Витька подпрыгнул на половину своего роста и, теряя туфли, бросился в кусты. Я за ним. Слава богу, папа у нас близорукий. А так лежать бы нам, неграм, на своей земле.
Мчимся мы по помидорам в сторону забора. Только Витька дрыгается, словно стреноженная лошадь. Ясное дело, платье ему мешает.
А дальше представьте себе такую картину. Дядя Витя, наш сосед, перед сном в сад вышел побаловаться сигареткой. Прислонился к штакетнику и размышляет о счастье и судьбе. И вдруг совершенно неожиданно раздается выстрел. А секундой позже, ломая сучья и ноги, из кустов вылетает желторожая Анжелика, а следом за ней – перепуганный негр. Представляете?
– Здрасьте, – поперхнулась Анжелика от неожиданности.
А дядя Витя сразу отключился и уже не здоровается, а только так многозначительно шепчет, словно секретом делится.
– Ты дывысь, якы нэгры-ы… – и потихоньку, цепляясь за забор, оседает на грядки. – Шоб я вмэр – нэгры…
Негры! Думать же надо! Откуда в Приреченске негры?! Разве мы в Африке? Но дядя Витя очухался быстрее, чем мы предполагали. А может, он и не падал на подкосившихся ногах, может, он сразу искал рогатину в траве? Ту самую, которой поддерживают прогибающиеся под тяжестью яблок ветки. Одним словом, он так врезал этой своей палкой по голове ничего не подозревающей Анжелике, что башка мулатки укатилась в траву.
До сих пор вечерами Анже… – тьфу! – Витька вспоминает о маминой шляпе с благодарностью. Она спасла ему жизнь. Шляпа и реакция. Увидев над своей головой палку, Анже… Витька рухнул, как подкошенный. Палка врезала по забору и переломилась. Шляпа улетела в кусты.
– Ах вы ж, нэгры! – вскричал ошалевший дядя Витя и полез на штакетник.
Но мы уже убегали. Витька выскользнул из маминого праздничного платья и на четвереньках с огромной скоростью, словно голодный таракан, бросился через двор. В этот момент под боцманом обломился хлипкий штакетник. Забор с треском лег на помидоры. На наши помидоры! И это послужило мне сигналом. Я вдруг совершенно отчетливо понял, что если мгновенно не испарюсь, то буду первым негром в нашем поселке, которому надерут уши за потоптанные помидоры. Дядя Витя не расист, наоборот, он всех пивом угощает, но если он меня догонит – выдерет без размышлений. Первым быть, конечно, приятно, но я уже убегал вслед за Витькой. И папа тоже не расист, но…
Бах! – раздался еще один выстрел. Это отец снова промахнулся. Бен Джонсон так не прыгал, как я запрыгнул за угол дома. Даже когда Бен прыгал с допингом!
За углом стоял Витька, в трусах и со страшной коричневой рожей, и трясся не то от холода, не то от страха.
Увидев меня, он попятился:
– Что это?! Кто? Ты?!
– Я тебя убью, – прошептал я брату. – С твоими книжками! Читатель фигов!
И в этот момент рядом раздалось:
В ночи блистала соловейка,
Сверкали очи у котов…
Я не развенчана! Развинчена…
На триста страстных голосов…
Только спустя некоторое время до меня дошло, что это Мария, студентка филологического факультета, читает свои стихи.
«Ну, – думаю, – напугала. Сумела. Молодец! Сейчас ты у меня тоже вздрогнешь».
И это не потому, что я какой-нибудь кровожадный, это оттого, что во дворе папа бегает с ружьем, того и гляди за угол заглянет. Так что терять мне было нечего, и я пошел. Прямо мимо забора, по освещенному неверным лунным светом пространству. Стихи прекратились… А сзади мне в спину Витька дышит и спотыкается.
Из-за забора голосом Марии спрашивают:
– Господи… Это что?
А я тогда обнаглел, от холода или от страха, и нахально отвечаю:
– Аура… дяди Тома.
Ну так как я негр.
И побрел дальше с трясущимся Витькой за спиной.
А там, за забором, уже громко икают. Только воды поблизости нет. За водой нужно в дом бежать. Так что обошлось без уточняющих вопросов.
Проскользнули мы в дом, я чулок быстро с головы содрал и сразу хотел дать Витьке в морду.
– Потом, – шепчет Витька. – Разберемся потом. Сам подумай, как это, когда все во дворе, а нас нет?! Заподозрят, вычислят, убьют. За одни только помидоры казнят…
В общем, Витька прав. Переоделись мы быстренько в свою одежду – и на улицу. Витька грим, конечно, с лица стер, так что не подкопаешься…
А во дворе трагедия! Дядя Витя слез со штакетника и никак не может объяснить, зачем он на него взгромоздился. Рубашка у дяди Вити на животе расстегнулась, волосы на голове приподнялись и вокруг лысины почетным караулом стоят, руки дрожат, но обломок палки не выпускают. Папа, выставив ружье, как в плохих детективах, нервно кидается на каждый шорох, того и гляди пристрелит замотанную в одеяло Сашку, которая перемещается у него за спиной.
«Ну, – думаю, – нужно срочно разряжать атмосферу, а то папа разрядит ружье в какого-нибудь подвыпившего прохожего».
– А вдруг показалось? – спрашиваю невинным голосом.
– Да, – вставил Витька. – Вдруг?
– Негры! – наконец прорвало дядю Витю. – Тут стояло! И тут! Карлик и мавпа!2
Он ткнул в землю обломком палки, где на самом деле никогда ничего не стояло. Если бы мы с Витькой тут «стояло», мы бы сейчас бездыханные и некрасивые тут «лежало», расплющенные боцманской дубиной.
– Не знаю, что там стояло, – папа как-то странно поглядел на дядю Витю, – а я лично видел цыганку с цыганенком. Тогда я выбил окно и спросил, что им надо. А они игнорировали…
Дядя Витя с трудом выдержал многозначительный папин взгляд и неожиданно взорвался:
– Да! Да! Может, когда-то в Сингапуре. Ну и что? Был я знаком с одною, як вы кажэтэ, цыганкою! Тилькы вона була не цыганка, а мулатка.
Тут нам с Витькой как-то стало неуютно – мулатка из Сингапура!
– Так шо вона, по-твоему, сюды прыйыхала? – спросил дядя Витя у всех.
Все пожали плечами, один только папа продолжал качать пальцем перед носом дядя Вити, что, должно быть, обозначало: знаем-знаем мы вашу военно-морскую выправку и как вас любят женщины…
– Да ты, Паша, сказывся, – схватился за голову дядя Витя, – колы цэ було. Ну и шо, як що мэнэ заставлять платыть алименты, я буду, Паша, я нэ такый… Я заплачу, Паша, но тилькы николы, Паша, я нэ буду довбасыты свою сардынку гилякою по маковци!
Волосы на голове у дядя Вити окончательно вздыбились, и он перешел на украинский язык.
А потом стало тихо. И в этой тишине было слышно, как где-то далеко прогремел по рельсам поезд. На реке Самарке взвыла сирена – швартовался теплоходик. И дядя Витя грустно так сказал:
– Як бы прыйыхала… Тилькы так нэ бувае, Паша.
И, вздохнув, вытер тыльной стороной ладони пот со лба.
И мне сразу стало ясно, что на какую-то миллионную долю секунды дядя Витя засомневался… Ему вдруг представилось, что, может быть, действительно та самая мулатка… сардинка… Но так не бывает. И дяде Вите стало очень печально. Потому что здесь, у нас в стране, у дяди Вити почему-то не было семьи. И может, из-за той мулатки, которую он не смог позабыть… Вот что мы с Витькой наделали – влезли в душу хорошему человеку. Знать бы, так перекрасились бы в китайцев… Наверно, китайские наши лица не вызвали бы травмы в душе боцмана. Если, конечно, он не…
– Труп! – вдруг прошептала Сашка, прячась за папину спину.
Папа пошатнулся.
Дядя Витя нервически хохотнул:
– Хе-хе… Где?
Я сразу понял все и тоже похолодел: это папа, близорукий мой папа, пристрелил вместо меня постороннего человека.
– Вон! – ткнула пальцем в заросли малины Сашка и заплакала.
– Мама! – простонал Витька с надрывом, как в мексиканском многосерийном фильме.
– Папа… – прошептал я, и у меня тоже на глаза навернулись слезы.
Теперь его – в полосатый костюм, в наручники его, в красивый милицейский автомобиль… Что ты, Витька, наделал?! Или ты, Витька, Тарас Бульба, который своего сына… отца… Или кого он там?!
И действительно, шагах в десяти на траве валялось поникшее тело трупа ни в чем не повинного человека. Несчастной жертвы в виде женщины.
Дядя Витя, как увидел, что труп женский, в лице переменился.
– Нэвжэ? – прошептали его губы.
Представляете, что он подумал? Что именно ее, сардинку!
Папа посмотрел на меня, на свои руки, сжимающие оружие, и разжал пальцы… Он брезгливо поморщился. Ружье полетело в траву. Боцман опять нервически хохотнул… Всем стало страшно, как в кино. Нет, хуже, потому что не выключить.
– Что здесь происходит? – раздался со стороны калитки деревянный голос Марии Переваловой. – Стреляли?
Тщательно выговаривая слова, студентка филологического факультета приблизилась к нам, наступила на застреленный организм и остановилась.
– Тут двое не пробегало? Та-а-аких черненьких, в шляпе, таких ма-а-аленьких? – И студентка показала краешек ногтя, размером не больше мышиного ребенка.
– Хе-хе-хе… – хохотнул дядя Витя и, глупо улыбнувшись, попросил: – Уберите ногу с трупа, пожалуйста…
– Может, он еще живой? – с надеждой в голосе добавил папа. – Она!
– Может, она еще дышит? – пролепетала Сашка, захлебываясь слезами.
– Может, ей искусственное дыхание… – вспомнил я.
– Как вы… – студентка поглядела в смеющееся лицо боцмана, – вы сказали… трупа?! – И перевела взгляд себе под ноги.
Перевела она этот самый свой взгляд и, слабо пискнув, грохнулась на траву в обморок. Вот тебе и стишки… Разлеглась рядом с покойником, мешая тому дышать.
– В обморок… – рассмеялся странным голосом папа. – Кто еще? Все в обморок. Все!
И тут Витька сказал такое, что я действительно тоже чуть не загремел в обморок.
– Наша мама, – сказал Витька и побледнел.
У меня изморозью покрылась спина: как же я сразу не разглядел мамино платье? Значит, она вечером приехала сюрпризом из Кисловодска и наткнулась в саду на папину пулю?!
Ну, тут папа бросился к покойнику! Тут мы все бросились в надежде на чудо. И представляете – свершилось!
– Наташкино платье, – прошептал папа, поднимая с земли мамино праздничное платье. – Сам дарил. Не-е-ет… Сам деньги давал. Но откуда?!
И тут до меня дошло, как до жирафа, и до Витьки тоже дошло, потому что вижу – он белеть перестал: это же то самое платье, в котором Витька изображал Анжелику. Или мулатку?
Знаете, как сразу у меня легко сделалось на сердце? Будто камень с души свалился… Честно. Сразу так захотелось вмазать Витьке в глаз, что просто руки зачесались.
«Ну, – думаю, – ты у меня алфавит забудешь и до пенсии вспоминать будешь, как отдельные буквы называются!»
И вмазал бы, да сейчас нельзя, поскольку все и так нервные, как я не знаю что…
Потом мы откачивали Марию Перевалову. Сначала ее все хлопали по щекам. Затем на этот шум подошел Петька-радиотехник и сказал, что с некоторых пор он лучше знает, что Маше нужно. Оказывается, дуть на нее нужно. Петька стал дуть, и Машка очухалась. Очухалась и стала доводить папу до ужасного состояния своими расспросами о том, куда мы спрятали покойника, пока она валялась без сознания. А мы ее убеждали, что трупа не было. Она не поверила, но переключилась на дядю Тома, на черненького, как мышиный ребенок, и понесла такую ахинею, что все единогласно пожалели, что она не валяется в молчаливом обмороке. А Петька заинтересовался неграми. Только теперь и папа, и дядя Витя были уверены, что это были не негры, а женщина с ребенком. Особенно горячился дядя Витя. Понимаете почему? Вот именно. Из-за сардинки… Эх!
Дошли до выстрелов. Петька спросил, где сейчас оружие. Папа вспомнил, что до последнего времени держал ружье в руках, а теперь оно исчезло.
– А-а! – зажимая рот ладонями, воскликнула Мария. – Это мне напоминает один детектив. И сейчас нас… по очереди… начнут… – И тут Мария опять упала в обморок.
Все решили, что пусть пока полежит, и принялись искать ружье. Мы с Витькой в один голос заявили, что оружия не брали, и нам почему-то поверили. Тогда Сашка (вот он, последний свидетель!), трясущаяся под своим одеялом, сказала, что папа выбросил ружье, когда все подумали, что уже убили человека, а теперь, когда оказалось, что еще не застрелили, ей, Сашке, хочется побыстрее убежать в дом, а то она тоже видела в одном фильме, к чему приводит небрежность с оружием.
– Как это выбросил? – удивился Петр-радиотехник папиному поступку.
И Сашка махнула рукой, как сеятель пшеницы по весне:
– Вот так!
– Да вы что здесь?! – схватился за голову Петр. —Когда извлекут пулю из убитого инкассатора и в лаборатории выяснится, что стреляли из вашего оружия, как вы оправдаетесь, что не грабили банк?! А? Некоторые оправдывались – до сих пор сидят… Где ваше алиби?
Вот что сказал Петр. Всем стало страшно. Особенно папе. Он схватился за голову, потом схватил Сашку за плечи и стал трясти ее, как дерево, с которого что-нибудь должно было свалиться. Какой-нибудь фрукт.
– Где ты, девочка, видела? Куда я кинул ружье?
– В крапиву, – произнесла Сашка, – под забором! – И стала гордо наблюдать, как мы полезли со всех сторон в крапиву.
И думаете, нашли? Фиг! Даже когда радиотехник фонарик притащил. Нашли, когда всю крапиву извели, совершенно в другом месте. Ружье лежало под яблоней.
Тут опять очнулась Мария, хоть на нее никто не дул и вообще не прикасался, и сказала, что с нее довольно. И с нас тоже было довольно. Физически мы представляли страшное зрелище: грязные, поцарапанные, словно геологи, вернувшиеся на базу с городской помойки. Одна Сашка не замаралась… Ну вот. Потом мы кое-как поставили рухнувший штакетник на место и отправились по домам.
Брякнулся я в постель и сразу провалился в сон. Снился мне дождь. И пчелы. Большие листья подорожника. Теплые лужи. Ветер. Мокрая синяя трава. Зайцы какие-то снились, ухмыляющиеся. И счастливая Сашка. И на лице у нее плясали веснушки… А ветер их сдувал, слизывал. И игрушечный наш город, чистый и умытый, простирался вокруг. Только что проехали поливалки. И на душе у меня было необыкновенно весело… Все вокруг цвело, и сквозил ветер, путаясь в ногах и мешая идти. Продувал нас насквозь. Того и гляди унесет! Синяя трава тонко звенела и дрожала, когда по ней ударяли дождевые капли. И оглушительно болтали птицы. Только вот трубач… Куда исчез трубач? Ага. Он на дальнем болоте охраняет лягушей и не принимает участия в болтовне. Как же, он прима! Он трубит только два раза в году. Но второй, осенний, концерт у него всегда получается лучше. И тогда люди, запрокинув головы, выискивают среди низких туч печальный клин покидающих родину журавлей.