– Здравствуйте, я от вашего приятеля. Надеюсь, он успел рассказать обо мне?
– Конечно. Чем смогу – помогу. Эдик сказал, что вам нужны кольца для молодожёнов?
– Да, – но я хочу, чтобы они выглядели неординарно, оригинально – это будет моим подарком к их свадьбе. Ведь о вас, как о мастере, ходят легенды…
– Разумеется, сделаю так, как вы захотите. Вот рекламный проспект с моими готовыми изделиями, но там есть и эскизы, по которым вы тоже можете заказывать. Пожалуйста, присядьте за столик.
Наблюдая за тем, как посетительница перелистывает страницы его каталога, Яков вдруг поймал себя на том, что если повезёт, он совсем скоро сумеет избавиться от ненужной занозы, так бередившую его нервы. Что, если спросить покупательницу об этом прямо сейчас?
– Я могу вам уже предложить одну уникальную работу, которая выполнена не мной, а неизвестным, но замечательным мастером – старинный перстень с печаткой, правда, большого размера. Но это вполне поправимо, я сумею подогнать его под нужный размер. Вопрос в том, понравится ли вам? – достал он изделие из сейфа и положил перед ней.
Яша стоял, но если бы он вёл разговор сидя, то увидел, как резко изменилось лицо женщины, после того как она взяла в руки кольцо и очень низко склонила над ним голову.
Это была Нюся. Та самая, которая столько пережила в день своего отъезда из страны. Но судьба приготовила ей и другие сюрпризы. После случившегося, муж попал в психиатрическое отделение больницы, где позже ему диагностировали и другую, неизлечимую болезнь. Скоро он ушёл из жизни в один год с её мамой. Пришлось одной тянуть двоих детей, работать санитаркой, и сдавать трудные экзамены по своей основной профессии врача. Ребята подросли, а она, подтвердив специализацию терапевта, получила работу в муниципальном госпитале. Замуж больше не вышла, но жизнь наладилась: купила машину, дом, выучила детей. А сейчас и Юлик собрался жениться. Он стал полной копией папы – таким же высоким, крепким, красивым парнем…
Увидев перстень, Нюся сразу опознала его по внутренней зарубке – инициалам, сделанным ещё первым носителем. И тут же захотела спросить: «Откуда он у вас?!» Но испугалась своего вопроса, подумав, что может не только выдать своё волнение голосом. Ведь если ювелир узнает её отношение к кольцу, он может по разным причинам не захотеть продать его… Поэтому, слегка отодвинувшись от стола, упираясь руками в колени, как бы оценивая будущую покупку, медленно произнесла:
– Я беру перстень… Мне нравится работа… Оригинальна и надпись на печатке… Сыну моему подойдёт, а для его невесты я выбрала вот это изделие по вашему каталогу, указала она пальцем… Номера их колец записаны на обратной стороне моей визитки.
Положив покупки в красивый, яркий пакет, хозяин и сам светился от пришедшего к нему счастья: гостья оплатила всё не торгуясь. И теперь он парил возле неё, провожая к выходу. Уже, открыв дверь, Яков со словами прощания и благодарности задал давно волновавший его вопрос:
– Я понял, что кроме английского, вы владеете и ивритом. Что же выгравировано на печатке?
– Мудрая мысль из «Книги псалмов» царя Давида, глубоко вздохнув, но с чувством собственного достоинства, ответила женщина:
– Да воздастся каждому по делам его…
– Брызги шампанского, самые настоящие брызги, – радостно закричала Ниночка, наблюдая как папа наливает ей немного вина в прозрачный фужер. А оно пенилось и искрилось, пытаясь вырваться наружу. За другими праздничными столами одной из школ города так же бурлило веселье выпускников. Сегодня им вручили аттестаты, а о зрелости они ещё только догадывались… Это была их ночь, весёлая и яркая. С грустинкой скорого расставания, но и трепетного ожидания вступления в новую жизнь.
Рядом со своими чадами сидели родители и не могли наглядеться на них.
– Ананасы в шампанском, – громко произнёс, пришедшие в голову знакомые строчки, Ниночкин папа. Дальше не помню, посмотрел он на жену.
– Это Игорь Северянин, – уточнила она. – А вот ты, грамотей, сколько раз ездил в Киев, так ни разу не привёз их попробовать.
– Достану! – сразу отреагировал он, – как только поедем с Ниночкой поступать.
Продолжал шуметь выпускной вечер, и в наступившую ночь ребята танцевали под магнитофон, прыгали и дурачились. На столах ещё было много закусок, но есть уже никому не хотелось. Начинались застольные беседы в ожидании рассвета.
– Петрович, – подошёл к учителю труда директор школы, – не пора ли навестить твоё хозяйство?
– Давно жду команды! – поднялся высокий и крупный Иван Петрович, – поддерживая рукой широкий зелёный галстук.
Они зашли в слесарную мастерскую, где её хозяин достал из шкафчика заранее припасённую бутылку «Столичной», несколько бутербродов с сыром и два стаканчика из тёмно-зелёного стекла. Это был его любимый цвет ещё со времён армейской службы. Когда появилась возможность после выхода в отставку купить машину, то и «Запорожец» он приобрёл с защитным оттенком. Ученики прозвали учителя «Пограничник» и побаивались резких суждений ментора, а коллеги не любили за обычно приказной тон разговора в общении с ними.
С директором, таким же отставником, они встречались часто, дружили семьями, и любили сойтись за хмельной чаркой.
– Ну что, – встал Петрович, – уже двадцать второе июня, давай помянем наших ребят…
– Садись, капитан, – не настоялся за сегодня? – махнул рукой директор.
Они выпили, разлили ещё по одной, но говорить им не хотелось. И так давно всё знали друг о друге: и эпизоды фронтовой жизни, и истории полученных ими боевых наград, и все семейные новости… А сейчас была горечь во рту от выпитой водки, да желание поскорее дождаться утра, за которым маячил долгожданный отпуск.
В коридоре послышался шум шагов и громкие голоса.
– Это наш физик в радиорубку пошёл, – определил директор, – кстати, как он тебе?
– Да кто знает, не первый год у нас работает, а понять его не могу. И на уроках у него бывал, когда по обмену опытом друг к другу ходили – понравились, чего там говорить, толковый парень. Ребята его любят, сам знаешь. И всё же, помнишь, зацепил я на профсоюзном собрании Якова Михалыча, попросил высказаться в отношении агрессивных действий Израиля. Ответил, но как?..
– Отношусь к нему, как все советские люди.
И всё. Хитрые они, евреи, сами себе на уме…
– Вот и я о том же подумал, Петрович. Вчера звонил Бережной. Просит для дочки своего друга часы физики на следующий год, как будто не знает, чем мы располагаем. Пока у нас нет, говорю, а он:
– Полставки наскреби, и давай жить дружно…
Ну, и что я должен делать, идти против заведующего РОНО? Яков этот Михалыч пять лет у нас отработал, но и я его пока раскусить не могу. Кабинет – один из лучших в районе, ребята наши на техническом смотре второе место по области взяли. Он то и помог им что-то особенное сварганить. Наставлял я нашу Авдотьевну:
– Вы, как завуч, должны больше внимания уделять нашему молодому специалисту. Чтобы и поурочные планы на уровне были, и лабораторные вовремя проводились… У каждого из нас за плечами не менее пятнадцати лет педстажа. Уделила, как же! Слышал на педсовете её отчёт?
– Замечательно поработал в этом учебном году наш физик, Яков Михайлович Перельмутер.
В небольшой подсобке на первом этаже школы, в самом конце коридора, находилась радиорубка. На столе, рядом с магнитофоном «Днепр», стояли микрофон и другая аппаратура для школьного радиовещания. Всем этим заведовал старшеклассник Дима Мельник, который во время больших перемен вёл передачу «Новости нашей жизни». Но сегодня он, уже выпускник, танцевал вместе со всеми. Сюда и зашли физик со своим спутником.
– Яш, – поставь что-нибудь приятное, для души, а то эти «буги» с «твистами» меня уже достали, – попросил старый приятель и однокашник по университету, Володя.
– «Чай вдвоём» подойдёт? – заправил новую бобину Яков, а теперь давай кой чего попробуем, – достал он из своего «дипломата» бутылку коньяка. Сейчас по чуть-чуть, а вечером посидим у меня дома.
Володя взял бутылку, которая по горлышко утонула в его большой ладони. Парень из глухого села, работящий и башковитый, в свои неполные тридцать лет стал старшим инспектором РОНО. Он любил приезжать в эту школу, особенно на выпускные вечера, где можно было отдохнуть и вволю наговориться со своим университетским другом.
– За тебя, Яша, – сделал он глоток из горлышка, – за твои успехи. Сегодня я вручил грамоту вашей биологине, но попала она не по тому адресу. Поручили мне подготовить сводный список к награждению по итогам года. Прихожу на утверждение к шефу, а он просмотрел его и говорит:
– Что же ты, Владимир Семёнович, всех своих приятелей сюда не занёс? Или я не знаю твоего дружка Перельмутера…
– Так его не только за работу, но и за выставку технического творчества представили, вот список…
– Не надо, – отвечает, – и без тебя знаю, что заслужил. Но что скажут его коллеги – свой своего награждает? Мне эта кумовщина ни к чему. Вот, взял он список учителей вашей школы, впиши вместо него зав. кабинетом биологии, и давай жить дружно…
– Яков Михайлович, – постучали в дверь, – и голос Лены Воронюк сообщил:
– Вас просили выключить музыку, там сейчас все петь собираются.
– Вот это по мне, – обрадовался Володя, – идём, Яшка, споём вместе со всеми!
Они вернулись за уже преобразившийся стол, потому что увидели подносы со «сладким», а в глубоких тарелках красовалась черешня. Скоро её косточки полетели навстречу друг другу из самодельных салфетных трубочек.
Первыми запели родители. Папа Игоря Яблонского, всегда выступавший на всех собраниях, затянул «День Победы». Потом пели «Черемшину», «Калинку», другие песни. Все они звучали по-разному: одни весело и бодро, другие, поддерживаемые только несколькими голосами, обрывались на середине.
Когда этот импровизированный хор распелся, кто-то затянул песню, знакомую и любимую всеми в зале. Может поэтому весь зал с удовольствием поддержал её, слаженно и красиво. Но исполняли её особенно громко, не жалея голосовых связок:
– Розпрягайтэ хло-о-пци коней, та лягайтэ спо-о-чивать…
И такая торжественная мощь звучала в этой украинской песне, что, казалось, объединила она в себе не только эти простые и незамысловатые слова с мелодией, но и души поющих…
– Давай выйдем во двор, покурим, а то слишком душно здесь, – предложил Якову приятель.
Они спустились по ступенькам на прохладный асфальт большого двора под звёздным небом. Ярко светил ночной фонарь. Володя достал пачку «Шипки». Слишком резко вытянув сигарету, случайно поломал её. Закурил вторую и сделал несколько глубоких затяжек. По его напряжённому лицу было видно, что он что-то хочет сказать.
– Теперь ты понимаешь за что я люблю бывать у вас на выпускных вечерах? – прозвучал его вопрос. Я ведь не просто люблю петь. Нет. Это нечто другое… Понимаешь, я чувствую себя совсем по-иному, когда люди поют вместе. И я с ними, со всеми… Я ощущаю… почти физически… близость со своим народом… Поверь, это не пустые слова, а какая-то радость единения… Когда общий порыв… Когда у тебя просто дух захватывает… Жаль, что тебе этого никогда не понять…
Яша молчал. Не раз ему приходилось становиться заложником своей фамилии, переживать и страдать из-за этого. Он уже давно не верил в «светлое будущее», к которому все народы его страны идут плечом к плечу. Но он жил в этой среде и был так воспитан, что не мог даже представить себя изгоем, не мог поверить, что окажется лишним… И об этом ему сказал не кто-нибудь, а его друг… Сегодня он впервые почувствовал себя… чужим, чужим среди своих?..
Прошло несколько дней. Яша получил отпускные и вернулся из школы в приподнятом настроении. В их школу позвонили из отдела по туризму Облсовпрофа и сообщили, что у них можно купить горящую путёвку в Болгарию. Только оформить все документы надо было срочно, не откладывая на завтра, и директор предложил это сделать ему.
На письменном столе в своей комнате, рядом со свежей «Литературной» и «Известиями», он увидел незнакомый конверт, адресованный его родителям.
– Мама, – позвал он, – ты положила мне свежую почту, но тут есть письмо вам.
– И тебе, сынок, тоже, – вошла она в комнату. Это вызов из Израиля от Лины.
Яшина сестра уже несколько лет жила там с мужем и дочерью. Все эти годы в письмах звала своих родных приехать к ним. Она очень скучала, и надеялась на скорую встречу. Мать с отцом давно были готовы к выезду, но как только заводили разговор на эту тему, сын начинал нервничать и замыкался в себе.
Сейчас он тоже сидел, уставившись глазами в большой книжный шкаф. Мама повернулась, чтобы выйти, но неожиданно услышала:
– Мы уедем… я хочу уехать. Давай подождём папу с работы и вместе с ним всё обсудим.
– Извините, – позвонил он своему шефу спустя несколько минут, – мои планы изменились. Пожалуйста, предложите путёвку кому-нибудь другому.
Запах вкусной еды, детский смех, а теперь и хлопнувшая рядом бутылка шипучего вина – всё это уже было в Израиле. Второй Новый год, но теперь по еврейскому календарю – Рош ха-шана, Яков отмечал в мошаве[1] у своих родственников. Во дворе их одноэтажного дома был накрыт праздничный стол. Гостей было немного, но, несмотря на большую разницу в возрасте, все, от мала – до велика, были очень веселы. Они держались свободно, смеялись и говорили одновременно…
Яше налили вина, и оно ударило ему в нос острым мускатным ароматом. Брызги, настоящие брызги шампанского, вспомнил он свою бывшую ученицу Ниночку. Сделав несколько глотков, почувствовал, как спадает его напряжение от новой обстановки в гостях и прошедшего дня. Не часто приходилось ему расслабляться за прошедший год. Учёба в ульпане[2], а теперь и на курсах программистов, отнимала всё свободное время.
И, напротив, через дорогу, и по всей улице, и дальше – на соседнем холме, веселились в каждом дворе этого посёлка. Яков сначала не понял, почему все за столом, вдруг, встали. Он сидел на самом краю стола, а когда поднялся, почувствовал детскую ладошку, обхватившую его пальцы – рядом все держались за руки.
Их подняла песня, которая уже летела над всеми домами. Однажды он слышал её, ещё студентом, в одной компании. Она была записана на плёнке, которую проиграли тогда очень тихо. Боялись, чтобы не услышали соседи…
Но сейчас он почувствовал, как эта песня своим звучанием заполняет всё свободное пространство вокруг него:
– Ло-мир алэ ынэй-ным, ынэй-ным… (Давайте все вместе, вместе…)
Только эти слова он знал в переводе с идиша на русский. Но теперь он пел их вместе со всеми, высоко подняв голову, потому что ему казалось, что песня уходит в небо. А оттуда, получив благословение, через небосвод опускается за горизонт, где её подхватывают всё новые и новые люди. И она наполняет их сердца таким же человеческим теплом и радостью, как и его, а также пониманием того, что все они один народ, который должен быть вместе:
– Ло-мир алэ ынэй-ным, ынэй-ным…
Праздник продолжался. Звучали самые разные песни. И солисты из многих дворов уже поддерживались хором разных голосов всего селения. А на скольких языках их пели: иврите и румынском, польском и идиш, русском… Но больше всего удивило то, что многие знакомые русские песни пели на иврите: «Полюшко-поле», «Катюшу»…
Сестра Лина рассказала ему, что эта традиция идёт от теххалуцим (поселенцев), которые привезли с собой любимые мелодии, но сочинили к ним новые слова.
Яша был растроган и праздником, и теми чувствами, которые нахлынули на него – он ощутил свою сопричастность ко всему, что происходило вокруг. Это была та встряска, которая ещё раз убедила его в правильности своего нового жизненного выбора. Вспомнились и Володины слова, засевшие в памяти:
– Жаль, что тебе никогда не понять этого…
Теперь он в полной мере ощутил то, что испытывал его друг…
А ещё он думал о песнях, которые не только отражают душу своей страны, но своими мелодиями способны объединять людей, делать их счастливыми… Какая в них чувствуется сила и красота! Быть может та самая, которая призвана спасти мир…
Гриша уже более часа ворочался на диване, но сон не шёл, а в полудрёме каждый шорох раздражал его. Услыхав скрип входной двери, он прислушался и, пока вошедшие в прихожую снимали обувь, в комнату просочился запах еды из коридора – соседи готовили ужин.
– Кажется, папа спит, не шуми, – попросила жена дочку в прихожей.
Пряный аромат не подействовал на него и, повернувшись на бок, лицом к стенке, он только сильнее сжал глаза, натянув плед на свою голову. К холодильнику Гриша уже давно подходил только по надобности, зная, что без еды головной боли ему не избежать… После целого дня учёбы на курсах языка он, вернувшись домой, сразу плюхался на своё мягкое, удобное ложе, чтобы расслабиться и придти в себя. Это состояние пришло к нему недавно, сменив прежнюю, обычную для него бодрость.
Уже второй год эта семья, как и многие эмигранты, жила в Нью-Йорке. Родственники, ко дню приезда сняли им квартиру, а каждое утро начиналось для них с класса английского в одной из специализированных школ города. Дочь и жена Гриши изучали язык ещё там, в Союзе, и теперь он словно побежал к ним: они стали общаться с соседями по дому, уже понимали телепередачи для детей… Нашли подсобную работу в супермаркете, и перешли на более высокий уровень обучения во вторую смену.
А у него всё никак не получалось, хотя читать стал хорошо, выучил много слов, но стоило ему заговорить – сразу возникал общий смех в группе, как во время клоунады в цирке… И всё же он решил подыскать работу и себе. Теперь всё свободное время уходило у него на поездки в метро, автобусах, общение со служащими офисов, заполнение анкет…
Правда, к американцам не совался, ездил наниматься только к «русским». Но и там, после нескольких вопросов, ему всегда говорили:
– Подучите язык и приезжайте в следующий раз, нам нужен человек с разговорным английским…
Однажды Гриша не выдержал, и на подобный отказ спросил:
– Вы ищете человека для уборки по ночам. Кроме пылесоса, тряпок, вёдер с водой кому ещё нужен мой язык?
Хозяин большого магазина, куда он пришёл устраиваться, внимательно посмотрел на него и парировал:
– Какими будут ваши действия на случай пожара или, скажем, попытки ограбления?..
– Позвоню в полицию.
– Замечательно! И что вы им скажете, когда от вас потребуют объяснений?
Кроме слов «файер» и «робер» – пожар и вор, ничего в голову ему не пришло. Больше подобных вопросов Гриша не задавал. Несколько дней вечерами листал самоучитель и словарь, а когда составил подходящие фразы, прочитал их своим домашним. Они догадались о чём идёт речь, но…
– Без хорошего произношения тебе не обойтись, – посоветовала дочь, – тебя могут не так понять. Запомни правильное звучание слов, и не надо спешить…
Не спешить он не мог, но время, казалось, застыло для него. По воскресеньям Гриша читал десятки объявлений в газетах, выбирая новый объект посещения на каждый день недели. Уже несколько человек из их группы перешли в другую смену изучать язык – нашли себе что-то. Они показывали ему приглашения на интервью, а у него ещё не было ни одной даже мало-мальски серьёзной встречи ни с кем.
В последнее время, чаще во время ужина, у него пропадал аппетит. И как ни старалась жена, готовила их любимые блюда – в рот ничего не лезло. Вот и сегодня он отодвинул от себя тарелку, налил в чашку чай, и подошёл к окну. С высоты шестого этажа машины внизу казались тараканами, ползающими в поисках парковки. С воем проехала «скорая». Людей было мало и они спешили, возвращаясь после работы к своим домам. Даже звёзды на небе то появлялись, то куда-то исчезали. Приглядевшись, он увидел, что туча, похожая на ломоть хлеба, закрывала собой мигающие ему яркие огоньки. Скоро и она тоже уплывёт куда ей надо… Все чем-то заняты, а бить баклуши достаётся ему…
– Ещё немного и ходить будет некуда, – думал он, – круг замкнётся. И что делать тогда? Сидеть на шее жены, которая ежедневно выделяет ему несколько долларов на питание и проезд? Дожился…
Гриша был офицером. В недалёком прошлом. Другой жизни он себе и представить не мог – ведь рос в семье военнослужащего. Детство и юность его прошли в разных гарнизонах. Менялись республики, школы, климат. Последним местом службы отца было Забайкалье. Там юноша закончил поселковую школу.
Вокруг него всегда были танки. Он не просто видел эти грозные машины. Солдаты разрешали мальчишке посидеть внутри и подёргать за рычаги, объясняли устройство разных механизмов. И он хотел пойти по стопам папы – офицера-танкиста. Но был у них друг семьи, сослуживец и однополчанин отца, Пётр Сергеевич, который часто приходил к ним. Гришка дружил с его сыном, Санькой, своим ровесником. Рассказы Сергеича, как все называли его, и повлияли на выбор их профессии.
– Знаю, что вы мечтаете стать офицерами, – делился отец друга своими мыслями, – это очень хорошо и почётно. Я ведь прошёл всю Отечественную, но не желаю вам пережить то, на что насмотрелся сам. Защищать Родину – значит убивать её врагов. Этому учат в армии прежде всего. Вы видели в кино, как взрывается снаряд, разрушая цель, а я воочию – как разлетаются ошмётки человеческих тел… Мы делали эту работу… Но сейчас другое время, и я пожелал бы вам не разрушать, а строить…
Ребята поступили в военно-инженерное училище, стали офицерами-строителями. Потом их пути разошлись по разным местам службы.
Прошло немало лет. Грише нравилось его занятие: он строил. Весь отдавался своему делу, а к его мнению, как специалиста, прислушивались и ценили. Как-то ему приказали явиться к командиру части с докладом по новому объекту. Но после долгого делового обсуждения разговор зашёл совсем о другом:
– На тебя пришёл запрос, – поменял тему генерал, посмотрев на него в упор.
– Откуда? – не понял Григорий.
– Ладно, я и так уже много сказал, уразумел?..
– Так точно!
– Иди, тебя ещё вызовут…
К этому времени Гриша занимал должность командира строительного батальона, имел много поощрений… За годы службы успел хорошо изучить географию страны, меняя военные городки, женился. Дочь училась в пединституте, жена работала медсестрой. Биография каждого из них была на виду. Ещё с неделю поволновались всей семьёй. Обсудили и вспомнили всё, что могло придти в голову, но ничего предосудительного не нашли…
Вызвали Григория только через месяц, в самом конце рабочего дня. В кабинете, куда он вошёл, настольная лампа осветила погоны согнувшегося над письменным столом человека.
– Товарищ полковник, разрешите обратиться…
Офицер поднял голову и, резко встав, сделал несколько шагов навстречу:
– Ну, здорово, Гришка! Мне сказали, что ты на объекте, а я уже больше часа дожидаюсь тебя…
Они обнялись. Это был… Санька, с которым он не виделся после окончания училища.
– Приглашаешь к себе, майор, или как? – спросил давний приятель, – разговор-то предстоит долгий…
– Конечно, только домой позвоню, чтобы жена «поляну накрыла».
Дома у Гриши, за бутылкой водки, выяснилось, что престарелая тётя жены выслала ей вызов из Израиля. По старому адресу, не зная, что она там не живёт. Переписка между ними прекратилась много лет назад, а племянница давно вышла замуж за военного…
– Вот и разобрались по-хорошему, – вкушал Саня домашние разносолы, – твоё счастье Гришка, что на меня попал… Во-первых, сам понимаешь, какое тут дело можно было открыть: скрыл родственницу за границей, а сам секретные объекты строит… Смотрел я сейчас твоё личное дело. Служба идёт нормально, придраться не к чему, всё путём… А я уже давненько в этой «конторе» служу, вот и такой бодягой приходится заниматься. Честно говоря я сразу согласился, когда предложили к ним перейти. Вот ты сидишь в своём Простоквашино, а мне квартиру в областном центре дали. Правда, батя, тогда ещё живым был, не советовал: не меняй, говорил, совесть на погоны. Ну, ты же его взгляды помнишь… Но теперь время не то: лучше я буду уму-разуму других учить, чем меня… Настоялся на площадках, напахался, как же… Наелся всего по горло… Ничего, сейчас сам многих к ногтю прижал…
Но есть, Гриша, ещё и, во-вторых. Письмо о твоих деяниях, так сказать, «местного разлива». Не догадываешься? Об этом расскажи-ка мне более подробно, о Цизмере…
– О Яше Цизмере?!
– Именно о нём. Цитирую по памяти: «…перевёл рядового, еврея Якова Цизмера на отдельный участок. Назначил на ответственную должность с дополнительным пайком…». Что-то неправильно, или не так?
– Всё так. Избили у меня солдата до крови, попал в госпиталь. Пришлось мне разбираться. Подсказал мне его комвзвода, что видел, как стирал он чужие гимнастёрки, делал за кого-то дополнительную работу. Было это не раз, не два. Стали известны и другие факты издевательства над ним. Вызвал я его к себе, спрашиваю:
– На кого стараешься, парень?
Ничего не ответил, но лицо побелело, а в глазах заметался такой страх, как перед расстрелом… Тебе дальше рассказывать?
– Мы знаем об этом. Дедовщина стала повсеместным явлением, куда ни глянь…
– Перевёл я его на другой объект. Там работа труднее, поэтому и получает, что положено по нормативам. А служит хорошо, призвался после строительного техникума. Мне такие перестановки приходится делать. Но ты сам видишь, каких только национальностей в батальоне нет, а внимание обратили на еврея…
Когда Гриша вышел проводить Саню к вызванной машине, тот, обняв его обеими руками, абсолютно трезво и отчётливо сказал на ухо:
– Рад, что не ошибся в старом друге. Скоро твой дембель, старик. Бери своих и мотайте отсюда подальше.
– Куда? – попытался сообразить он.
– Да хоть к «Бениной маме»… Неужели ты до сих пор не понял в каком дерьме купаешься? Я своё место нашёл, а вам тут ловить нечего…
Не сразу пришло «созревание» в семью офицера, их готовность к отъезду, но через несколько лет они прощались с Москвой через стекло автобуса, который вёз их с железнодорожного вокзала в Шереметьево.
Тускло горели уличные фонари, начал накрапывать дождь. Грише перехотелось стоять у окна. Он подошёл к столу, подлил уже остывшего чаю, затем поднял слетевшую на пол газету и снова стал читать объявления. Сегодня он ездил в одну крупную строительную фирму, где даже поговорил с клерком по-русски. Тот, пытаясь быстрее отвязаться от очередного соискателя в конце рабочего дня, сунул ему просмотреть какой-то чертёж. Гриша понял это, но, увидев в нём ошибку, не удержался и исправил её. Потом заполнил анкету, услыхав на прощание обычное: ждите ответа.
– Папа, – позвала его дочь, – ну чего ты там сидишь один, иди к нам, сейчас фильм по телеку начнётся.
Гриша зашёл в гостиную, где удобно устроились на диване жена и дочь. Диктор уже объявил название старой, ещё из той жизни кинокартины, которую они все с удовольствием смотрели не раз.
Началась музыкальная увертюра, стремительная и радостная. И тут Гриша почувствовал, как всё в нём наливается злостью, каким-то протестом против всего, что окружало его в новой жизни, против этого уюта… Не в силах сдержать себя, срывая голос, он вдруг закричал:
– Дуры, какие же вы дуры! Неужели вам не понятно, что я так больше не могу?! Вы заняты. А я, здоровый мужик, должен жить на ваше подаяние?! Да разве вы знаете, что такое настоящая работа?.. Когда начинаешь её с ноля, с котлована, а потом всё поднимается, растёт вверх, как живое…
Он ходил по комнате и никак не мог сдержать ни резких движений, ни колючих слов, пока не пересёкся взглядом с женой… Она смотрела на него и плакала… Никогда раньше он не видел её в таком состоянии – это остановило его. Ещё дрожа от возбуждения, Гриша присел рядом, а она прильнула к нему. Осторожно поправила упавшие на лоб волосы, провела ладонью по щекам…
Он тяжело дышал… Ему было стыдно, горько и обидно, что не сумел сдержаться, выплеснул своё горе на них, самых близких и дорогих людей… Разве они виноваты, что не везёт ему, крутилось в голове.
– Пойду, прилягу, – сказал он вслух, – извините, я не знаю, что происходит со мной…
Закончился фильм, а за ним и программа новостей, когда зазвонил телефон. Кто это, так поздно, удивилась дочь, но трубку взяла.
– Простите, ради Бога, за поздний звонок – прозвучал мужской голос, – но я никак не мог раньше… Григорий Семёнович – это…
– Мой отец…
– Он служил в стройбате?
– Да.
Пожалуйста, разволновался голос, я вас очень прошу… позовите его к телефону. Он, наверное, спит, но поверьте – это очень важно…
– Папа, – растолкала Гришу дочка, – протягивая ему телефонную трубку. Ты не сердись, но тебя срочно просят…
– Меня? – удивился он, – слушаю вас, кто это?
– Товарищ майор, – разрешите обратиться, – рядовой Яков Цизмер на проводе…
– Цизмер?.. Откуда… Как вы нашли меня?.. – совсем растерялся Гриша.
– Это вы нашли, – стал объяснять Яков, – днём вы приходили в наш офис. У нас с отцом тут своя строительная фирма. Мне передали анкету и исправленный вами чертёж. Когда я показал его отцу, он сразу сказал:
– Чувствуется рука классного специалиста.
И я подтвердил это… Нам нужен такой инженер. Вы приняты на работу… Ждём вас завтра к девяти утра…