Привет, Свет!

Tekst
0
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 9

И вот наступил долгожданный праздник. Девчонки в белых бантах, фартуках и колготках выглядели такими красивыми, что глаз было не отвести. Даже те из них, которых симпатичными было трудно назвать, преобразились, превратившись из гадких утят в прекрасных лебёдушек.

Мальчишки смотрели на них влюблёнными глазами и, чтобы привлечь к себе внимание, дёргали их за косички, всячески дразнили и толкали вроде как бы случайно.

А девчонки смотрели на нас высокомерно, как королевы, и не скрывали радости от такого внимания со стороны противоположного пола. Даже на дёрганье косичек и толчки они реагировали совсем по-другому. Ещё вчера за такую дерзость вместе с криком «Вот тебе, дурак!» ты мог получить тумак по спине или хлёсткую затрещину. А сейчас они только небрежно отмахивались как великосветские дамы, и спрашивали: «Ну чего пристал, Иванков?» или «Что, тебе больше делать нечего, что ли?».

Светка была вообще бесподобна. Тётя Аня, наверное, на ночь закрутила ей на чёлку бигуди, и теперь с этой кудрявой чёлкой она выглядела просто потрясающе. Как я себя не сдерживал, мои глаза то и дело сами по себе поворачивались в её сторону. Естественно, Светка это замечала, но делала вид, что ей всё по барабану. Меня это немного царапало, но я успокаивал себя тем, что скоро ей отомщу. За всё отомщу! И за мои слёзы, и за пупса, и за это безразличие. Она у меня ещё попляшет! Не раз пожалеет, что сделала мне больно.

Так я продержался два урока. На третьем, слушая рассказ о древнем Риме, я случайно боковым зрением поймал на себе её взгляд. Он был полон грусти и чем-то ещё, мне не понятным, но разбередившим душу на столько, что чёрная-пречёрная пустота в моём сердце стала вдруг заполняться светом и теплотой. Мне уже расхотелось ей мстить. И если бы в эту минуту Светка что-нибудь сказала, хорошее, разумеется, я бы, не раздумывая, простил её. Но она не могла этого сделать, потому что шёл урок, а на уроках разговаривать нельзя. А так у меня было время всё обдумать и взвесить.

Я понял, что Светка тоже страдала от нашей размолвки. И мне стало её жаль. Я пожалел о том, что в тот день прошёл мимо, когда она ждала меня после уроков на нашем заветном месте. Если бы я тогда перешагнул через свою гордость и подошёл к ней, то не было бы этих терзаний, страданий, не было бы этого пупса…

При воспоминании о кукле я вздрогнул, словно мне влепили пощёчину. «Стоять! – приказал я себе, выходя из полудремотного состояния, в которое поверг меня Светкин взгляд. – Если случай на новогоднем празднике можно как-то объяснить случайностью или недоразумением, то появление пупса – это целенаправленное желание меня обидеть. И этого простить нельзя! Иначе, какой я мужик, если мне будут плевать в лицо, а я только утираться и молча сносить это?» Свет и теплота мгновенно исчезли из сердца, оставив в нём холод и пустоту. Вот так. Я облегчённо вздохнул, ощутив себя прежним. Только месть! Никакой пощады! И пусть этот чёртов пупс станет моим возмездием!

Приняв решение, я успокоился и снова обратился в слух, собираясь послушать историчку. Но только сосредоточился, как раздался звонок – перемена. А там классный час. Ну вот, и приблизилось время расплаты!

На классном часе мы, конечно же, в первую очередь поздравили нашу классную, вручив ей опять большущий букет цветов и коробку конфет. Затем уже мы, пацаны, читали стихи, пели песни и играли сценки, а девчонки слушали, смеялись и аплодировали. Лично я прочитал какое-то длинное стихотворение, посвящённое женщинам. Прочитал с чувством, с толком и с расстановкой, как советовал мой тёзка Грибоедов. А потом мы с Борькой Вальчек, который по росту был вторым после Локти, разыграли сценку из репертуара Тарапуньки и Штепселя. При этом я так кривлялся и строил рожицы, что девчонки смеялись, даже не слушая, что я говорил. Глядя на нас, и Анна Михайловна прослезилась от смеха.

В общем, концерт наш прошёл успешно: девчонки остались довольны. Программа оказалась настолько большой, что мы едва уложились в урок. А когда прозвенел звонок, Анна Михайловна спохватилась.

– Девочки, не торопитесь, – обратилась она к классу, – наши мальчики приготовили вам подарки. Мальчики, давайте быстренько.

И опять захлопали крышки парт, защёлкали замки ранцев.

Я не шевелился, ожидая, когда все разбегутся. Светка тоже. Уставившись в угол, она сидела, не двигаясь, и ждала. Как я на 23 февраля. «Сейчас дождёшься!» – думал я, краем глаза оценивая обстановку – пора или нет? Но Светке, наверное, надоело ждать. Она вдруг встала и пошла к выходу.

– Ах да! – сказал я тогда громко ей в спину.

Она остановилась и посмотрела на меня. Глаза злые, но выражение, как всегда безразличное. Видно, держится из последних сил.

«Ага, заело! Сейчас ещё добавлю!» С этими мыслями я спешно вытащил подарок из сумки и, выскочив из-за парты, подошёл к ней.

– Вот, – и протянул ей коробку, – поздравляю!

Специально сказал то же самое, что говорила мне она, вручая куклу, чтобы поняла мой поступок.

Узнала она свою коробку или нет, я так и не понял. Если и узнала, то ничем себя не выдала.

– Спасибо, – сухо и, скорее всего, машинально – ведь она была воспитанной девочкой, – ответила она и, забрав подарок, поспешила выйти.

А я вернулся к парте за ранцем. Всё! Я исполнил план мести. Теперь можно спокойно жить дальше. Без Светки. Как жил без неё до первого класса. Играть с пацанами в хоккей, в рыцарей или в индейцев. Ведь жизнь на Светке не заканчивается. Тем более в двенадцать лет. Я уже прожил без неё два месяца, и буду продолжать жить дальше, как жил когда-то до встречи с ней. Так я думал, покидая школу, но, увы, на этом мои злоключения не закончились.

Ответ Светки на мою месть был для меня полной неожиданностью. Ни до, ни после отмщения я не задумывался над тем, как она на это отреагирует. Я просто убедил себя, что мне на это наплевать. Но когда она, войдя в класс, после того, как поздоровалась, села не рядом со мной, а за третью в первом ряду к Андрюхе Иванкову на место своей подружки Ольги Балякаевой, меня это задело.

Как только раздалось Светкино: «Здрасьте!» – я по обыкновению сделал вид, что не услышал её. Но когда она прошла мимо, этот вид мгновенно улетучился. Обернувшись, я с удивлением увидел, куда она села. Вот тогда-то мою душу и царапнул какой-то предмет, похожий на Светкин ноготь. Причём больно царапнул, до крови. В голове сразу же зароились планы для новой мести, но тут я вспомнил, что мне давным-давно всё по фигу, и успел отвернуться раньше, чем Светка заметила мою реакцию.

Когда звонок известил о начале урока, я вдруг вспомнил об Ольге Балякаевой. А она тогда куда сядет? Со мной, что ли? Но Ольга не пришла. Оказалось, что она простудилась и слегла с высокой температурой. Но мои измышления оказались верны. Когда через неделю она появилась, то села рядом со мной. Назло Светке я не стал возражать. Ведь вдвоём веселее, чем одному.

Так я сменил себе соседку и проучился с нею до окончания учебного года.

Глава 10

А потом начались летние каникулы. Часов в восемь-девять утра подъём, наспех завтрак и бегом на улицу, где уже ждали друзья-приятели, и игры, игры, игры до бесконечности. Вернее, до двадцати двух ноль-ноль. Если прийти позже, можно схлопотать ремня. Отец у меня всегда делал то, что обещал. А он обещал «всыпать», если заявлюсь после десяти. Мне ведь было не пятнадцать лет, как брателе. И вот так каждый день.

Видно, родителям это надоело, и они взяли мне путёвку в пионерский лагерь «Орлёнок» на второй сезон.

– Может, хоть там тебя откормят, – говорила мать, собирая меня в лагерь, – а то отощал уже совсем. Где же ты вырастишь, если не ешь?

– Правильно, – поддержал её отец, – там режим. Глядишь, и к дисциплине приучат.

Я молчал, зная, что моё мнение по этому поводу никого не интересует. Но, как говорится, что ни делается, то делается к лучшему. Это событие сыграло важную роль в моей жизни.

В общем, что бы я ни думал о происках родителей, решивших на месяц лишить меня привычной жизни, в следующую ночь я спал уже в третьем корпусе, где разместился третий отряд. Опять магические тройки. В первый раз они способствовали знакомству со Светкой. Что на этот раз они мне уготовили?

В лагере мне понравилось. Кормили там досыта, походы в тайгу, игры, конкурсы всевозможные, вечерние посиделки у костра – всё было весело и интересно. Но больше всего нравилось, когда нас водили на речку купаться.

Плавать я тоже научился рано. Первый раз поплыл, наверное, лет в шесть. У автобазы, возле которой расположился наш посёлок, не было мойки автомобилей. Поэтому неподалёку от неё была отсыпана площадка, установлен насос и подведены электричество и вода. На этой площадке и мыли грязные самосвалы, вернувшиеся в гараж на ремонт. Вода эта стекала в огромную ложбину и скапливалась в ней. Вот так рядом с нашим посёлком образовался искусственный водоём. Но в нём никто не купался, потому что вместе с грязью с машин смывалось ещё масло, мазут и солярка, и бензин, отчего вода на солнце переливалась местами всеми цветами радуги. Зато весной, когда от таяния снега озерцо разливалось, оно становилось излюбленным местом смельчаков по катанию на плотах.

Это произошло в конце апреля, в самый разгар сезона. В это время все маломальские лужи были забиты плотами, которыми управляли отчаянные мореходы, рисковавшие из-за одного неверного движения оказаться в воде, а то и утонуть. К сожалению, бывали и такие случаи.

Вот однажды и мы, малышня, решили сходить покататься на плотах. Дело было ближе к вечеру, стало прохладнее, и мы развели костёр, чтобы греться. А потом я, как заводила и самый бесшабашный, пошёл кататься. Плотов было несколько, но мы всей гурьбой смогли столкнуть в воду только самый маленький плотик, сколоченный из двух брёвен. Затем я взял длинный шест и оттолкнулся от берега.

Я не раз наблюдал, как пацаны постарше запросто рассекали на этом плоту по озеру. Со стороны это смотрелось легко, но на самом деле оказалось не так. Чтобы придать плоту движение, нужно было упереться шестом в дно и силой оттолкнуться от него и при этом ещё удержать равновесие.

 

Но я же был шустрым малым и потому быстро наловчился. Сначала осторожно проплыл вдоль берега туда-сюда, а потом, осмелел и направил свой корабль на середину. При этом я представлял себя бесстрашным мореходом, который после кораблекрушения на обломках корабля плыл по морским просторам. Пока мечтал, плот остановился. Я машинально погрузил шест в воду, чтобы оттолкнуться. Но шест вдруг полностью ушёл под воду, не достав дна. Меня угораздило заплыть на самую глубину.

Разумеется, неожиданно не найдя опоры, я потерял равновесие и, чтобы не упасть в воду, резко выпрямился. От такого движения плот перевернулся, и я с головой ушёл под воду. Вынырнув, не растерялся и, главное, за что всегда себя хвалю, вспоминая этот случай, не запаниковал. Если бы потерял от страха голову, то обязательно утонул бы. И тогда не сидел бы сейчас на скамейке и не посматривал бы изредка на Светку Казанцеву, сидящую напротив и читающую книгу. Или только делающую вид, что читает? Впрочем, тогда бы и Светки Казанцевой не было бы.

Не помню, как добрался до берега. Наверное, инстинкт самосохранения подсказал, как нужно правильно работать руками и ногами, чтобы доплыть до суши. А выбравшись из воды, сразу бросился к костру. Но тот не грел – был слишком маленьким для этого. Тогда, чтобы я не простудился и не заболел, Васёк предложил вернуться домой, и все сразу с ним согласились. Больше никто не возжелал прокатиться на плоту.

Во избежание родительского гнева за непослушание – а катание на плотах было категорически запрещено, – я побежал на Пушкинскую улицу к Володе с Люсей. Я много раз у них ночевал, и посчитал, что родители не будут против, если переночую ещё раз. А Васька попросил, рассказать об этом моим родителям.

На следующий день Люся привела меня домой. Она долго о чём-то болтала с маманей, так ничего и не сказав ей про меня. Что пришёл вчера к ним промокший насквозь и синий от холода, что ей пришлось постирать мою одежду, дабы избавить её от мазутных пятен, а потом греть мне ноги в горячей воде, чтобы я не заболел. Замечательная была тётка!

Это случай навёл меня на мысль, что пора учиться плавать. До этого всё ограничивалось лишь плесканием около берега.

За нашим посёлком, по ту стороны горы, среди обвалов располагалось небольшое озеро метров тридцать в диаметре. По форме она напоминала камбалу, и от этого получила своё название. У берега там было мелко, но чем дальше от него, тем глубже оно становилось. На середине, чтобы достать дно, Лёвка Зуин, самый высокий из нас, уходил под воду полностью.

Этим же летом мы с Васьком всерьёз принялись обучаться плаванию. Отходили от берега по горло и старались добраться до него вплавь, до изнеможения молотя по воде руками и ногами, поднимая со дна глину и ил. А потом уставшие и посиневшие, с грязно-глиняными подтёками на лицах выбирались на берег и усаживались греться около костра, который топили коровьими кизяками. Те, кто умел плавать, заплывали на середину. Там вода была значительно чище.

Однажды Лёвка Зуин предложил нам с Васьком покататься на камере. Эту камеру он то ли стащил в автобазе, то ли выпросил у шоферов. Потом мы всей оравой по очереди накачивали её велосипедным насосом. Он частенько брал её с собой и катал нас на ней, когда мы об этом просили. А тут пригласил сам. Разумеется, мы согласились, не ожидая подвоха. А Лёвка заплыл на середину и столкнул нас в воду.

– Не паникуйте, – сказал он, когда мы перепуганными кутятами вынырнули из воды, при этом отплывая подальше от нас, – работайте руками и ногами без суеты.

Было страшно: всё-таки далеко от берега и глубоко. Но мы поплыли, выплёвывая, попадавшую в рот мутную воду. Задрав головы, как собаки, старательно гребли руками и лупили по воде ногами. И, как ни странно, добрались-таки до берега! Вот так мы с Васьком научились плавать по-собачьи.

А года четыре спустя, Лёвка как-то поехал с отцом на работу на разрез и обнаружил там озеро. Когда-то в этом месте добывали уголь. Но когда выработку стали затоплять грунтовые воды, добычу прекратили, и на месте забоя появился пруд, который мы назвали Зеркальный. На следующий день после известия об этой находке мы всей толпой поехали туда на утренней дежурке. Озеро находилось недалеко от того места, где происходил пересменок рабочих, так что добирались до него не долго.

Водоём по размерам намного превосходил нашу Камбалу, и вода в нём была чистой и лёгкой. Вот там-то я уже научился плавать по-настоящему. И в размашку, и по-морскому, и на спине. Там же я научился нырять и подолгу находиться под водой, стараясь преодолеть как можно большее расстояние, подражая Оцеоле. Этот вождь семинолов, проплыл под водой половину реки, чтобы незаметно добраться до парохода бледнолицых. После этого фильма все пацаны словно с ума посходили и жаждали переплюнуть друг друга, пытаясь проплыть под водой дальше остальных. Естественно, что и я принимал в этом участие. А для того, чтобы подольше находится под водой, перед сном специально тренировал задержку дыхания.

Так что к тому времени, когда я попал в пионерлагерь, я чувствовал себя в воде, как рыба, и без всякого хвастовства демонстрировал это на купаниях. Так мы называли мероприятие, когда нас приводили к речке и разрешали заходить в воду.

Но однажды я донырялся до такой степени, что мой организм не выдержал и дал сбой. Когда в очередной раз с криком «Я – Оцеола!» погрузился в воду, в ушах неожиданно резануло. Потом там что-то лопнуло, и в голове зашумело. Испугавшись, я поспешил всплыть: может, что изменится? Но уши по-прежнему болели, словно кто-то внутри резал барабанные перепонки на кусочки, а в голове стоял противный шум. По наивности я решил, что это от того, что в уши попала вода, и если её оттуда удалить, то всё нормализуется, и стал ковыряться в них пальцем. Почувствовав на нём влагу, обрадовался – получилось! – но это оказалась кровь. Я не на шутку перепугался и поспешил выбраться на берег.

Не знаю, почему не сказал об этом воспитателю или нашему пионервожатому, благодаря которому у нас так часто были купания. Побоялся, что после этого перестанут водить на речку? Неужели я тогда думал, что уши немного поболят, а потом перестанут, и я снова смогу нырять? Не помню, чем я тогда руководствовался, умолчав о боли в ушах, но теперь-то знаю точно: если бы мне сразу оказали помощь, то этот случай прошёл бы для меня менее болезненно и быстро. Но тогда, пожалуй, не случилось бы то, что случилось позже.

Я промучился три ночи, ворочаясь и терпя адскую боль, пока не приехали родители. Днём-то, бегая и играя, я отвлекался и забывал о ней, но ночью боль с новой силой набрасывалась на меня и не давала покоя.

Родители приехали в субботу. У них совпал выходной, и они решили навести меня вместе и ещё прихватили с собой Танюху. Услышав про мою беду, отец сразу же повёл меня в лагерный медпункт. Медичка оказалась не то фельдшером, не то дантистом, то ли ещё кем-то, но только не отоларингологом – это точно. Замазать зелёнкой ссадины и царапины – это одно, другое дело – поставить правильный диагноз ушному заболеванию и, главное, назначить правильное лечение. Это я понял сразу, когда она, наскоро почистив уши ватой, закапала в них борную кислоту. Боль была нестерпимой, и я, от природы терпеливый, не выдержал и заплакал.

– Ничего, это скоро пройдёт, – успокоила медработник заволновавшегося отца. – Вечером я ему ещё раз закапаю, и ему станет легче. Но всё же было бы лучше, если бы вы показали его врачу.

Позже мне действительно стало чуточку легче. Видно, воздействие борной кислоты на раны прошла, и мой организм успокоился. Я перестал плакать и кривиться от боли. Родители облегчённо вздохнули и отправились домой. Вечером после ужина к нам в корпус заглянула медичка и закапала в уши лекарство. Всю ночь я промучился от нестерпимой боли, терзавшей мои уши, надеясь, что днём отвлекусь и забуду об этом.

Но на следующее утро вернулся отец, словно чувствовал, что с этого врача толка не будет, и, забрав меня из лагеря, увёз в больницу.

Оказалось, у меня лопнули обе барабанные перепонки. А в этом случае борная кислота противопоказана. Из-за несвоевременного начатого лечения и неправильно оказанной помощи лечение моё получилось затяжным и очень болезненным. Одни уколы чего стоили! Мне шесть раз в сутки ставили пенициллин, причём, калиевый. А он был такой болючий, зараза! Правда, потом Люся – она ведь всё-таки была медиком, работала в шахтовом здравпункте зубным врачом, – достала кальциевый пенициллин, и мне, хотя бы в этом плане стало полегче.

А Вера Яковлевна, лечащий врач, пожилая, суровая тётка, проработавшая всю войну в походных лазаретах, когда, ковыряясь в моих ушах, замечала, как я корчусь от боли, всегда говорила мне: «Терпи, парень. Если я сейчас тебя не вылечу, в армию тебя не возьмут». И я терпел, потому что хотел служить.

Как-то в классе во втором, играя на улице, я, убегая от кого-то, а, может, наоборот, догоняя, запнулся и сходу приземлился на четвереньки, при этом до крови разодрав коленки и ладошки. Боль была такой, что я завопил во всё горло. Это случилось у нашего барака. Мать выскочила, заохала, закудкудахтала надо мной, как квочка над цыплёнком, а Люся, находившаяся в это время у нас в гостях, подняла меня на ноги и строго так сказала:

– Что же ты, Санька, ревёшь как девчонка? Ты же мужик, будущий солдат. А солдаты не плачут.

И я перестал реветь, хотя боль от этого совсем не уменьшилась. Потому что знал, что, когда вырасту, пойду служить в армию и стану солдатом. А раз солдаты не плачут, значит, и я не должен.

Это в девяностые и нулевые нашей молодёжи, выросшей в ельцинском хаосе и бандитском беспределе, погрязшей в пьянстве, наркомании, разврате и криминале, пойти служить в армию считалось западло. А в те времена нам с детства воспитывали дух патриотизма, говорили, что Родину надо любить и защищать. Фильмы и книги о войне, о подвигах простых солдат и матросов, которые, не щадя своих жизней, дрались с ненавистными фашистами, поднимали в нас боевой дух и становились примерами для подражания. И если кто-то по каким-то причинам не смог служить в армии, то девчонки смотрели на него, как на ущербного, неполноценного и спросом у них пользовался не большим. Зато с каким удовольствием они крутились вокруг солдата, пришедшего домой на побывку или насовсем, чтобы привлечь его внимание! И неважно было для них, имелись ли у него лычки на погонах или нет, и что блестело у него на груди – ордена и медали или только значки. Их сводила с ума военная форма и осознание того, что парень служил в армии. Два года, а то и три, он защищал их покой и сон, и за это они были благодарны и оказывали ему всяческое внимание.

Я пролежал в больнице почти месяц, и в перспективе ожидалось, по словам Веры Яковлевны, ещё неделя лечения, когда к нам в палату заглянула санитарка и сообщила, что ко мне пришли. «Кто бы это мог быть?» – подумал я в недоумении, откладывая в сторону книгу и обувая тапочки. Володя с Люсей были ещё до обеда. Родители только что ушли. А может, что забыли? Вряд ли. Скорее всего, опять пацаны прибежали на минутку проведать. Лето-то кончалось, впереди маячила учёба, хотелось ещё поиграть, и поэтому им некогда было ходить по больницам. Они изредка делали ко мне набеги, как печенеги на древнюю Русь, минут десять болтали, а потом убегали играть. Я их понимал и никогда не обижался за это.

Спустившись вниз, а Лор-отделение находилось на втором этаже, я выскочил в фойе, где обычно больных ожидали посетители. Там по лавкам сидели три пары, и никого из знакомых. Санитарка, молодая девчонка, опять меня разыграла. Она явно была ко мне не равнодушна и любила надо мной подшучивать. То отправит в процедурную на уколы, то в лабораторию на анализы. Там меня, естественно никто не ждал. И когда я возвращался, весь оскорблённый, она довольно хихикала. Чертыхнувшись на её проделку, я повернулся, чтобы уйти, и увидел Светку.

И обмер…