Przejdź do audiobooka
Надо было срочно сменить направленность разговора. Ругаться с родным человеком из-за истории Второй мировой войны мне не хотелось.
– Скажи, пожалуйста, а ты случайно не можешь предположить, кого из известных девушек Парижа где-то в первой половине двадцатых годов могли рисовать разные великие и не очень великие художники?
– Может быть только один вариант. Другого нет. Зато могу рассказать тебе все. Мы даже были знакомы и часто перебрасывались шутками в кафе «Ротонда». Ты уже знаешь эту «пристань» на углу бульваров Распай и Монпарнас? Там делают дивное горячее вино с корицей. Обязательно сходи. А теперь о твоей выдающейся барышне. Странно, что в Москве о ней не говорят. Иначе ты со своей светлой головой таких вопросов не задавал бы.
Алиса Эрнестина Прен[14] была очень необычной девушкой. Начнем с того, что она никогда не была пожилой и никогда не старела. В ее жизни намного больше загадок, чем простых и понятных явлений. Родилась в провинции в начале XX века у матери, которая была или служанкой в дешевом отеле, или официанткой в привокзальном кафе. Отец? Явно, что отец был, но кто он и каким путем появился, а потом исчез из жизни матери, никто не знает. Поговаривали, что это был очень известный и состоятельный человек, совративший буквально на пару ночей скромную провинциальную девушку. В маленьком городке о таких событиях судачат даже коты, и мать Алисы вскоре уехала на заработки в Париж. Девочку оставила на попечении бабушки и крестного отца, но ребенку вдали от большого города было грустно, и в двенадцать лет она переезжает к матери в Париж. Школа? Школа через год забыла о ней, как и девочка о школе. Кто стал ее первым любовником (обувщик, пекарь?), доподлинно неизвестно, но, бросив занятия в школе, она недолго проработала на тяжелых работах в обувной мастерской, а затем в булочной и… устроилась в одну из многочисленных на тот момент мастерских Монпарнаса. Моделью. Позировать надо было ню (обнаженной), и, я бы сказал, судя по позам на рисунках, которые я в свое время видел, даже очень обнаженной. Так и родилась в неполных четырнадцать лет, может, самая известная модель первой половины XX века – Kiki de Montparnasse, или по-русски – Кики с бульвара Монпарнас. Женщина феерической притягательности и магнетизма. Узнав, чем занялась в столице Алиса, мать от нее отреклась, что никак не помешало Кики прожить яркую жизнь и навсегда войти в историю. Один из центров мировой живописи довоенной эпохи, район этого самого бульвара, увлекся Кики так, как не увлекался никогда и никем.
Говорят, что у нее был чрезвычайно бурный темперамент. Все возможно, но именно ей, музе «всех художников», приписывают знаменитую фразу: «Вы не сможете ни писать, ни понять меня как модель, не переспав со мной». Каково? Хаим Сутин, Модильяни[15], Фернан Леже[16], Моисей Кислинг[17], Фудзита[18], Пер Крог[19], Игорь Стравинский[20], Иван Мозжухин[21], фотограф Брассай[22], Пабло Гаргальо[23], Пабло Пикассо, Хемингуэй и еще десятки других. Она влюбляла в себя всех и со всеми переспала. Ее фотографировали, рисовали, ваяли в бронзе, стекле, дереве и писали, писали, писали портреты уникальной Кики с Монпарнаса. Книгу ее воспоминаний сразу запретила цензура. Просто безоговорочно запретили, и все. Первое издание, кстати, с предисловием все тех же Хемингуэя и Фудзиты, вышло лишь в семидесятом году. Книга тут же была мной приобретена и даже сорок лет спустя после своего написания заставляла меня краснеть и мечтательно хихикать во время чтения.
Она пробовала петь (так себе), открыла свое кафе на Монпарнасе (не очень пошло) и в конечном итоге ушла из этого мира всего лишь в пятьдесят один год. Что случилось и почему так рано, я не знаю до сегодняшнего дня, но наркотики всех видов, болезни, алкоголь не могли ее перебороть лет двадцать. А потом сразу взяли верх. Везде и на всех фронтах. Особое место среди ее любовников занял великий Ман Рей[24]. Жаль, он умер несколько месяцев назад, я бы вас познакомил. Уникальная личность. Гений. Неповторимый выдумщик, творец и еще раз гений. На самом деле, как ты понимаешь, его звали Эммануэль Мейлахович Радницкий, род его из Ковенской губернии Российской империи. Местечко не помню, он что-то говорил, но я забыл.
Он познакомился в Нью-Йорке с Дюшаном[25] (писсуар Марселя Дюшана помнишь?) и Стиглицем[26] (наверное, лучшим фотографом своего времени), затем они основали дадаизм – литературно-художественное течение. Ничего особенного, но в историю вошли. Потом он загорелся авангардизмом, начал экспериментировать с фотографиями и коллажами и в тридцать лет, в 1921 году, бросил США, переехав в Париж. Ман Рей открывает здесь свое ателье, быстро зарабатывая грандиозный успех и… влюбляется в Кики. По уши. В течение следующих семи лет он делит ее со всеми, нет, это они все делят Кики с ним. Париж сходит с ума от этого треугольника: Ман Рей, Кики и весь бульвар Монпарнас. Ты будешь смеяться, но они по-настоящему любили друг друга. Нежно, страстно, открыто, не стесняясь, до одури. Это в припадке любви Кики водила его к девчонкам, а Ман Рей подкладывал ее под своих друзей на вечеринках. Они горели, как горит свеча с двух сторон, ярко, ослепляя собой все вокруг. Им завидовали и ими восхищались все, включая полицейских, официантов, таксистов, булочников и стекольщиков. А потом… потом закончились лучшие в их жизни семь лет, и любовь умерла. Как-то сразу и совсем. Как будто ее расстреляли за предательство. Осталось одно творчество. Потому что любовь творит сама, не спросив ни у кого разрешения, а художник лишь кисточка в ее руках. Фотографируя Кики, он очень преуспел. Его главный шедевр знаешь? Нет? Я скажу тебе. Это небольшая работа 1924 года (по моим меркам, тридцать на двадцать пять сантиметров), на которой, как ты уже догадался, его любовь. Она сидит к нам спиной, обнаженная до самой попы, чуть повернув голову в чалме влево. На ее талии прикреплены эфки. Хорошо, что ты знаешь, что это. Да, верно – это вырезы в верхних деках струнных инструментов. По форме вырезы напоминают латинскую букву f, отсюда и такое забавное название. Работа называется «Скрипка Энгра».
Реально, женская фигура Кики с этими штуками очень похожа по форме на скрипку. Когда фото опубликовал один из парижских журналов, разразился дикий скандал. Большей пошлятины не лилось на берегах Сены никогда. Там фигурировали и смычки, и сама игра на скрипке, и звуки, который женский «духовой» инструмент должен издавать. Все вертелось вокруг секса, как ты понимаешь. Это было ужасно. Но все читали, спорили, возмущались, читали и спорили снова. Сходились только в одном: создана главная фотография сюрреализма, его изнанка, его гимн. Вот так любовь двух человек вошла в историю искусств. А почему ты спросил?
– Просто так, что-то слышал и хотел побольше узнать. Прости, мне еще надо по делам в мэрию. Не добросишь?
Все мэрии в Париже очень величественны. Главенствует над всеми Hotel de Ville de Paris – мэрия Парижа, но остальные двадцать (по числу округов) тоже ничего. Здание, в которое я вошел, было прекрасно снаружи и загажено бюрократами изнутри. Ничего нет в мире хуже французского чиновника, хотя неправда, есть еще итальянский. Меня посылали подальше из кабинета в кабинет с моим мизерным, никого не обязывающим маленьким вопросом. Они убили во мне полтора часа времени и веру в людей.
Обессиленный, я присел на деревянную скамейку рядом с парой очень пожилых людей. Он был в костюме, синем баскском берете и с палочкой. Она без берета и палочки, но с болезнью Паркинсона. Пара сидела в очереди к мэру с жалобой на кого-то, кто назначил свадьбу их внучки на дату через восемь месяцев от сегодняшней. Милые старички боялись, что до наступления долгожданного дня они умрут, внучка родит, а жених уйдет. Не знаю, что меня кольнуло, но я задал вопрос старичку. Самое удивительное, что я немедленно получил точный и очень подробный ответ. Ну еще и пару советов.
Пожелав месье и мадам отвести правнуков в школу, тщательно записав всю информацию, я отложил свое расследование до завтра. Сегодня вечером по плану было кино и Даниэль.
На следующий день, кроме клиентов, опять приходили те, с кем Виктор ругался в прошлый раз. Сегодня все было спокойнее и тише. Гости принесли какие-то бумаги, и все вместе они обсуждали что-то вполголоса. До меня долетали обрывки фраз. «Уже лучше», «Но это невозможно», «Поймите правильно, мне надо быть уверенным». Ушли озабоченные, но без скандала.
Днем Пахомовы поехали давать какие-то объяснения в налоговую. Я ничего не спрашивал, они ничего не говорили. Но в три часа должен был прийти важный клиент, и хозяева решили, что я вполне освоился и справлюсь в магазине один. Они вернулись часа через три, и за это время я продал шашку в серебре, ковш, инкрустированный перегородчатой эмалью Грачева[27] и шесть красивых бокалов для белого вина. Торговля в этой галерее продолжала идти довольно бойко.
Вернувшись, хозяева получили мой полный финансовый отчет, похвалили меня, выдали премию, и тогда нежданно-негаданно Виолетта, бросив взгляд на лежащую папку с картинами, как бы невзначай задала вопрос:
– Как там продвигаются дела с Кики?
«Конченые свиньи», – подумал я о Пахомовых, но вслух говорить этого не стал.
– А почему вы сразу мне этого не сказали, когда давали папку в работу?
– Разве не сказали? Не может быть… Надо полагать, мы считали, что такой умный мальчик, как ты, должен знать, кто такая Kiki de Montparnasse.
Детская игра «Веришь – не веришь» в самом разгаре. Свиньи. Французские свиньи. С русским акцентом.
В награду за хорошую работу я получил свободных полдня и помчался в библиотеку.
То, что я искал, нашлось быстро.
Обожаю название этой улицы: «Ищи полдень» – rue du Cherche-Midi. Изумительно. Надо будет поинтересоваться происхождением названия. В доме номер пять по этой улице в галерее Au Sacre du Printemps с 25 марта по 9 апреля 1927 года проходила выставка работ самой Кики. «Вернисаж начинается в пять часов вечера 25 марта и закачивается в 12 ночи». Все хорошо, но зачем на афише «Черный квадрат» Малевича[28]? Непонятно. Ладно, не мое дело.
Занятное название галереи Au Sacre du Printemps – «Весна священная». У Стравинского есть такое произведение. Дядя говорил, что Кики была его любовницей тоже. Великий композитор был ходок! Кики, Шанель… А вот и каталог. Посмотрим. Это не то, это не то, это не… Стоп. Автопортрет самой Кики. На минуточку, фотография этого автопортрета у меня в папке. Это уже кое-что. Вывод достаточно прост. Коллекция картин из папки почти стопроцентно собрана из разных мест. По крайней мере, из двух. Что делать с этой информацией? Ничего. Пока ничего. Просто отложить в памяти. Просто отложить в памяти. Хотя там и так много чего лежит для моих двадцати…
Теперь надо бежать по адресу, который дал милый старичок в мэрии. Главное – не опоздать.
Опоздал. Посидеть, что ли, в «Ротонде» на бульваре Монпарнас и выпить там чашку кофе? Вдруг атмосфера что-нибудь подскажет. Посидел. Три кофе, салат, пирог с яблоками. И ни одной дельной мысли.
Утром я все-таки попал по адресу, выданному мне старичком. Лучше б не ходил. Теперь окончательно все запуталось. Снова вернулась куда-то отложенная на время мысль: пора делать ноги.
Месье Пахомофф Виктор Андре никогда не награждался ни орденом, ни медалью.
Около двенадцати мы поехали с дядей получать его «Альфа Ромео». Красивая машина. Красного цвета. Кабриолет. Не иначе как у дяди новая девушка. Седина в бороду, бес в ребро. Интересно, у меня будет красная машина в его возрасте?
Решено было покататься за городом и там же пообедать. Возражения не принимались, но, в целом, их и не было.
Прелестный ресторанчик с видом на лес и речку еще более приподнял хорошее настроение. Мне нужна была кое-какая информация, и хорошим настроением надо было воспользоваться.
– Скажи, а чем занялись все эти ребята, подпольщики и партизаны, после войны?
– Хочу, чтобы ты понимал, это совершенно разные по характеру люди с весьма отличным психологическим состоянием. Маки – партизаны, практически военное соединение. Только прячутся в горах, лесах, заброшенных замках и фермах. Их задача – стрелять, взрывать, вредить. С ментальной точки зрения, это, как ни странно, более спокойное существование. Ты в своем мире, на фронте. Пусть хоть на маленьком, но на фронте. Ну, кроме связных, естественно, которым приходилось иногда выходить с подпольщиками на связь. А вот подпольщики – это другая история. Ты живешь среди одних врагов, ты опасаешься ареста каждый день, каждую минуту. Ты просыпаешься от любого шороха. Ты умираешь от страха, когда тебе стучат в дверь. А внешне ты живешь обыденной ежедневной, все той же, как обычно, судьбой инженера, учителя, адвоката, почтальона. Тебя кто интересует?
– Все интересуют. Только продолжай говорить.
– Те из подпольщиков, кто выжил, особой карьеры не сделали. Подполье было стратегически разделено на небольшие группы – ячейки. Технически так было легче выжить. Уничтожат немцы одну группу, где завелся предатель, и на этом все обрывается. Выжившие даже особо орденов и наград не удостоились. Да и связей во властных структурах у них не было. Даже наоборот – после окончания оккупации они страдали из-за своих подвигов. Работает, скажем, уборщицей или машинисткой некая девушка в каком-нибудь подразделении у немцев и тихонько сообщает информацию связному подпольщику: в ближайшую среду произойдет дислокация мотострелкового взвода немцев из деревни Ашер-ла-Форе под Фонтенбло куда-то на фронт. Что маки сделают с этой информацией, кто знает. То ли нападут на взвод, то ли пропустят. Не ее дело. Ушли немцы, единственный человек, который мог бы свидетельствовать о том, что она помогла Сопротивлению, или убит, или пропал. А ее судят – работала на нацистов. Если заподозрят, что спала с оккупантами, побреют налысо и выкинут на улицу. Многие кончали жизнь самоубийством. Ужасно несправедливо. Но это война. У бывших партизан все легче. Они всегда группой, и жизнь за пять лет научила их держаться вместе, иначе не выжить. Поэтому из них часто выходили известные политики, предприниматели, да мало ли кто. Мой приятель Алекс Москович[29], шалопай из Киева, когда наступил мир, сделал блестящую карьеру в политике. Даже был префектом Парижа одно время. А Шабану[30] вообще дали пост премьер-министра на три года. Классный парень, кстати. Зря ушел с премьерства. Он сейчас мэр Бордо. Тоже мило. Я занялся производством и торговлей, как ты знаешь. Многие мало-помалу устроились. Но это те, у кого были мозги.
– А у кого не было?
– Послушай, нам всем в среднем было от двадцати до тридцати пяти. Тем, кто младше или старше, прожить столько времени в лесу очень сложно. Ребята в основном провели свои самые лучшие годы с автоматом в руке. Ни образования, ни полезного опыта. Все, что мы умели – это стрелять из-за угла. В немца или в полицейского. Когда закончилась война, выяснилось, что они никому не нужны и толком делать ничего не умеют. Так и остались на улице.
– То есть?
– Что то есть? Бандитами стали. Гангстерами. Кого-то потом убили. Кто-то жив-здоров и вырос в иерархии. Кто сидит. У всех по-разному. C’est la vie. Мороженое и домой?
На следующий день на работе я занимался классификацией гравюр, но тут приехали Паранки́ с Фабиани́. Оба выглядели как-то встревоженно. Меня отправили погулять до завтра. Очень кстати. В Париже в тот год были две женщины, способные мне помочь, и мне надо было подготовиться к встрече с каждой из них.
Моей первой и главной ставкой была Катя Гранофф – владелица главных галерей современного искусства во Франции и уж точно в Париже. Одесситка, из зажиточной еврейской семьи, они с сестрой Розой рано потеряли родителей. Опекуны отправили их в Швейцарию, но в 1924 году Катя перебралась в Париж. Уже в 1926 году Катя Гранофф создает свою первую галерею современного искусства и открывает французскому миру художника Марка Шагала. Ни много ни мало. Это был грандиозный и мгновенный успех. Успех, который никогда больше не покидал одесситку с трудным характером.
В самом начале оккупации Катя, ее сестра Роза, племянник и любимый художник (или просто любимый?) Жорж Буш бежали из Парижа. Туда, на юг, в провинцию Ардеш. Они поселились в заброшенном средневековом замке и сами стали крестьянами на несколько лет. Ардеш – центральная часть юга Франции, столетиями гонимого и ненавидимого Парижем из-за протестантов, населявших район, представляла из себя одну из самых бедных провинций страны. Катя считала, что немцы не придут в Ардеш. Они там просто умрут от голода и скуки. Эстет и художник Жорж Буш не выдержал жизни в изгнании и скончался в 1941 году. А что же холеная одесская барышня Катя Гранофф? Она закусила губу и выдержала все до дня победы. Выдержала для того, чтобы после войны окончательно завоевать Францию. Она сделала это, познакомив мир с десятками новых художников, которым ее галереи давали шанс, а чаще всего и билет в большую жизнь. В 1961 году она выпустила сборник стихов русских поэтов в своем переводе. До нынешнего дня этот сборник, за который Катя была удостоена безумно престижной литературной премии, считается венцом русско-французского перевода. Она знала всех, и все знали ее. Она любила Россию, а ее обожала Франция. И именно к Кате Гранофф я решил пойти со своей папкой «Кики Монпарнаса».
Колокольчик заставил даму в кресле взглянуть исподлобья на входящего в легендарную галерею юнца. Под мышкой у меня была папка с работами, в руке я держал большую охапку душистых чайных роз. Мы поздоровались, и дама снова ушла в свою книгу. Я начал осмотр картин в галерее, медленно передвигаясь от полотна к полотну.
Недалеко от стола, где сидела мадам Гранофф, я притормозил в созерцании абсолютно депрессивной картины художника Бернара Бюффе[31].
– Месье что-то ищет или просто интересуется живописью? – разговор начался по-французски.
– У вас есть ваза? – Это была домашняя заготовка. На русском должно быть полегче. – Этот букет для вас.
– Ваза есть. Но для тебя нет. Не стоило тратить деньги, мой мальчик. Ты художник? Покажи свои работы, и я скажу тебе, есть ли у тебя будущее или есть шанс записаться в профсоюз маляров. Между прочим, востребованная профессия. Дай сюда папку! Это же мое призвание – торговать картинами и выводить в мир таких стеснительных недоделков, как ты. У тебя есть девушка?
– Есть.
– Отдай ей цветы и скажи, что ты придурок. От моего имени. Не забудь. Я проверю. Дай сюда папку с работами. И не вздумай говорить, что ты с Одессы. Здесь этот номер не пройдет. У тебя московский акцент.
Я положил папку на стол. В животе заурчало от страха.
– Ты сошел с ума, мой мальчик? Как тебя зовут? Это же не твои работы. Так ты художник или сбоку припека? Ничего не понимаю. Что тебе нужно?
– Вы знаете эти работы? Я ищу человека, которому они принадлежали или принадлежат. Помогите, пожалуйста, речь идет о наследстве.
– Поняла. С этого надо было начать и не морочить мне и всей галерее голову. Дай посмотрю еще раз. Да. Три или четыре работы продала я. Но это было давно, в начале тридцатых. Здесь есть хорошие вещи. Сутин, Кислинг, если это Модильяни – здорово. Пикассо. Удачная работа. Я точно продала Хаима Сутина и Кислинга. По-моему, еще и эту. Это все, что ты хотел знать?
– Я не говорил, что я с Одессы. Просто лицо такое… А кому вы продавали работы, вы не помните случайно?
– Почему я должна что-то не помнить? Помню. Его звали Иосиф. Вот он был настоящий одессит, не то что ты. Он покупал у меня картины раз в год, не чаще. Милый парень.
– А фамилию помните?
– Зачем мне нужна была его фамилия? Иосиф, и все. Но я помню, что его прислала эта девочка из Кишинева. Дина Айбиндер. Теперь она grande dame – Дина Верни, Муза великого Майоля. Ей было четырнадцать, ему – семьдесят три. Каков поворот, да? Но она молодец. Я ее очень люблю. Сходи к ней от моего имени. Она помогает таким придуркам, как ты. Сейчас у нее в галерее выставка советских художников-нонконформистов. Я была. Очень познавательно. Скоро у нее еще один вернисаж. И приходи ко мне иногда поболтать. Но без цветов. Все, иди. Я занята. Стой, я кому сказала. Возьми журнал. Здесь целая статья о Дине. Придешь к ней в галерею, хоть будешь знать, с кем разговариваешь. Пока. Я занята. Хочешь, приходи в следующий четверг – попьем чаю. А теперь я должна закончить одну статью. Будь здоров. Как тебя зовут?
Надо было возвращаться на работу. По плану занятости: составление описи новой партии старого фарфора. Целый большой ящик. Но сначала чашка кофе и звонок.
В обмен на франковую монетку бармен выдал мне жетон и отправил в телефонную кабину в подвале кафе. В телефонном справочнике все было четко и ясно указано. Оставалось набрать номер.
– Мадам Верни? Добрый день. Меня зовут Александр, и я звоню вам от госпожи…
– Добрый день, дорогой. Катя мне уже позвонила. Ты занимаешься наследством Иосифа? Ты помощник адвоката? Похоже, я смогу тебе помочь. Приходи в галерею после восьми. Мы тут все сегодня до поздней ночи. Завтра вернисаж новой выставки. Но минут сорок для тебя я найду.
На работе было очень тихо. Виктор сидел на антресоли и что-то писал, Виолетта внизу разгадывала кроссворд, который в белой эмиграции назывался «Крестословица». Я поздоровался, приподнял неподъемную коробку с фарфором и начал раскладывать содержимое на своем письменном столе. Где-то на уровне солнечного сплетения я чувствовал, что до решения шарады и до развязки всей истории буквально считанные дни. Самое смешное заключалось в том, что я понятия не имел, что ищу, и почему во мне уже несколько дней живет состояние какой-то гнетущей атмосферы. В голове было страшно неуютно. Точнее, страшно и неуютно.
Магазин закрыли рано. Хозяева шли на концерт на Больших бульварах. Захватив с собой Катин журнал, я устроился с чашкой кофе и открыл прекрасный Paris Match.
Я думал, я знаю о ней все. Ничего подобного…
Дина Яковлевна Айбиндер родилась в Кишиневе в еврейской семье, поглощенной музыкой в прямом смысле слова. Ее отец был пианистом, мама – концертмейстером, тетя – оперной певицей. В 1925 году через Одессу, Варшаву и Берлин семья перебралась в Париж. В четырнадцать лет Дина познакомилась с великим скульптором целой эпохи – Аристидом Майолем и чуть ли не в один момент стала его музой. Ему было всего лишь семьдесят три, и, влюбившись в свою модель, он больше никого и ничего не видел и видеть не хотел. Дина была умной девочкой и сделала умопомрачительную карьеру. Она позировала Матиссу[32], Боннару[33], Дюфи[34]. Подружилась с Бретоном[35], Дюшаном, Поляковым[36], с Жаном-Луи Барро[37] (великим актером, сыгравшим главную роль, вероятно, в лучшем французском фильме XX века «Дети райка»), с Бертраном Блие[38]. Выступала в эстрадном коллективе «Октябрь», которым руководил знаменитый Жак Превер[39]. А в конце тридцатых вышла замуж за будущую звезду французского кинематографа, начинающего оператора, и вполне логично, выходца из России Сашу Верни[40]. Но все это блекнет по сравнению с тем, что ждало ее впереди.
Когда немцы вошли в Париж, ее отца депортировали в концлагерь. Он скончался в Освенциме, как и тысячи других несчастных, в 1943 году. Дина успела исчезнуть из Парижа и спряталась в замке все того же Майоля в городке Баньоле (юг Франции, Восточные Пиренеи), где в тайне от своего мэтра организовала очень эффективную и сильную ячейку Сопротивления и навела связь с марсельским подпольем. Одной из ее главных задач была переброска беженцев через горы в Испанию. Дину в скором времени арестовала французская полиция. Ей грозил концлагерь со всеми вытекающими последствиями. Вмешивается Майоль, освобождает обожаемую модель и подругу и от греха и границы подальше отсылает ее в Ниццу к своему другу Анри Матиссу. Но разве могла эта девочка спокойно завтракать, когда ее две любимые страны (Россия и Франция) в опасности? Она нелегально отправляется в Париж, чтобы создать там целую разветвленную сеть подпольщиков. Одним недобрым днем находится предатель, и в начале 1943 года снова арест. На этот раз все значительно страшнее. Дину Верни задерживает гестапо. Шесть месяцев тюрьмы, истязаний, пыток. И опять вмешивается Майоль. Он идет на беспрецедентную авантюру и едет в Берлин к коллеге, суперталантливому человеку Арно Брекеру[41] – любимому скульптору Гитлера. Каково?
Но сюжет закручен еще больше. В 1937 году, получив звание профессора прямо из рук фюрера, автор скульптур «Прометей», «Партия», «Вермахт» и сотен других женился на обаятельной гречанке Деметре Мессале. Предыдущей (до знакомства с Диной) главной моделью и музой… Майоля! Старик убеждает бывшую любовницу повлиять на мужа. Чудо, но Брекер попадает на прием к фюреру и уговаривает его освободить Дину из застенков гестапо. О том, что она еврейка, Брекер умалчивает. Полумертвую Дину выносят из тюрьмы и передают Майолю. 25 августа 1944 года освобождают от немцев Париж. Великий скульптор счастлив, он может больше не бояться за жизнь своей Дины. И через месяц, 27 сентября, пьяный от счастья, свободы и красного вина, старый каталонец погибает в автокатастрофе.
Согласно завещанию восьмидесятидвухлетнего скульптора, все свое состояние, как и все свои коллекции, он оставляет Дине Верни. Дина становится хозяйкой очень престижной галереи на улице Жакоб в шестом округе Парижа. Недалеко от бульвара Сен-Жермен. Однако Дина никогда не забывает о своих корнях. Побывав в Москве в конце пятидесятых, Верни увлеклась современным русским искусством. Она поддерживает и постоянно выставляет Кабакова[42], Булатова[43], Янкилевского[44], Шемякина[45], Мастеркову[46].
И еще один штрих характера женщины, с которой мне предстоит увидеться сегодня вечером, в конце статьи.
Тот самый скульптор Арно Брекер, который ходатайствовал перед Гитлером об освобождении Верни из рук гестапо, обратился к Дине с просьбой помочь ему организовать собственную выставку в Париже. И… Дина Верни Арно Брекеру отказала.
Никто так и не узнал, пожалел ли он о том, что когда-то для нее сделал?
Я закрыл журнал, допил кофе и подумал, что есть два варианта развития событий: или мне удастся ее разговорить, и я узнаю все или почти все, или она меня выкинет вон через пять минут. Хотя она сказала, что найдет для меня сорок минут.
Это время растянулось на три часа. Я влюбился в эту уже далеко не молодую женщину даже не через пять минут после начала разговора, а сразу, наповал и уже навсегда. Эти искрящиеся молодостью и озорством шоколадные глаза, эта восхитительная шкодная улыбка, голос, чувство юмора, проникновенная манера слушать и смотреть. О, как я понимал Аристида Майоля! За час она рассказала мне все об Иосифе Гольденберге, о его семье, о коллекции, о судьбе. Потом мы развешивали картины, дурачились, смеялись, отбивая себе пальцы. Мы были знакомы несколько часов? Никогда в жизни. Я знал Дину всю жизнь, а она меня.
В час ночи открылась дверь и вошел человек, чью биографию я учил в институте.
Для одного вечера это было слишком… Я обмяк, и пока Дина целовалась с вновь пришедшим, я пытался прийти в себя. Это был ее первый муж – один из лучших операторов мира. Это ему доверял камеру на своих шедеврах Ален Рене[47] («Хиросима, любовь моя», «В прошлом году в Мариенбаде» и еще вроде штук пять фильмов), это его выбрал Луис Бунюэль[48] для того, чтобы одевать и раздевать Катрин Денев в своей роскошной «Дневной красавице». В жизни Саша Верни оказался простым и симпатичным дядькой. Он принес своей бывшей какую-то книгу, и мы втроем весело болтали о всякой всячине. Оба рассказывали мне наперебой, почему развелись. Когда немцы вошли в Париж, Дина уехала на пока более-менее свободный юг, а Саша остался в Париже и спрятался у друзей в подвале какого-то театра. Давясь от смеха, Дина сказала, что только ее муж мог в подвале театра влюбиться в актрису, которая носила ему туда еду. И впрямь смешно. Но Саша тут же парировал, заявив, что выбор был весьма ограничен. Между живым человеком с сиськами и местной худощавой театральной крысой.
Мне не хотелось уходить, но картины были развешаны, все вино выпито, а усталость наваливалась.
Идея идти домой пешком была правильной. Надо было проветрить голову и хорошенько обо всем подумать. Да, я узнал судьбу Иосифа Гольденберга, человека, который покупал интересующие меня и Виктора Пахомова картины. Но последняя информация о нем и его коллекции датируется сороковым годом, и что с этим делать, было неясно.
На следующий день на работе я решил обнаглеть и перейти в контратаку:
– Виктор, вы не дадите мне посмотреть договор купли-продажи коллекции картин Кики? Я имею в виду договор сорокового года.
Да, согласен, я выбрал гнусный момент. Но и со мной, как мне кажется, играли в подкидного дурачка не совсем честно. Пахомов поднимался по лестнице на антресоль, как всегда, чуть приволакивая левую ногу. В ту минуту, когда я закончил говорить, Виктор остановился, молча кивнул головой и продолжил свое поступательное движение наверх. Даже его спина выражала удивление. Мне показалось, но руки его едва заметно дрожали. Через пару минут я услышал привычный звук от поворота ключа хозяйского сейфа.
– Александр, поднимись. Вот договор. Но я не знаю, насколько он тебе будет интересен. Там только список тех работ, фотографии которых есть в папке. Договор тоже там лежал, просто я его вынул, чтобы он не потерялся. Положи его к фотографиям потом. Это все-таки документ.
Через полчаса вернулась Виолетта. Они о чем-то пошушукались с мужем и ушли в ближайшее кафе съесть салат. Во всяком случае, такую легенду преподнесли единственному служащему.
Впрочем, мне было абсолютно все равно, о чем они будут шептаться за моей спиной. Я сидел кислый, как лимонный уксус из того же кафе.
Факты оказались таковы, что договор был действительно датирован декабрем сорокового года. Но ужас для меня заключался в том, что он был сделан между покупателем Виктором Пахомовым и продавцом Клодом Делоне, вообще мне не известным. Пока хозяев в магазине не было, я бросился звонить Дине. Она сразу и очень по-дружески взяла трубку, поблагодарила за вчерашний вечер, но после небольшой паузы сообщила мне, что имя Клод Делоне ей ни о чем не говорит. Но все-таки я могу забежать к ней через пару дней, она поищет в записных книжках и подумает. А вообще, не забыл ли я, что сегодня в галерее вернисаж и она меня будет ждать?
Вся система, которую я выстраивал за последние несколько дней относительно происхождения этих картин, рухнула. В одночасье. Придется начинать все сначала. Правда, у меня и в магазине дел хватает. Сегодня надо разобраться в залежах столового серебра. Две огромные корзины. Зато буду знать все европейские пробы.