось, сами шли к нему. Но он их отверг ради своих убеждений.
В то время многим в еврейском анклаве Палестины импонировали идеи Муссолини и Франко о сильном национальном государстве. Пэнн был первым среди ивритских поэтов, кто начал обличать уродливую сущность фашизма и войны – например, в поэме «Испания на костре».
Пэнн не делит своих соотечественников – евреев и арабов – на своих и чужих. Убеждённый антифашист, в своих стихах и поэмах он клеймит войну, социальную несправедливость и национализм. В поэме «Мир в осаде» (1942 год), которую Пэнн называет «Поэма об измене и верности», он клеймит малодушие тех, кто из-за трусости или корыстных интересов предали мир и привели к власти нацистов:
«Правому реформистскому рабочему движению в Европе, которое своим предательством (до и после Мюнхенского соглашения) прямо и косвенно способствовало возникновению и упрочению национал – фашизма,
Словом жадным хочу рассказать я,
Словом высохшим, жаждущим хлеба,
Рассказать о потерянном брате.
Об утратившем землю и небо.
Верный – изредка, чаще – предатель!
Спотыкался и ползал он слепо,
И о нём, не достойном проклятья,
Словом высохшим, жаждущим хлеба,
Словом жадным хочу рассказать я!».
Вражде и социальной несправедливости он противопоставляет свои идеалы:
«Тебя провижу я в цвету,
В расцвете дружбы и богатства:
Осуществлённую мечту —
Народов равенство и братство!
Тебя провижу я в цвету,
В расцвете дружбы и богатства».
Пэнн прославляет победы Красной Армии и искренне и сердечно приветствует освобождение Европы от нацизма. Не обходит он в своём творчестве и темы Катастрофы европейского еврейства. Стихотворение «ПОМИНАЛЬНАЯ СВЕЧА» Пэнн посвящает «Памяти еврейских детей, замученных нацистами».
Бледней тебя нету, Ханэле,
И памяти нет страшней.
На этой войне ты, Ханэле,
Сквозь десять прошла смертей.
Но искорка света, Ханэле,
В улыбке жила твоей.
Он также обличает британских колонизаторов, которые в представлении Пэнна были главными виновниками кровопролитной вражды между евреями и арабами. В 1947 году он написал стих, обращённый к британским колонизаторам, который назвал «Ла-омдим ал дами» («Стоящим на крови…»):
Стоящий на крови людской
Пусть забудет покой!
Пусть придёт к нему ужас ночной и дневной,
Пусть судят его мои дни и ночи,
Пусть глядят на него убитого очи.
Пусть покойник грозит ему жёлтой рукой —
Пусть забудет покой
Стоящий на крови людской!
Глумящийся над сиротой
И над детской слезой —
Навсегда пусть забудет про сон и покой!
Пусть всегда он чувствует за спиною
Мертвецов дыхание ледяное.
Пусть память его наполнится мной.
Стоящий на крови людской
Пусть забудет покой!…
Стоящий на крови людской!
(Перевод Д. Самойлова).
Образование государства Израиль неразрывно связано в восприятии Пэнна с кровопролитной войной, трагедией и гибелью людей, которые могли жить вместе в мире и дружбе. К этой теме он обращается постоянно. «Иерусалимский вечер» – один из таких стихов Пэнна:
Было тихо. Только горы,
Оцепив старинный страх,
Стерегли кремневый город,
Захлебнувшийся в ветрах.
В неожиданную темень,
Отпылав, плыла одна
Окровавленная тема
Умирающего дня.
Стыли церкви, минареты,
Вился шёлк бород и пейс.
Шла, одетая в запреты,
Фанатическая спесь.
И на зубчатые башни,
На могилы всех богов
Домино прискальной пашни
Набегало из лугов.
А навстречу, пуст и ломок,
Под ажуром пелены
Стеариновый обломок
Новорожденной луны.
Древний город – он расколот!
В пальцах тропок и путей
Был зажат лиловый холод
Злоумышленных затей.
Ливень хлёсткий, ливень колкий
Взбудоражил грани зон:
Иглы пуль, смертей осколки
Растерзали в клочья сон.
Счёт могилами оплачен.
Стало тихо. Спит Салим,
Спит Моисей, и, в небо плача,
Стонет
Иерусалим…
1948 год.
Перевод автора.
Пожалуй, он был единственным из ивритских поэтов, кто поднял в своём творчестве тему Катастрофы палестинских арабов 1948 года – Накба, и посвятил трагедии их изгнания и смерти свои стихи в сборнике «Арабские мотивы»:
Пошёл колодец к ведру,
Пришла гора к Магомету.
Я бедность свою залатаю мешком
Твоего горячего лета.
Чёрное солнце в моём дому
Не дарит радости взгляду.
Тебя, что была моё масло и хлеб,
Превратило в бич и досаду.
Ночь заперта на засов,
Дорога моя раскололась.
Ко мне из ограбленной борозды
Тянешь усохший колос.
Обуглились руки мои в огне,
Петух не кричит над забором.
Мои мертвецы колыбельную песнь
Поют замогильным хором.
Колодец потерял ведро,
Гора предала Магомета.
Спаси колосья моих полей
От гибели и от навета!
Скрепи распавшийся ком земли,
Верни мне жизнь и обитель.
Где ты, Исаак, где ты, мой брат,
Где ты, Авраам, мой родитель?…
Здесь расплакался дым,
Здесь огонь утвердился.
Здесь малый домишко ждёт,
Чтобы смех в него возвратился.
Не квохчут куры в пыли,
Не молится виноградарь.
Сиротство жёлтых полей
За рухнувшею оградой.
Здесь стоном стонет стена,
Здесь камень лежит, стеная.
Здесь, словно знамя беды,
Оставленная абайя.
Владей, поджигатель! Ступай
Железной пятой по телу!
Здесь пахарь идёт чужой
По отнятому наделу.
Здесь слышен сдавленный всхлип —
Земля! Пойми, что он значит —
Не Рахэль плачет в тиши —
Агарь над сынами плачет. *******
После провозглашения Государства Израиль Пэн вступил в Израильскую коммунистическую партию (до 1952 года – Коммунистическая партия Палестины) и в это же время он возглавляет литературное приложение газеты Израильской компартии «Коль ха-ам».
В его мировоззрении было немало противоречий и далеко не всё было разложено по полочкам. В его коммунистических убеждениях нашлось место и мессианским идеям иудаизма и прежде всего идее богоизбранности еврейского народа.
«Я… коммунист – еврей…
и
Чем сильнее звучит во мне коммунист,
тем выше взмывает во мне еврей»,
пишет Пэнн в своём стихотворении «Ани ехуди» («Я еврей», 1948 год).
Но это было его вИдение, его убеждения, с которыми он никогда не шёл на компромисс с общепринятыми мнениями или линией партии. Он всегда думал, говорил, писал и делал только то, в чём был убеждён, что чувствовал и что считал необходимым и верным. Едва ли кто-то из его критиков сможет когда-нибудь доказать обратное.
За свои убеждения Пэнн как поэт поплатился очень дорого. Литературные и официальные круги Израиля объявили Пэнну настоящий бойкот. Многие годы его произведения почти не публиковались, для литературных критиков его творчество стало «табу» – на его стихи не писались ни литературно-критические статьи, ни рецензии. В литературной критике они даже не упоминались! Его по-настоящему душили замалчиванием! По радио нередко звучали песни на стихи Пэнна, но при этом объявлялось: «Стихи неизвестного поэта».
Поэт Натан Альтерман, хорошо знавший и ценивший творчество Пэнна, как-то открыто заявил в один из дней рождения Пэнна: «Если бы он (Пэнн) не принадлежал к этому (коммунистическому) лагерю, то, без сомнения, сегодняшний день стал бы праздником для всех общественных кругов и торжеством новой ивритской поэзии». Сам Пэнн с горечью замечал по поводу своей творческой судьбы: « … в условиях израильской демократии с человеком могут сделать всё, что угодно, даже упрятать в гетто».
(Продолжение в следующем выпуске).
* Основатель движения «ХаБаД» в иудаизме.
** Еврейство согласно еврейскому религиозному праву (Галаха) определяется по матери.
*** Шабес гой – не еврей, которого нанимали на Субботу (Шаббат), когда набожным евреям нельзя выполнять никакой, даже самой простой работы, для выполнения различных домашних работ – разжигания огня в печи, например.
**** Шаркия, хамсин – горячие ветры пустыни.
***** Набут – крепкая сучковатая палка.
****** Шубрия – кривой арабский нож.
******* Рахель – одна из двух легендарных праматерей еврейского народа. Агарь – праматерь арабов.
Родилась в 1954-м году в городе Черновцы. После окончания Филологического факультета Черновицкого Государственного Университета работала учителем русского языка и литературы в школе. В 2001-м уехала на заработки в Италию.
С 2001-го по 2017-й годы проработала в Италии, ухаживая за стариками.
Мой жизненный опыт в чужой стране – это зеркальное отражение судеб сотен тысяч женщин, вынужденных и рискнувших уехать на заработки.
Вернулась домой в 2017-м. Сейчас пробую себя в качестве преподавателя итальянского языка.
(Рассказ)
Стоял декабрь 1998-го года.
В школу под Новый год привезли ящики с водкой, компенсирующие недостачу денег для выплаты учителям зарплаты за сентябрь.
Директор, Наталья Ильинична в своём кабинете составляла список учителей, внося напротив каждой фамилии цифру, обозначающую количество бутылок, причитающихся вместо денег.
Учителя вызывались в её кабинет, расписывались за взятый товар и забирали бутылки, стоявшие тут же, возле директорского стола. Кто-то прятал тару в припасённую заранее сумку, кое-кто уносил бутылки в кабинет и запирал в шкафу, а некоторые пока в растерянности искали глазами временное убежище для своей «зарплаты» в учительской.
У Раисы проблемы не было: учитывая статус одинокой мамы, ей дали всего одну бутылку, которая поместилась в объёмной сумке между книг. Почти всю зарплату, таким образом, она получила деньгами.
Придя домой, Раиса отлила немного водки в стакан, а в освободившееся в бутылке место натолкала высохших корочек от апельсина. На душе было тяжело. Нужно было за скромную зарплату прожить неопределённое время: месяц, два…, а тут Новый год подходит. Надо бы мясца хоть немного купить, мандаринов дочурке, сметану на торт.
Позвонила Маргарита, преподаватель английского. Разговор начался с водочной эпопеи. Подруга жаловалась, что муж возмущается: «Надо было двадцать лет вкалывать, как проклятой, в школе, чтобы тебе вместо денег за сентябрь под Новый год водку всучили!». Но бутылки уже стояли на кругленьком, застеленном скатеркой в красно-белые квадратики кухонном столике, молча ожидая хозяевами решения своей судьбы. Маргарита продолжала с азартом рассказывать Рае, как, получив бутылки, позвонила мужу домой и попросила приехать за ней, чтобы помочь домой тетрадки довезти. А вместо тетрадок оказались бутылки с водкой.
«Знал бы, ни за что бы не приехал! Только деньги проездил на троллейбусе», – ворчал Родион. Его синие, обычно добрые глаза, посерели и стали злыми. «Пригодится, – пыталась успокоить Марго мужа. – На день рождения к коллеге пойдём, мастеру за ремонт канализации дадим. Да и Новый год на носу».
Супруги зашли в кабинет директора. Родион развернул сумку, прихваченную для тетрадей, и стал в горизонтальном положении складывать в неё бутылки. Не попрощавшись с женой, он вышел из школы. Проходя через школьный двор, Родион увидел Валентину, читавшую английский на параллели с женой. Она посоветовала поставить бутылки в вертикальном положении, потому что, как обнаружила она, пробки закрыты некрепко, и водка выливается. Родион нерешительно опустил было сумку на снег, но тут же подхватил её снова и быстро зашагал прочь.
Маргарита, переменив минорный тон на мажор, заговорила о водочных рецептах, услышанных ею по телевизору: «Возьми апельсин, лимон и сладкий перец. Всё нарежь, залей водкой и дай постоять. Отличная вещь!», – поучала она Раису. «Да я уже апельсиновых корок добавила. На перцы – лимоны денег нет», – ответила Рая.
Попрощавшись с Марго, Раиса пошла на кухню готовить обед. Приподнятое разговором с подругой настроение исчезло. Снова потекли невесёлые мысли. Вспомнилось пережитое лето, когда учителям не только не дали отпускные, но ещё и задолжали зарплату за июнь. Были дни, когда Рая говорила подрастающей дочери: «Катюша, наберись терпения. У нас на сегодня только пшенная каша без молока и масла».
За домом, в общем для всех жильцов дворе поспевала алыча, посаженная ещё матерью. Чтобы её нарвать, Рая вставала в пять утра, когда соседи ещё спали. К восьми несла алычу на базар. Своего места у неё не было, и дородная директриса рынка гнала её отовсюду, где та могла пристроиться. Раиса была счастлива, если удавалось продать алычу по самой низкой цене и купить на выручку кусочек мяса для дочери. В полцены продалась и вишня, поспевшая на даче. На компоты и варенье сахара всё равно не было. На дачу, до которой было десять километров, часто ходила пешком – экономила деньги. За проезд туда и обратно надо было заплатить стоимость буханки хлеба. Земельный участок был глинистый, без подкормки не плодоносил. В сорока минутах ходьбы от участка находилось озеро, на берегу которого паслись коровы. Осенью Раиса с большим рюкзаком ходила туда собирать коровьи лепешки для подкормки земли.
Раньше Рая ждала отпуска с нетерпением. Теперь его приближения она боялась.
Все зимние каникулы ушли на подготовку учеников к научной конференции «Сделай шаг!». Несколько лет назад школа приобрела статус гимназии, и теперь больше уделялось внимания развитию способностей ребят к науке. Раиса помогала в написании работы и дочери, Катюше, учившейся в выпускном классе. В наступившем году Раису, ко всему прочему, ждала ещё и очередная аттестация. Нужно было подготовить несколько открытых уроков, закончить оформление очередного поэтического сборника гимназистов, написать сценарий к литературному вечеру, посвящённому творчеству местной поэтессы, прожившей жизнь в инвалидной коляске. Работы было много, но она спасала: забывалась бытовая неустроенность, прятались тревоги о завтрашнем дне.
В последние дни каникул Раиса презентовала для коллег свою научную работу на городской конференции учителей «Талант и элитарность».
В перерыве пленарного заседания увидела Марго. Разговорились о детях.
– Ты обязательно напечатай работу дочери на компьютере, – советовала Марго.
– Хорошо бы, но где его взять?
– Ну, принесли же тебе что-то в подарок на Новый год? Духи там какие-то, вазочку. А ты не используй подарок-то. Положи аккуратно его в пакетик, да бутылку не пожалей туда поставить. И отдай всё это какой-нибудь родительнице, умеющей печатать. В конце концов, сама можешь ей диктовать. Ты же знаешь, что сейчас работа может быть трижды хороша, но, если не оформлена подобающим образом, грош ей цена.
Раиса, конечно, всё это знала, но переступить через себя было трудно: не привыкла она обременять кого-то своими проблемами.
Четверть началась суматошно. До конференции гимназистов оставалось совсем немного времени. Кто-то из учеников уже наводил на работу макияж, набирая готовый текст на компьютере, кто-то только переписывал начисто черновики. Нашёлся выход и у Раисы. В шестом «А» у неё учился Рустам, неуспевающий по языку, и Раиса договорилась с его мамой позаниматься с ним дополнительно, за то, что та оформит работу Кати.
Через два дня ажиотаж по подготовке к первой научной конференции достиг апогея. Дети осаждали учителей с просьбой о последних консультациях, учителя забрасывали друг друга вопросами: где проводить секционные, писать ли на работы рецензии, как правильно оформлять титульные листы, как награждать лучшие работы.
В субботу, наконец, мероприятие состоялось. Гимназисты защищали свои первые в жизни научные труды. Учителя поддерживали их добрыми наставлениями. Завуч по внеклассной работе, Александр Иосифович, перебегал из кабинета в кабинет, фотографируя участников мероприятия то в роли докладчиков за кафедрой, то слушателями выступлений, то и тех и других вместе.
Для Раисы всё складывалось нормально. Работа дочери была оценена по достоинству. На февральской областной олимпиаде Катюша заняла призовое место, что обеспечивало поступление в университет по собеседованию. Однако материальные проблемы продолжали быть слишком ощутимыми. Накапливались долги за квартиру. Месячная цена за газ была равна месячной зарплате. Приходя на базар, она терялась: что купить в первую очередь? Нужно абсолютно всё, а денег – только на кусочек дешёвого мяса, или на овощи, или на сметану и творог. Как не заболеть от недоедания?
Как-то, увидев, в какой обуви ходит Раиса, одна из родительниц предложила ей позаниматься со своей дочерью.
Девочка училась хорошо и не нуждалась в дополнительных занятиях, но Раиса, преодолев стыд, согласилась.
Попадались частные уроки и другого плана. Рая согласилась подтянуть ученицу, приехавшую с родителями из Азербайджана.
Она приходила к девочке домой и помогала выполнять той уроки. С оплатой ей не спешили. Через занятий двадцать – дали надорванную мятую купюру в десять долларов.
Отзвенел последний школьный звонок. Подходили к концу экзамены. В учительской уже никто не жаловался на безденежье. К нему привыкли. Не заводили разговоры и о поездках. Куда без денег ехать? Значит, и толковать об этом лишнее.
«Чего ты, Райка, считаешь, что из отпуска лучше раньше выйти? Потому что начальства ещё нет? – спрашивала у Раисы Маргарита. – Твоё счастье, что живёшь близко к гимназии, а попробовала бы ты поездить на работу в троллейбусе, в жару, – продолжала она. – Впереди стоит здоровила. Я ему говорю: „Опустите руку!“ Он меня не слышит. А я дышу его подмышкой. Всем, что там накопилось. А ты знаешь, сколько я за месяц денег проезжаю? Но и сэкономить, правда, тоже умею». И Марго рассказывает о своём опыте проезда. Она заходит в троллейбус и начинает в упор смотреть на кондуктора. Взгляд оценивается кондуктором в качестве проезда. К разговору присоединяется Инночка, учительница пения: «А я делаю по-другому, – доверительно начинает она. – Проскакиваю через переднюю дверь. Сажусь, достаю книгу и читаю. Кондуктор не смеет меня побеспокоить. Если и находится такой нахал, я показываю ему позавчерашний билетик. Или ещё вариант. Захожу в троллейбус и даю кондуктору двадцатку. Сдачи, чаще всего, нет. Я говорю: „У меня ещё есть десять копеек. Билетика не надо“. Срабатывает».
Перед отпуском даже дали зарплату за май и июнь. Раиса купила подержанную вязальную машину, нитки и начала вязать детские свитера. Одежда не раскупалась: то ли не сезон был, то ли причина – всеобщее безденежье. Рая ходила по базару с товаром и боялась встречи со своими учениками: уж слишком контрастна оказалась её летняя нынешняя роль с учительской работой. Особенно стыдно было стоять на улице, рядом с такими же торговками по нужде. Хоть в глаза прохожим не смотри. Алычу продавать, казалось, легче, и брали её охотнее.
Питались, в основном, тем, что было выращено на даче. Иногда Раиса бегала в лес за грибами, ходила на продовольственный склад, где вместо денег, как одинокой маме, ей выдавали продукты: белую пенящуюся кислую смесь, называемую завскладом сметаной. Изредка ходила пешком на речку. Через загазованные пыльные улицы, по жаре, но зато к воде и к относительному покою.
Катюша поступила по собеседованию в университет. Обошлось, как говорится, малой кровью: бутылкой коньяка, ведром вишни да литровой банкой малины председателю комиссии, чью дочь в гимназии Рая учила.
Учебный год начался как-то очень тяжело. Приходила домой с работы, что-то ела и ложилась отдохнуть. Но усталость не проходила. Она чувствовалась и по утрам.
Радовала Катюша. Она делилась с матерью первыми студенческими впечатлениями, рассказывая о сокурсниках и преподавателях.
Работа заменяла Рае многое. Она любила детей, её увлекали творческий процесс подготовки к урокам и их проведение. Но, как всегда, подрезали крылья безденежье, бытовая неустроенность. В раковине на кухне начал протекать кран. Сантехник из жека на просьбу прийти, починить, ответил: «Ты квартиру на меня перепиши, тогда и починю». Уже давно вышли из строя стиральная машина и телевизор. Квартирные долги погашались частями.
Зимой кому-то из учителей пришло письмо от Александры, бывшей учительницы начальных классов, уехавшей год назад на заработки. Она уволилась из гимназии неожиданно для всех. Жила одна, единственной радостью её были ученики, которым она отдавала все силы и время. И вдруг, никому ничего не говоря, уволилась и укатила в Италию. Теперь писала, что работает под Римом, в семье. Получает в десять раз больше, нажимая на кнопки у кого-то в доме. Так Саша убирала квартиру.
Раиса всё чаще задумывалась о том, что для неё уехать, как Александра, было бы единственным выходом из создавшейся жизненной ситуации. Но где взять денег на оформление заграничного паспорта? А на путёвку? В те времена женщины отправлялись на заработки в Италию, открывая туристические визы. Это стоило от пятисот до семисот долларов, и делалось всё очень быстро. Можно было обратиться в туристическую фирму для покупки «путёвки» и через неделю уже уехать. О том, что никто из подобных «туристических поездок» не возвращался, знали все, но кому-то этот бизнес был на руку.
Рая решилась на отъезд и стала искать знакомых, кто мог бы занять денег и встретить в Италии. Деньги одолжила под проценты родственница. Одна из подруг пообещала встретить и помочь устроиться в Милане. Катя к тому времени уже училась на втором курсе и была вполне самостоятельной.
Раиса уволилась из гимназии двенадцатого февраля, а семнадцатого утром уже проводила свой первый день в чужом городе, казавшимся ей другой планетой. Новые подруги сразу же дали ей две пары обуви от преставившейся недавно старушки и угостили шампанским.
Вечером Раиса приступила к своей новой работе, заключавшейся в уходе за старой парализованной синьорой.
Страница жизни перевернулась.
Долгие годы она проработает в Италии, но в снах всегда будет со своими учениками и коллегами, и ей будут сниться уроки, которые даёт.