Лето было не очень жарким, вечерами с залива Петра Великого нагоняло морской сырости, по утрам стояли прохладные туманы. Мы бегали, занимались, проходили боевую подготовку. Оттачивали своё огневое мастерство на стрельбище. Нас «окуривали» в палатках хлорпикриновыми шашками (слезоточивый газ), проверяя насколько быстро мы оденем противогаз после команды: «Газы!»
Иногда, шутки ради, а может и для проверки бдительности «мальки» кидали такие шашки и при маршбросках. Вот тут было тяжеловато. С полной боевой нагрузкой, да в противогазе, в горочку, «ай-вэй»!
Бегал, к слову, я тоже фигово, правда незадолго до призыва сам стал «наматывать» кроссы по разворотным автобусным кругам у дома в Москве. А если бы я не бегал? Ох-ох-ох. Но и тут мне доставалось, точнее нашим парням. Выработку командного духа никто не отменял и звучала команды: «Застава, кругом-бегом марш». И вся наша братия забегала назад за отстающего. Кто-то брал мой автомат, мне же давали снятый поясной ремень, и Славка Оглобов тянул «жертву» в эту растриклятую сопку под недовольное бурчание Сварного.
Может я был полноват? Смотрю сейчас на свою фотку… Дунь – упаду. Неспортивен? Да! Хотя, был на нашей учебной заставе парнишка – Рустем. Плотно сбитенький такой, самбист. Его тоже тянули. Значит дело не в спортивности!
Как-то в отряде был военно-спортивный праздник. Соревновались в стрельбах и марш-бросках на «шестёрочку». Перед выходом Камешков поставил всех по стойке смирно и прочёл небольшую лекцию.
– Товарищи курсанты, нынче появилось модное слово «мотивация». То есть надо что-то завоевать, к чему-то стремиться. Так вот, у меня к вам одна мотивация, если мы пробежим ниже третьего места, то ваши яйца будут в мыле! Всем ясно?
– Так точно, товарищ капитан! – с дрожью в голосе ответил строй курсантов.
– Не понял?! Ясно? – неудовлетворённый ответом, злился начальник заставы.
– Так точно, товарищ капитан! – теперь уже наш голос позвякивал металлом.
И мы побежали… Старшины смекнули быстро и всех (точнее трёх человек и меня в том числе) кто плохо бегал, вдали от проверяющих на дистанции отправили через кусты к условленному месту встречи перед финишем, чтобы количество совпадало на «ленточке».
Мы пришли первыми! Капитан был доволен, старшины тоже, ну а мы-то как!!!
Армейская жизнь вошла в своё русло, все подразделения были сформированы, занимались по плану, один день был похож на другой, как под копирку. И тут вдруг что-то сломалось. Погожим летним вечером, когда мы возвратились с занятий в казарму на крайней койке к выходу, в позе эмбриона, подтянув колени к груди, лежал стриженый парнишка.
«Что за чудо?» – шумел в недоумении личный состав. Хотели его растолкать, но дежурный по заставе сержант Гаврюшин запретил.
– Пусть проспится, отойдите от него!
Парни начали возмущаться, дескать, «мы тут несём службу, а кто-то спит, когда захочет!»
– Вы что, не видите, он пьяный «вдрыбадан»! Толку от него! – заступался сержант.
И, действительно, мысленно освободившись от запаха солдатского обмундирования мы учуяли стойкий запах винных паров.
Парнишка повернулся на другой бок, при этом что-то промямлив не слушающимся языком, приоткрыл глаза, равнодушно посмотрел на толпу удивлённых вояк и опять сладко заснул.
– Пополнение! – тяжело вздохнул старшина Бурлаковский, увидев сие творение и начал с пристрастием расспрашивать Серёгу о новобранце.
– Он из Владика, почти что местный, не хотел в армию идти, вот загребли и почему-то в погранвойска, к нам.
– А чего кэп? – поинтересовался Бурлик мнением Камешкова.
– А, ничего, навязали в приказном, вот и занимаемся. Привезли, а он лыка не вяжет, всех матом кроет, сам – «дрищ», а руками машет – возмущался Гаврюшин.
– Сказали – «не трогать»! Вот и не трогаем. Похоже, сын какой-нибудь «шишки» из города. Так бы мы его быстро в чувства привели! – докладывал сержант.
– Ладно, завтра разберёмся! Застава, строится на ужин! – скомандовал старшина.
В столовой было о чём поговорить. Все завидовали этому «бедовому» солдату, не подозревая, что фамилия «горе-бойца» будет под стать характеру и обстоятельствам его появления у нас.
– Нормально, да? Набухался, уже призыв прошёл, а его только притащили. Блин, везёт же, я ещё столько же мог в Москве гулять! – завидовал «бухарику» Серёга Доброхотов.
– А может, «тупил» до последнего. Слышь, Костян, тебя переплюнул! – добродушно смеялся Вовка Шигов, адресуя послание своему земляку Мурзикову.
– Ага, завтра проснётся и по полной будут «вздрючивать». Сразу – «залётчик»! – ехидничал Саня Королёв.
Как ни странно, назавтра никто новичка сильно не «дрючил». Состояние «молодого» было явно подавленным. Даже раздавленным. Он ничего не хотел делать, а если и делал, то на лице была гримаса опустошённости и отречённости одновременно, какое бывает только у наркоманов.
Мы выяснили, что он из Владивостока и что его мама, водившая дружбу с «сильными» людьми во Владивостоке, заколебалась смотреть на «выкрутасы» сынка и сама отправила его в армию, но от любви – поближе к дому. Фамилия у паренька была «закачаешься» – Бедоносов!
После таких новостей приуныл даже инструктор Старобуков:
– Ох и хлебнём мы с ним!
Так и случилось. Когда в учебном полку был организован полевой выход, на одном из привалов мы недосчитались этого «вояки». Тут же была создана тревожная группа с задачей прочесать окрестности. Ещё бы, автомат с магазинами находился при нём!
Камешков был белее снега, не приказывал, а цедил каждое слово сквозь зубы (такое происшествие и на его заставе!). Появись Бедоносов сейчас перед ним, он возможно бы его повесил за причинное место на первом же суку. К счастью, искали «беглеца» недолго, хоть отправленные на прочёсывание местности и к станции Поморская-1 наряды вернулись ни с чем. Горе-вояку обнаружили в самой части, он сидел в водосточной бетонной трубе, плача и не понимая, что делать дальше. До чего же доводит мальчиков материнская любовь!
И поехал парнишка на остров Русский
Бегали «трёшки» и «километры» мы часто. Ещё чаще выходили на стрельбища. Всё же пограничные войска находятся в постоянной боевой готовности и от меткости твоей стрельбы зависят миллионы жизней Родины.
Стреляли мы неплохо, а вот в «атаки» бегали с трудом. Это в фильмах всё просто – поднялся, побежал с патриотическим порывом, стреляя по врагам. Р-раз и победа!
Когда на полевом выходе Камешков скомандовал: «Застава, в атаку, вперёд!», – я подскочил с автоматом именно с такими мыслями. Ну, буквально первые три метра. Потом съехала каска на глаза, несмотря на туго затянутый ремень, подсумок с магазинами сместился по нему на причинное место и размашисто долбал меня туда отяжелённый весом патронов. Атака наша шла по направлению на противоположную сопку. И чтоб добраться до её вершины необходимо было преодолеть ложбину шириной примерно метров двести.
Кабы эти двести метров были покрыты асфальтом или притоптаны ногами, мы одержали бы тогда безусловную, сокрушительную победу! А тогда наше дружное «Ура!» захлебнулось на первой десятке метров от тяжелейшего дыхания. Воздух, пропитанный морской солёной водой, уже булькал у нас в лёгких.
Враг был коварен, он сбивал нас с ног травой в человеческий рост, невидимыми огромными кочками. Мы падали, поднимались, поправляли амуницию, чертыхались, стреляя холостыми из автоматов. И это всё происходило при ясной погоде, при отсутствии свиста пуль, колючей проволоки заграждения, миномётных и артиллерийских разрывов, пулемётных очередей из огневых точек! (Как наши деды победили в далёкой страшной войне, ума не приложу!)
Худющий Шарофей, на котором болталась вся амуниция, со съехавшей набекрень каской, поднимал своего дружбана – плотненького Саню Чернова, упавшего пластом за кочкой:
– Черныш, ты чего там увидел, лягуху? Она по нам «газанула» хоть? – подкалывал он товарища.
Камешков смотрел наши «мудовые рыдания», сравнивая свой боевой опыт и эту пантомиму «застава во время атаки». Он выдохнул, понимая, что даже если будет гонять нас до «синевы», мы не сможем «атаковать» как там, на войне.
«Пограничник должен уметь стрелять как ковбой и бегать, как его лошадь!» – эту фразу нам говорили каждый день. Стрелять мы научились, бегать – тоже. Но пересекать местность в атаке как бронетранспортёр – этого нам было не дано!
«Прекратить атаку! Застава, строиться!» – скомандовал начальник, глядя на дистрофичные попытки «жертв» всё же достигнуть хотя бы подножия сопки. Застава построилась в колонну и зашагала в казарму. Старшины – Бурлик со Старым были очень недовольны и после этого выхода «вздрючили» командиров отделений, которые, в свою очередь, провели политико-воспитательно-физкультурную беседу с нами. Мы пробежали в резиновых ОЗК (общевойсковой защитный комплект) с противогазами «трёшечку» на стадионе, прошлись пару раз по полосе препятствий, на том воспитание закончилось. Вряд ли у нас прибавилось умение атаковать на пересечённой местности. А как казалось просто пробежать двести метров по травке, глядя на них с высоты той сопки!
Но нас обучали не только ведению боевых действий, но и профессиональным навыкам. Мы изучали наш фонарик вдоль и поперёк под руководством инструктора Старобукова на учебном посту технического наблюдения (ПТН). Здание его вместе с пристроенным классом находилось на побережье вдали от родной казармы. Ходили мы туда с удовольствием. Удалённость от «установого» помещения заставы предполагало некую вольность и расслабленность. Не надо было отдавать честь каждые полторы минуты при появлении «мальков» и офицеров. Можно было присесть «не спросясь» комотделения на травку рядом с помещением, поболтать с сослуживцами. При обучении в классе наблюдалась даже школьная вольница: хохот, гвалт, другие звуки молодого организма и даже полусон с открытыми глазами.
Лекции были занятными, если бы не ранний подъём, да физнагрузка. Прохладное, неотапливаемое в летнее время помещение не предполагало засыпания. Но занятия после обеда и пригревающее через окошки солнышко делали своё дело. Мой конспект (который надо было вести обязательно) в некоторых абзацах часто заканчивался «линией смерти», похожую на кардиограмму затухающего сердцебиения больного. За ней ручка выпадала из расслабленной кисти, глаза закрывались и подбородок сваливался на грудь.
Немедленно от Старого следовала команда «встать». Но и она иногда не помогала. Спать продолжали и стоя, очухиваясь уже при падении на пол. Как только старшина замечал массовое поражение личного состава вражеским сном, застава принимала упор лёжа и начинала отжиматься. И это помогало! Сонливость резко исчезала… минут на пятнадцать, до следующего теплового солнечного наката.
Спать не хотелось, лишь когда инструктор рассказывал занимательные истории из своей курсантской жизни. Они были смешные, приправленные армейским матерком. Он был курсантом полтора года назад, а нам казалось, что по времени нас разделяет целая эпоха, настолько трудным и насыщенным для молодых солдат был здесь каждый день. Старый и Бурлик уже видели дембель в конце тоннеля воинской службы, именно поэтому и относились к нам снисходительно (ещё чуток и «гражданка»).
– Зеркало прожектора при техническом обслуживании следует протирать мягкой тряпкой, ветошью предварительно намочив её специальным меловым раствором или спиртом. Протираем от центра к внешнему диаметру – вёл лекцию старшина.
При слове «спирт» спящие – «да проснулися», дремлющие взбудоражились, а бодрствовавшие загалтели.
– А какой спирт? – не поднимаю руки спросил Саня Королёв – питьевой или технический?
– Чернов встал! – Саня, улыбаясь, поднялся по команде старшины, – Спирт этиловый, но выдаётся он исключительно для технического обслуживания!
Застава загудела, предвкушая, как оный спирт, попадёт в руки начальников прожекторных станций, то есть нас. И как мы будем его усиленно тратить на «протирку» зеркал, внутренних.
– Так, застава, принимаем упор лёжа – отреагировал на нарушение дисциплины Старый – жмёмся двадцать раз!
– И раз, и два, и три … – отсчитывал незлобливо старшина. – Закончили! Садимся за парты.
Королёв, опасаясь новых санкций, теперь дисциплинированно тянул руку, чтобы спросить.
– Слушаю, Королёв? – отреагировал на его жест «учитель».
– А сколько спирта выделяется на один прожектор? – сказал Саня и сразу же заржал, как будто он уже хлебанул кружечку технической жидкости и ему стало тепло-весело.
– Не волнуйся, курсант, спирт выделяют только офицерам и сверхсрочникам, под наблюдением которых ты и будешь драить зеркало. Так что до тебя «не доедет», только подышать им и сможешь. А скорее всего, дадут тебе ведро с водой и мелом. Вот его и будешь потреблять! Для зубов – полезно!
Тут уже вся застава начала гоготать вместе со Старым, не опасаясь новых отжиманий
Чего солдат ждал больше всего? Что ему было в радость? Медаль? Увольнение? Похвала командира? Звонок по «межгороду» домой! (И такая возможность в учебке была, соединяли прям в кабинете начальника заставы, но только по причине экстренных ситуаций). Нет. Радостью для него было письмо из дома! Оно было как-то теплее, роднее, интимнее. Даже несмотря на то, что проходило проверку цензурой.
– Лёвушкин, тебе письмо! – уведомил меня дежурный по заставе «малёк» Синюшкин, раздавая парням почту. Иди, у начальника заставы оно, в кабинете.
Я очень удивился такому вручению личной почты, даже насторожился, не случилось ли чего дома неладного? За этим и постучался в кабинет.
– Разрешите, товарищ капитан? – приоткрыв дверь, обратился я к Камешкову.
– А-а-а, Лёвушкин, – снисходительно признал меня он, помахивая конвертом, уклеенным марками, в руке.
– Кто у тебя заграницей? – начал раскручивать шпионское дело капитан.
– Как кто? – удивился я. Папа, мама, сестра вот сейчас туда поехала. Я же в анкете всё указывал, да и страна-то дружественная, из соцлагеря – Социалистическая Республика Вьетнам!
– Понятно… – протянул он, – ну и чего пишут, – огорчившись, что не вывел на «чистую воду» вражеского «шпиёна», поинтересовался начальник для проформы.
– Так ещё не знаю, письмо у вас! – намекнул я.
– Ах, ну да, – будто бы забыв произнёс он. – Вот, держи! Только учти, там пакистанские марки стоят, лишнего не пиши! – застрожил Камешков.
– Есть, товарищ капитан! Разрешите идти? – мне не терпелось прочитать новости оттуда, да ещё почувствовал кончиками пальцев, что в письме есть фотографии!
– Иди, – грустно выдохнул капитан.
Я пулей выскочил из кабинета и торопливо раскрыл конверт. Он был уже явно прочитан и не раз (цензурой и начальником), но всё же это меня не расстроило, только возмутило «зачем спрашивать, если всё читал?»
Присев на кровать, представив, какой путь совершил этот конверт, прежде чем попасть в мои руки, начал я «смаковать» родной филигранный папин почерк, да рассматривать фотографии, на которые слетелось немало «охотников» с заставы полюбопытствовать. Тепло, даже чужое, ласкает сердце солдата!
Папа писал, что у них всё в порядке, жара и влажность стоит тропическая. Завод, где он инженер, строится, мама рядом, работает в посольском магазине. Что сестрёнке моей там очень нравится, много фруктов, дискотеки, бассейн. Ездили купаться на океан, который у них и у меня один, Тихий. Что дефицитной импортной техники там – завались, несмотря на «социалистический выбор» и купить её можно легко, не стоя в очереди, без всяких «берёзовских» бонов и чеков. И, единственное, что переносится плохо, это вышеупомянутая жара и влажность. Сокрушались, что не смогли приехать на принятие присяги (далеко, да и занятость на объекте в дружеской стране – высокая), но очень меня любят и ждут рассказов об армейской службе.
С фотографии на меня смотрели счастливые родители в окружении цветов и тропической зелени. На другой фотке загорелая сестрёнка стояла посреди ананасов, растущих из каких-то листьев. Вот чему я изумился, считая, что это плод растёт на пальмах, так же как бананы. (Всему виной детские мультфильмы, где подобный образ очень культивировался – пальмы с ананасами).
Парни тоже заценили фотки. Выведав, кто на них, проявили симпатию к моей сестре, попутно задавая вопросы о её «семейном положении».
– Да не замужем она, не замужем! – отвечал я любопытным.
И тут сразу посваталось ползаставы. Ох уж эти «жанихи»!
До следующих писем оставалась ещё неделя. Осознавая это было легче дышать, и уже хотелось её, следующей недели, вот этого самого момента вручения. Тоненькая ниточка связи с «той жизнью» не обрывалась. Огорчало лишь, что девчонки, к которым я испытывал нежную симпатию и коротал последние деньки перед службой, не писали. Ах, какие поэтические формы отправлял я дамам сердца (Пушкин – мальчишка по сравнению со мной)!
Ответы приходили, но не от них и не мне. Некоторым и по нескольку раз за неделю! Так что в ряду «мандастрадальцев» по-Камешкову я замечен не был. А так хотелось!
Приходили и посылки. Ну, тут уж помимо «сопроводительного письма», был праздник живота. Делились вкусностями начиная от каптёрки (где выдавались посылки, вскрываемые старшиной при твоём присутствии в поисках «запрещёнки») и до самой койки, попутно угощая всех земляков, а особливо, своё отделение и его командира. На счёт подобных угощений не было у нас в подразделении разногласий и «припоминалок», что кто-то кому-то чего-то не дал. Можно сказать, что посылки поступали на всю заставу. И каких только вкусностей я не отведал, вряд ли в Москве такое найдёшь!
«Застава, подъём, тревога!» – зазвенел в ночи голос дежурного. Курсанты откинули одеяла, второпях начали одеваться (а так ведь сладко спалось). Старшины встали, видимо, заранее и подгоняли солдат и командиров отделений.
Прозвучала команда «Строится». Из кабинета вышел Камешков и осмотрел строй «сонных мух».
– Дежурный, открывай «оружейку». Застава, получить оружие! – отдал он приказ.
Мы начали по очереди заходить туда и брать из пирамиды свои, записанные по номерам в «военнике», автоматы.
– Старшина, бери три цинка с патронами и один для ПКС, – уточнил капитан количество боеприпасов. Да, один цинк «трассеров» ещё. Застава, выдвигаемся на стрельбище!
«Ага, вот для чего всеобщий шухер. Ночные стрельбы. Интересно!» – подумал я.
В марш-броске до стрельбища главное было не упасть, и не уткнутся в спину впереди идущего. Путь до места избрали короткий, всего километра полтора, а не до побережья и в сопку раза в два длиннее. Быстрым шагом, а не бегом передвигалась наша колонна. Идти было легко, исключая тех, кто тащил дополнительно цинки и пулемёт.
На стрельбище снаряжали магазины трассерами через два обычных патрона. Отличить их было просто, у трассеров пуля окаймлялась красной полоской у наконечника.
– Застава, к бою! – скомандовал Камешков, когда первая партия выполняющих стрельбы подошла к огневому рубежу. Народ залёг на подготовленных позициях.
– Застава, огонь!
«Огонь! Хм, интересно и куда стрелять? Не видно ни черта!» Мишени еле подсвечивались. Над техническим здание стрельбища ярко горел прожектор, что ухудшало видимость цели до нельзя. В общем палили по наитию, «в молоко». Правда, зрелище было красивое. Ночное небо расцвело красными, летящими вдаль мухами. Справа гулко забахал ПКС мухами покрупнее.
«Двадцать два, двадцать два» – отсчитывал я про себя короткие очереди, в паузе между цифрами отпуская курок, как нас учил старшина, чтоб не расстрелять весь магазин за одно нажатие, вдыхая ночной влажный морской воздух, пропитанный пороховым сладковатым дымком.
Когда патроны иссякли, поступила команда «закончить стрельбу, встать, разрядить оружие». Группа, проводившая стрельбы, встала с земли, отстегнула магазины, и подняв автоматы под углом сорок пять градусов, дружно передёрнула затворы. Все нажали на спусковые крючки. Автоматы клацнули, не произведя выстрела. Это означало, что патронов в патроннике нет и безопасность при стрельбе соблюдена.
Результаты ночной стрельбы были плачевными. Немногим удалось попасть по мишеням. Но задача такого упражнения заключалась не в меткости, а в самом факте «ночного ведения боя», чтобы подобное не стало неожиданностью для боевой единицы – солдата.
«А сейчас, спатеньки!» – думал так каждый построившись в колонну, чтобы отправится в казарму и в этот момент досталось Вовке Шигову.
– .лять, – только и успел обматериться Вовка. Герка Александров, закидывая в темноте автомат за спину случайно саданул ему мушкой по брови. Кровища хлестанула из Вовкиной раны. Дежурившая на стрельбище медицинская «буханка» (автомобиль УАЗ-469) с красным крестом на борту живо увезла его в санчасть.
Камешков негодовал, отчитывая курсанта. Гера стоял насупившийся, чувствуя за собой вину, хотя это была обыкновенная случайность.
Вовка явился в казарму чуть позже нашего прихода. Ему наложили швы, налепили пластырь и замотали полголовы бинтом. Сразу посыпались шуточки про «одноглазого Джо», про то, что «шрамы мужчину украшают». Лишь Гера, грустно усмехаясь, переживал рану друга внутри себя, он вообще был самоедом и никого не пускал к себе в душу.