Когда запоют снегири

Tekst
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

– Вот молодец дочь, просто мудрец какой, древний, – поддержал отец, – а что у тебя с ногой? – обернулся он к невестке.

– Да, ничего, пройдет, поранилась чуток, – вяло ответила она, – на мне как на дворняге все зарастает, похромаю немножко, оно и заживет.

– Ничего себе чуток, гвоздище, ржавый, вот такой толстенный, насквозь ступню прошил, почитай с большой палец будет, – вновь запричитала Арина, – я бы, упаси бог, там же, на месте, от страха и боли и от кровищи, сразу же и околела, ей богу. Это же надо, а она еще, после такого страшенного увечья, сама собой, смогла до дому дотащиться. Вон кровушки-то сколько, по всей длиннющей дороге растеряла, сплошной ручей от зернохранилища так и тянется. Хорошо еще, что люди заметили да вовремя подсказали. Это ужас какой-то.

– Как это тебя угораздило, будто дитя не разумное, где же такой гвоздь подцепить-то можно? – спросил Степан у самой Александры, подметив при этом, что и она, слегка, окрепла духом.

– Да господи, я как извещение это прочитала, в мозгу все помутилось. Ничего не соображаю, ринулась куда-то бежать, ну домой, скорее всего. А там, у конторки, тока, мужики крыльцо ремонтировали, ну и разбросали, идолы, доски старые, оторванные рядом с конторкой. Вот я, выбегая оттуда, сослепу, и наскочила на гвоздик. Стою, к доске как прибитая Кулема, в голове туман сразу же прошел, смотрю, а он, сволочь, торчит, размером с мизинец. Сразу, боли не было, но это не долго, несколько мгновений, а потом, так скрутило, и голова закружилась, вот-вот в обморок рухну. И что тут делать? Наступила другой ногой на эту самую доску, да и сдернула раненую ногу. Чуть сознание не потеряла. Ну да ладно, мужикам нашим там еще больнее бывает.

– Ни хрена себе, приправа, рану-то хоть обработали как-нибудь, не ровен час, заразу занести раз плюнуть, запросто можно, – забеспокоился свекор, – да и фельдшеру, не мешало бы показаться, для пущей надежности.

– Ой, семь верст киселя хлебать. В такую слякотную непогодь, да у меня вот какой, свой доктор, домашний, имеется, – и она прижала к груди, слегка растерянную Наденьку. – Мочой дочкиной промыли все, да подорожник, размоченный приложили с обеих сторон, надеюсь, что затянет. Только боль какая-то тянущая, не затихает пока.

– Вот, я и говорю, – пытался настоять на своем Степан, – давай я тебя в Косколь отвезу. Борис Борисыч, тебя быстро на ноги поставит, там народ на него молится.

– Да ну его, так заживет, – перебила, не дослушав Александра, – а вы по правде думаете, что Петя живой.

– А, как же, – без тени сомнения, подтвердил Степан, – я ведь говорю, командиры там, на фронте, как лошади взмыленные. Слышали, как германец налегает без устали, и где тут им успеть, в одних и тех же заготовленных бумажках, все по полочкам разложить, чтобы всем получателям, да еще с нашей-то грамотностью. Сразу же все понятно было. Да, и сами-то, эти командиры, как мне почему-то кажется, не слишком хорошо грамоте обучены, ей богу. Нет Петро живой, мыкается где-то, но живой.

– Боже, спаси и сохрани, – трижды перекрестилась Александра, хотя, всегда казалась приверженкой новых, комсомольских традиций. – Не дай боже пропасть папке нашему, – зарыдала она, вновь прижав к себе малышку.

– — – — – — – — – — – — – — – — – — —

Лагерь, в который сдали Петра полупьяные полицаи, разительно отличался от того, первого, и прежде всего дисциплиной и чрезмерной, даже для немцев, организованностью. Это удивляло более всего, ведь большую часть персонала, так, во всяком случае, казалось, составляли русские. Немцы, как будто наблюдали со стороны, да еще охраняли, наряду с овчарками, некоторые объекты внутри, и по периметру объекта. Сразу же, после того, как Петр переступил границу лагеря, его доставили в канцелярию, представлявшую из себя наспех сколоченный дощатый сарайчик, с вывеской над дверью на немецком языке. Внутри, в самом слабоосвещенном месте, безучастно, сидел какой-то немецкий чин. Казалось, что он дремал, во всяком случае, за все время допроса, он не проронил ни слова. Допрашивал, а вернее зачитывал вопросы из списка, лежащего перед ним на столе, белобрысый парень лет двадцати, двадцати двух, слегка окающий. Другой, на вид ровесник Петра, записывал ответы, а чаще делал краткие пометки в другой бумаге. – Личное дело арестанта, – подумал Петр. Вопросов этих было много, в основном, как ему казалось, пустяшные, ничего особенного не значащие; где родился, где учился, номер части, и еще множество подобного. Но вот прозвучало, – пострадала ли семья во время коллективизации.

– Ах вы суки драные, посочувствовать решили. Что тут отвечать-то, японца в кружку? – опешил от неожиданного вопроса Петр. – Уж вы-то точно, настрадались, рыла вон как лоснятся, собаки бездомные.

– Ну, что Стриж Петр Степанович, в Сибири нет крестьянской семьи, не хлебнувшей лиха от большевиков при коллективизации, так вся ваша братия говорит. Или ты сам из активистов колхозных? – подмигнул белобрысый, – что скажешь?

– Да обошлось, вроде бы, мы с отцом середняками числились, – достаточно уверенно, ответил Петр, а в памяти его промелькнула сцена прощания, на веки вечные, с дядькой Егором, и всем его семейством, – так что, нет, не пострадали, – повторил он.

– Не понимаешь ты ни хрена, солдатик. Каюк большевичкам пришел, а ты плетешь, несуразицу, – «просвещал пленного, удачно устроившийся, давно, и правильно все понявший, соотечественник». – Ну, смотри, тебе жить. Пиши Василий, как хочет товарищ, – не пострадал. Так? – вновь уставился он на Петра.

– Так, – нехотя, выдавил из себя Петр, ощущая, надвигающуюся тревогу, из-за слишком смелого ответа, как ему показалось. Но он, тут же погнал прочь, это самое ощущение. Но, тревога вперемешку со стыдом, эта липучая смесь, осталась, а допрос продолжался.

– А, что, может быть, ты еще и добровольцем на войну записался? – съехидничал Василий, – с такого бравого вояки, станется.

– Нет, был призван, по повестке военкомата, как и большинство.

– Понятно, – лениво, протянул белобрысый, уперев нетрезвый взгляд в потрепанную обувь арестанта. При каких обстоятельствах сдался в плен немецким войскам? – продолжал он, подкрепляя свой вопрос, соответствующим выражением глаз.

– Ты, что, сволочь, полковой комиссар? – напрашивался, встречный вопрос. – Это комиссаров да чекистов должно интересовать; как, я, красноармеец, к врагу в плен угодил. А тебе, шестерке германской, на кой черт, это все нужно, чтобы в дерьмо меня окунуть? Так ты сам, в нем по уши барахтаешься, тварь продажная, – все больше и больше распаляясь, думал Петр.

– Ну, так как, в плен-то сдался, – ехидно прервал, нелегкие размышления, очень мерзкий голос главного допрашивающего.

– Да не сдавался я, а был взят в беспомощном состоянии и без оружия, – выпалил Петр, так четко, как если бы его на самом деле, сейчас допрашивал, к примеру, батальонный политрук.

– Смотри, Василий, какой правильный воин к нам заглянул, – констатировал факт немецкий подручный. – Не хочет, наверное, признавать, крах Красной армии, не верит в полную победу Германии. Думает, – не признаю нового порядка, не буду служить ему, вот какой я герой. Так, что ли? Да, вот черта лысого, будешь, как миленький. Конечно, будешь, даже не сомневайся, либо со стволом, либо под стволом, как раб на плантации, вместо лошади пахать, это в лучшем случае, если Бауэру, какому-нибудь понадобишься. Ну, а уж если совсем герой, то, как говорится, герой с дырой. Тут мы не возражаем. Ну, что, где у нас эта категория, «несгибаемых», в четвертом секторе. Пусть Чирок на беззубость и заразу глянет, да отведет к другим туристам. С виду, вроде бы, без каких-нибудь особых серьезных болячек.

Четвертый сектор ничем особенным не отличался, на первый, взгляд от всех остальных. Та же колючая проволока вокруг, та же изрытая норами земля, и одно единственное сооружение на всей территории, деревянный, просвечивающийся насквозь сортир. Петр понимал, что вся разница кроется только в том, кто помещен в эти разные сектора. Про себя и своих соседей, он все понимал, объяснили при «теплой» встречи. Значит, есть сектор, в который помещены какие-то «сгибаемые», это понятно. Но есть еще, как минимум, две категории этих самых секторов. Почему лагерь был разделен на сектора, становилось понятным, если слегка присмотреться к его планировке. Вся территория объекта огорожена двумя рядами колючей проволоки, включая и административно хозяйственные постройки, и канцелярию. Эта площадь, примерно в десять соток, отделена от арестантской зоны дугой, чуть ли ни правильной формы по окружности, из колючки. На пару с внешней дугой, параллельной первой, они образовывали коридор, из которого, через охраняемые ворота, можно было попасть; за территорию лагеря, в администрацию, и в арестантские сектора. Сектора, в дополнение ко всему, к тому же были разделены меж собой, все той же, замысловато заплетенной в несколько рядов колючей проволокой.

– Не поскупился немец на забор, целый город из улиц и переулков, для нас выстроил, – размышлял Петр, бредя по территории своего нового, возможно не очень долгого, кто ж его знает, места пребывания, стремясь отыскать закуток, где можно было хоть к чему-нибудь прислониться. Он надеялся, либо встретить знакомого, либо, что кто-то пригласит его в компанию. Но этого не происходило, и он, со щемящей душу грустью, подумал, – нет тебя Коля, отмучился, брат. Прости, меня. В отчаянии, присел прямо на землю, опустив ноги в небольшое углубление. Неподалеку, метрах в десяти, кто-то, весьма выразительно, что-то рассказывал, а скорее всего, читал какой-то текст. Он прислушался. Получалось так, что пленные читают, ни что иное, а какую-то, знакомую ему, из прошлой жизни, советскую газету.

– По сообщениям из города Ленина, – читал зычным голосом, человек, явно привычный это делать, – рабочие заводов «Большевик», «Электросила» имени Кирова, решили отчислять в фонд обороны, однодневный заработок, ежемесячно. Почин ленинградцев, с большим воодушевлением поддержали все рабочие московского завода «Динамо» и некоторых других предприятий.

 

– Ну, это понятное дело, это мы умеем, это мы завсегда готовы, ты читай, что там, на фронтах происходит. За какое число газета-то? – вмешался самый, по-видимому, нетерпеливый слушатель.

– Так, о-го-го, за семнадцатое августа, двухмесячной давности, – недовольно процедил, только, что бодро читавший товарищ. – А где вы ее взяли, вроде бы не очень-то затертая, почти как новенькая, как из почтового ящика, не фрицы ли сами изладили.

– Да брось ты, на кой им это сдалось, нет, вроде настоящая, я эту газетку до войны частенько просматривал, – высказался веснушчатый великан, повертев газету в руках, – но выглядит и вправду как вчерашняя, да ты давай, не томи, читай дальше, про фронт.

Между тем, аудитория слушателей постепенно увеличивалась. Петр слушал Геннадия, так его назвал кто-то из его компании. Он стоял среди полукруга расположившихся, жаждущих информации, о жизни в тылу, и особенно с фронтов, пленных.

– А, ну вот, – продолжал Геннадий, – про войну, так про войну, – по сообщениям военных корреспондентов с мест событий, войска Северо-Западного фронта тринадцатого и четырнадцатого августа, нанесли сокрушительный контрудар по немецкой группировке, из района северо-восточнее Старой Руссы, в северо-западном направлении. К вечеру четырнадцатого, советские войска продвинулись на этом направлении на шестьдесят километров, глубоко охватили правый фланг старорусской группировки противника, и создали угрозу удара группировке, вышедшей в район Новгорода, – почти, что торжественно завершил Геннадий, чтение, столь оптимистичной статьи, двухмесячной давности. Много ли человеку надо, – подумал Петр, – хрен знает, когда все это было, уж давно все поменялось, а бальзам на душу капнул.

– Когда, фрицу-то двинули, а? – прозвучал воодушевленный голос, из толпы, сзади него стоящих слушателей, по-видимому, только что подошедших, захвативших только последние фразы, и по этой причине создававших почти, что праздничный гул.

– В, августе, землячок, в августе, – ответил кто-то, из более осведомленных собеседников, вызвав этим ответом, дружный вздох разочарования.

– Но, кажется, немчура не так уж лихо шагает по нашим просторам, получает иногда по зубам, может и по правде все путем будет. Ну, что еще там пишут? Все мгновенно затихли и устремили свои взоры на Геннадия, как будто приготовились услышать, совершенно свежую, и судьбоносную, новость. Тот, уставившись в газету, почему-то, медлил. Хотя, по его виду, было понятно, что он внимательно изучал содержание какой-то, интересной заметки, и та его взволновала.

– Слушай, Ваня, ты же эту херню притащил, – внимательно рассмотрев со всех сторон газетку, гневно обратился он к своему ближайшему соседу, до этого почти незаметному парню. – Где взял-то.

– Утром же, у котла с баландой, какой-то серо-черный ряженый всучил, поведал Ваня. – Я еще подумал, – ты посмотри, и среди их брата люди с понятием тоже видно иногда встречаются.

– Держи карман шире, ну теперь понятно, – заключил, весьма самоуверенно Геннадий, – это их разлюбезные хозяева заставляют, подкидывать нам такую вот информацию к размышлению, а они посмотрят, как мы будем гнуться и ломаться. Последние слова показались Петру излишне смелыми. Уж не провокатор ли сам этот Геннадий. Но его размышления прервал голос, стоящего чуть впереди него, наискосок:

– Что ты мертвого за хвост тянешь, давай, читай дальше.

– Мужики, тут такая хреновина, получается, что мы с вами, все, суки продажные, и проклятые изменники Родины, – давясь подступившим к горлу комом, с трудом выдавил из себя Геннадий.

– Читай ты уже, твою мать, – среди общего крайнего возмущения выкрикнуло сразу несколько человек, – что нюни-то, так уж распускать прежде срока, добавил, по-видимому, самый здравомыслящий.

– Ну, хорошо, читаю, – уступая общему напору, согласился тот. – Шестнадцатого августа 1941 года ставкой ГКО издан приказ номер 270 о борьбе с трусами, дезертирами и паникерами. В приказе говорится о том, что наряду с высокой стойкостью советских войск, имеют место позорные факты сдачи в плен, не только красноармейцев, но и среди командующего состава. ГКО требует; всем военнослужащим, драться до последней возможности, а сдающихся в плен, уничтожать всеми средствами. Семьи, сдавшихся в плен красноармейцев, лишать государственного пособия и помощи. Вот так, – свернув газету в трубку и шлепнув ею по колену, закончил чтение Геннадий. Толпа хранила молчание. Некоторые, понуро поплелись к своим местам, иные ошарашено всматривались в лица рядом стоящих товарищей. Они, будто пытались отыскать в выражениях этих лиц, ответ на единственный, не совсем четко сформулированный каждым из присутствующих, вопрос, – как поступать в дальнейшем, если, вдруг, появится выбор? Так думал Петр, глядя на бровастого парня, лицо и осанка которого, показались ему знакомыми. Он вспомнил. Этот парень служил на соседней батарее, и они пересекались пару раз, а еще раньше, вместе были на двухнедельной подготовке, в учебной, если можно так сказать, артиллерийской части. Горбатко, – почему-то, очень легко вспомнилась ему фамилия, и кажется Сергей.

– Привет землячок, не ожидал тебя тут встретить, после того как вашу батарею, дней десять тому целиком, говорят, накрыло, – с некоторой миной удивления, после того, как Петр коснулся его плеча, поздоровался однополчанин, – ты сам как, давненько тут обитаешь, что-то я раньше тебя ни разу не встречал?

– Здорово, коли не шутишь. Если не ошибаюсь, Сергей?

– Точно, а тебя-то как, что-то не могу припомнить имени?

– Меня Петр зовут, мы ж с тобой гаубицу, к бою вместе развертывать учились, забыл, что ли. Я сюда сегодня только прибыл, а вообще-то у немцев, на пропитании около недели. А ты, видать, старожил местный, или как? – осведомился Петр.

– Пятый день, – коротко ответил Сергей, – я так понял, что ты еще квартирку здесь не отыскал, так пойдем со мной, там еще двое из нашего дивизиона, вот те, точно старожилы, больше месяца в лагере, совсем доходяги. Они меня и приютили, как однополчанина.

– Это, мне очень даже сгодится, а то я уж и не знал, куда приткнуться, – ни секунды не раздумывая, согласился Петр.

– Говоришь, неделю в плену, а где до сих пор скитался, – спросил Сергей, шагая ведущим по территории четвертого сектора.

– Вспоминать не хочется, – в растяжку ответил шагающий следом, Петр. – Сначала, в другом лагере был, оттуда деру дали с одним хорошим парнем. Но вот так получилось, что свои же иуды его застрелили, а меня сюда определили. Благо еще, спьяну видно, не доложили фрицам, что беглец. А напарника жаль, очень душевный был человек с понятием, Коля его звали.

– Отсюда не сбежишь, – пробурчал себе под нос Горбатко, – разве, только, вперед ногами.

Двое обитателей подобия жилища, действительно выглядели изрядно потрепанными лагерной жизнью, но не настолько, как представил себе Петр, после описания Сергея. Жилище представляло, из себя, яму, напоминающую могильную, с подкопами, на две стороны, выполненными на высоте примерно в полметра от дна ямы. Небольшой лист ржавого железа, не перекрывавший и половины, площади ямы, да кусок рваной рогожины, служили кровлей этой норе. Вниз можно было спуститься по трем аккуратно сформированным ступеням, подкрепленным, для прочности, чем придется, от кусочков шифера и деревянных колышков, до достаточно толстых стеблей лопуха. Вокруг этого, незамысловатого, сооружения, как и вокруг множества других, подобных ему, была голая, будто бы выжженная земля. Вероятно, трава, давно была вырвана под корень, дабы, она могла послужить обитателям подобием постели. Хозяев, Петр застал сидящими на поверхности, и опустившими ноги на верхнюю ступень.

– Что Серега, грелку себе привел, – несколько странно, пошутил один из радушных хозяев, ответив на приветствие нового жильца, – ты земляк извини, у нас юмор такой, специфический, обхохочешься. У Сереги, сосед по лежанке, не выдержал местного комфорта, два дня как унесли, вот он и заскучал в одиночестве. А если серьезно, в тесноте, не только не в обиде, но кажется немного теплее, да ты устраивайся. Ну, что вы там новенького выведали? – завершил он, без всякого перехода свой краткий, но весьма познавательный вводный инструктаж.

– Да пока, ничего хорошего, – недовольно пробурчал, Сергей, – если честно, я там вообще почти ничего не понял, может Петр расскажет, он вроде бы с самого начала слушал.

– Такая вот ерунда, получается, – вступил в разговор Петр, – газетку, похоже на то, что советскую, читали мужики, да будто бы сами немцы ее и подкинули. Только вот вопрос, на кой черт, им это?

– Да видно, для чего-то нужно, эти просто так ничего делать не будут, – в задумчивости кивнув, высказался тот, что постарше, Андрей Максимыч. – Как думаешь, Евгений, – поднял он взгляд на второго старожила, интеллигентного вида парня, – ты грамотнее нас всех будешь, целый учитель, как ни как.

– Вот, я тебе сейчас все распишу, тут стратег многоопытный, думаю, не разберется. А что в ней, в газетке этой, такого уж очень интересного написано? – адресовал он этот вопрос Петру.

– Старенькая она, еще августовская, а с виду, как вчера из-под печатного станка, не зачитанная. В ней, приказ ГКО опубликован, называется, кажется, – о борьбе с трусами, паникерами и дезертирами. В приказе том, это мне запомнилось, сказано; – сдающихся в плен трусов, каждый обязан уничтожать, любыми средствами.

– И за это еще и награду, возможно, обещают? – вспылил Андрей Максимыч, так это получается, что мы все тут вне закона, в плен попал – к стенке, и все дела.

– Пока еще фрицы, нас с тобой в обиду не дадут. Не ровен час, сами за милую душу, шлепнут и не поморщатся, – успокаивал, старшего товарища, Сергей. – Нам тут неизвестно; кто, когда, и, за что, отвечать будет. Немец, он дядька аккуратный и настырным через край бывает, говорят, – будто под Москвой уже стоит.

– Может быть и стоит, но судя по тому, что не слышно пока, что бы праздновал победу, получается, что ни беса у него не получается. Как в июле, да в августе, нахрапом, – рассуждал Евгений, и чувствовалось, что он и вправду, учитель. – А, по времени, если учесть, какими темпами немец продвигался в начале, уже давным-давно, должно было бы все их победой закончиться.

– Так оно и есть, – поддержал, сказанное учителем, Петр, – в этой же газетке, забыл сразу сказать, пишут о мощном контрударе Красной армии. – Кажется под Старой Русой, там, вроде бы, немцы даже в окружение могли попасть, а это в августе было.

– Так-то, оно так, но, что-то армии нашей, вместе с Буденным, да Ворошиловым, здесь пока не наблюдается, – не менял, своего настроения Андрей Максимыч. – Пока, что, германец гуляет по нашей земле, а где же это самое; – воевать будем на чужой территории, причем, малой кровью, да могучим ударом. А как же иначе, стратеги херовы, ядрена вошь в вашу душу мать.

– Умеешь, все-таки ты Максимыч, красноречием своим дух собеседников, на должную высоту приподнять, – явно иронизировал Евгений. – Где это видано, чтобы нападающий внезапно, словно из-за угла, сразу же и проиграл. Даже дурачку должно быть понятно, что любой напавший исподтишка, всегда, на первых порах имеет преимущество. Особенно, если нападает на доверчивого партнера. А, коль скоро, до сих пор, не может справиться с Красной армией, стало быть, вот-вот по физиономии получит, обязательно должен получить так мне кажется.

– Выходит, как не крути, один хрен, тупик, здесь не передохнем, так свои, дорогие товарищи с превеликим удовольствием расстреляют, – заключил Сергей. – У них, это, за милую душу, раз плюнуть.

– Да, шлепнут кого-то, – согласился Евгений. – А как же, но думается мне, не всех и не каждого. Наверняка разбираться будут. Ведь согласитесь, все мы в плен попали при различных обстоятельствах; кто-то, быстрей фрицев, бежал, с поднятыми руками, к ним навстречу. А другой боец, дрался до последнего, специалисты дознаются, кого-то, возможно, даже наградят.

– Ну, ты Женя хватанул. – Наградят, конечно наградят, а потом догонят, да и еще наградят, так, что мало не покажется, – взволнованно зачастил Андрей Максимыч, – кому, мы на хрен, сдались? Смотри, вон какая лавина, каждый со своей торбой поступков, да думок потаенных, об этих самых поступках, и все без исключения с надеждой выжить любой ценой, а как выжить, вот это и есть, мне так кажется, главная думка каждого из нас. И какой специалист, скажи мне на милость, сможет разгрести все это говнище. Если даже по своей доброте, и захочет это сделать, в чем, исходя из опыта предвоенных лет, приходится основательно сомневаться? Что-то не верится мне, что кто-нибудь из нас, сможет выйти сухим из воды, какую-то кару придется терпеть, каждому. Если уж очень повезет, каким-то единицам, то возможно отделаются небольшим сроком, но думаю это лучшая из возможных перспектив.

 

Разговор затягивался. Но, чем дальше собеседники углублялись в эту непростую тему, тем более очевидным было, что прийти к общему мнению, им вряд ли удастся, и, что на любой казалось бы, неоспоримый довод одного, у кого-то обязательно найдется, свой не менее весомый аргумент. Становилось понятным, что легче от копания в том, о чем очень мало знаешь не становится, и что, каждый останется при своих, нелегких мыслях.

– Ладно, что мы переливаем из пустого в порожнее, будет время, будет и пища. Нам, пока что, ночь коротать предстоит, значит опустимся на грешную землю, и даже ниже, – остроумно подвел черту Евгений. – Кажется мне, ночка выдастся холодноватая, и то ли еще будет, вот о чем пока что, думать надо. А мы в непролазные дебри лезем, нельзя сделать даже второй шаг, не сделав первый, так ведь, новосел? – обратился он к Петру, таким тоном, что было понятно – ответ не предполагается.

– Согласен, – вместо Петра ответил Андрей Максимыч, и, протяжно, со свистом, закашлялся, – они бы сволочи лучше табачку подбросили чем газетки подсовывать. – Все, веселее бы было, – добавил он, с трудом подавив кашель. А ночка и впрямь не жаркая ожидается, – заключил, по-видимому, заядлый курильщик первым спустившись к своей лежанке. Удобнее устроившись, в той мере, в какой допускали царящие здесь обстоятельства, вскоре, затих.

По рекомендации Сергея, Петр сгреб под себя все, что осталось незадействованным на их лежанке; сухую траву, солому, высохшие, здоровущие листья лопуха, листву деревьев. Затем, учтя только что услышанный кашель и рассудив здраво, – лучше руку переохладить, чем застудить легкие, – подняв воротник шинели и подсунув под себя все ее выступы, улегся на левую руку. Было не очень удобно, и он прижался спиной, к спине Сергея, сразу почувствовав, некоторое уменьшение нагрузки на левый бок и руку. Вспомнилась недавняя банька, с ее перегретым воздухом, и неутолимой жаждой, а еще вспомнилось, вдруг то, что же напоминала ему, та обстановка. Тогда, в тепле и на сытый желудок, он никак не мог вспомнить, да и времени на воспоминания, практически не было. И вот, надо же, как все-таки устроена человеческая память, сейчас, когда предстоит провести ночь в холодине, все всплывало, как наяву: Ленивый лай собак, не слишком активных, не торопящихся пресекать присутствие чужаков, пары лошадей, да человека из соседнего села. И, такая же, хорошо протопленная, банька. И тревожное, длящееся казалось, бесконечность ожидание. Ожидание момента, когда разомлевшие после субботней бани мужики; отец, да братья Александры, изрядно выпив по такому случаю самогону и плотно закусив, прекратят веселую болтовню и утихомирятся. И как прибежала Наталья, тринадцатилетняя забияка, сестра Александры, которая казалось, была влюблена в Петра даже более чем ее старшая сестра. Принесла какой-то сверток, не иначе как с «приданным» невесты, и заговорщицки сообщила, что Саша сейчас подойдет. При этом казалось, что она хотела сказать совсем другое, – посмотри какая я хорошая, а ты дурачок большой, выбрал Саньку. Эх. Чмокнула его в щеку и мгновенно исчезла в темноте двора. И как после, с Сашей долго не могли оставить, все увеличивающийся жар, этой самой маленькой но такой уютной баньки. Все это, мгновенно промелькнуло перед глазами, как наяву, и тут же, перенесло его из жарких объятий, в холодную яму, где спина соседа, являлась единственным источником тепла. Чувствовалось, что никто из соседей не спит, хотя все хранили молчание, но выдавали свое бодрствование, то легким вздохом или позёвыванием, а то едва уловимым движением.

Разбудил голос из скрипящего и шипящего громкоговорителя. Подробности разобрать было невозможно, но все сводилось к тому, что после приема пищи, весь контингент лагеря должен выстроится, вдоль коридора разделяющего сектора и администрацию. Цель этого мероприятия Петр не особенно понял, так как в этот самый момент, отвлекся на занятие, как он любил говорить, спортивным шевелением, дабы слегка согреться. Но, кажется, все шло к тому, что перед пленными будет выступать какая-то важная персона.

Примерно через час, когда последние арестанты управились с едой, в виде половника каши из крупы непонятного происхождения, да куска липкого черного хлеба, контингент сосредоточился вдоль колючки, и стал вяло переговариваясь, ожидать начала важного, а здесь иных и не бывает, выступления. На противоположной стороне коридора, неподалеку от ограждения, красовался деревянный помост, высотою около двух метров, на который медленно поднималось несколько немцев в форме, и двое в гражданской одежде. Получалось так, что любой арестант мог легко расслышать звук голоса, доносящегося с этого помоста, ведь до каждого из секторов, расстояние было практически одинаковое, не более двадцати, двадцати пяти метров. Петр, в очередной раз, удивился организаторским способностям немцев, когда отчетливо услышал чистейшую русскую речь.

– Солдаты, – громким командным голосом, заговорил щеголеватый мужчина, лет сорока, – я капитан, теперь уже бывший капитан, Красной армии, Колов Иван Сидорович. Так же, как и вы, я честно, не щадя себя, воевал за свою Родину, Россию матушку. И воевал бы, возможно, и по сей день, если бы не случилось того, что случилось со всеми нами. Только, попав в плен, я осознал, что это было неизбежно. Нас, таких сынов отчизны, миллионы. Но давайте, рассудим здраво, – кто в этом виноват? Разве виноваты те воины, кто храбро дрался в окопах, но не мог противостоять, лучшей в мире армии, за которой идет вся цивилизованная Европа. Или, может быть, виноваты те, чьи судьбы были изломаны, большевистской жидовской властью, прошедшей серпом и молотом по головам, ни в чем, не повинных граждан. Это, ведь они, пархатые активисты, гноили народ в годы безумной индустриализации, и они, силой, загоняли свободного землепашца в колхозное ярмо, оставляя их семьи без куска хлеба, а непокорных награждали клеймом «кулак» и всячески преследовали, вплоть до физического уничтожения целыми семьями. Скажите мне, виноваты жертвы всех этих бесчинств большевизма, в том, что пережив множество издевательств не захотели отдавать свои жизни, за эту бесчеловечную власть? Нет, – отвечу вам я, не виновны граждане, а безусловно, правы. И таких россиян как я, кто так думает, миллионы. Среди нас, не только рядовые красноармейцы и младшие командиры, но и многие генералы, разуверившиеся в правоте и силе большевистской жидовской власти, и по этой причине, добровольно сдавшиеся германскому командованию. Назову вам лишь двоих из них, фамилии, которых запомнил, это генерал- майор Кириллин, и генерал-майор Понеделин. Но повторюсь, генералов среди принявших единственно правильное решение, не один десяток. Уж им ли не знать истинное положение дел, и на фронтах, и в самой большевистской верхушке, которая, из-за животного страха перед своим же высшим офицерским составом, устроила жесточайшую расправу над преданными генералами, в самый канун войны, тем самым, облегчив немецкой армии, выполнение задачи, полного разгрома Красной армии. Ну, и как верить такой власти? Власти, устроившей геноцид собственного народа, власти бросающей в мясорубку войны миллионы мало обученных, почти безоружных солдат, под командованием неопытных командиров, и власти, которая отказывается от этих самых солдат и командиров, попавших в плен по вине все той же власти. Только СССР, единственная страна Европы, не пожелала подписаться под женевской конвенцией, об обращении с военнопленными. Представьте себе, пятьдесят три страны подписали, а Советский Союз нет. Мало того, они предлагают, любому желающему, уничтожать каждого, кто сдался в плен, об этом прямо говорится в зверином, сталинском приказе номер двести семьдесят. Вот у меня в руках швейцарский еженедельник, а в нем ответ Сталина, на вопрос представителей Красного креста, о положении военнопленных. – У нас нет военнопленных, у нас есть предатели, – как вам это нравится, а, доблестные воины? Мы все предатели, и всех нас ждет суровая расправа. Вот такая она, эта «распрекрасная», так называемая, рабоче-крестьянская власть. Но пусть они не надеются, не долго, им осталось хорохориться. Немецкие войска, стоят уже на пороге большевистского логова, на окраинах Москвы. Дни, коммунистической заразы, и жидовского владычества, сочтены. И я, спрашиваю вас. – Ради чего, вы должны, томиться, и ожидать, на свою голову, возвращения кошмаров, большевистского правления? Никакого возвращения не будет. Не за горами тот час, когда, немецкие войска, в парадном строю, пройдут по улицам Москвы. Вот тогда-то, начнется новая жизнь для России, без большевистских комиссаров, бесчинств НКВД, без навязанных крестьянству колхозов. Германия заинтересована в том, чтобы Россия была ее верным союзником, и сделает все, чтобы так оно и было. Но сделает она это, только с помощью настоящих патриотов новой России, которые верят, что, в установлении нового порядка, который приносит великая Германия, залог будущего процветания нашей любимой Родины. И тогда, патриоты спросят, – а где были вы, когда мы боролись с большевистскими бандами, за освобождение нашей Отчизны, от их гнета, чем вы занимались, в это время, и как собираетесь жить в новой России? И, что же, мы им ответим, и не будет ли поздно, что-то отвечать? Великая Германия дает нам шанс, организовать новую жизнь на нашей с вами земле. Дело найдется каждому, из тех, кто захочет способствовать установлению нового порядка. Нужно только сделать правильный выбор, и тогда Германия, а вместе с ней мы, настоящие патриоты России, примем вас в свои ряды. Только представьте себе, вместо жалкого, без какой-либо надежды на благополучный исход, существования, в статусе никому не нужного, предателя Родины, вы, сразу же, становитесь патриотами новой России. Вместо скудного лагерного питания – полновесный, солдатский паек, вместо невыносимых условий – светлые, сухие и хорошо отапливаемые помещения, вместо изношенных лохмотьев – добротная, свежая и теплая одежда, и еженедельная баня, куда же русской душе без баньки. Вот так, сегодня живут все те, кто уже сделал, единственно правильный выбор. Те из вас, кто согласен присоединиться к нам, и готов служить великой Германии и новой России, оставайтесь на месте. Остальные, могут разойтись по своим местам, и крепко подумать, над своей судьбой и судьбой Родины. Солдаты, вступайте в наши ряды, и тогда, мы вместе, добьем большевистскую гадину. А после, построим новую, справедливую Россию, которой можно будет, по-настоящему гордится, и нам и нашим потомкам! – с наигранным пафосом, наконец-то, завершил свою пространную речь, бывший капитан Красной армии, и уступил место оратора другому гражданскому, видимо из администрации лагеря.