Выжившая

Tekst
368
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Выжившая
Выжившая
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 19,83  15,86 
Выжившая
Audio
Выжившая
Audiobook
Czyta Михаил Золкин, Юлия Маркина
9,05 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Выжившая
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

«Это было», – сказала Память. «Этого не могло быть», – сказала Гордость. И Память сдалась.

Фридрих Ницше

Пролог

ДИЛАН

В комнате темно. Очень темно. Всегда темно. В этой комнате нет окон и всего одна дверь, запираемая не мной. Непроглядная тьма. Пугающая для тех, кто оказывался здесь впервые, и комфортная, безопасная для меня. В этой комнате всегда тихо, за исключением тех дней, когда у нас бывают гости. Я не люблю гостей, они громко кричат и всегда о чем-то просят. Мне это не нравится, меня это злит. Люди приносят с собой много шума, хаоса, грязи и вони, которую потом приходится смывать, соскабливать со стен и пола. Я люблю тишину, стерильность, темноту и одиночество.

Но сегодня мой покой нарушен. Моя нетронутая территория запятнана чужими следами, запахами, слезами, раздражающими всхлипываниями, похожими на скулеж раненого животного.

Сегодня нас здесь двое.

Я неподвижно стою в углу, лицом к стене, чутко улавливая малейшие колебания воздуха и вибрации звука.

– Здесь кто-то есть? – тонкий срывающийся на плач голос режет слух, впивается в барабанные перепонки острыми вращающимися иглами. – Я слышу, как ты дышишь! – уже без слез настойчиво повторяет высокий звонкий голос. Это невозможно. Меня нельзя услышать.

– Почему ты стоишь в углу? – еще один вопрос, приносящий сумятицу в мысли. Это невозможно. Меня нельзя увидеть.

– Тебя наказали? – раздражающий объект не сдается. Я слышу шорох одежды и звук неуверенных легких шагов, направляющихся в мою сторону. Осторожных шагов, обходящих стол и расставленные вокруг него стулья, неумолимо сокращая расстояние между нами. Я ощущаю прикованный к своей спине пристальный взгляд. Внимательный, любопытный, изучающий. Он заставляет меня нервничать, искать причины, объяснения. Я растерян, что мое надежное укрытие раскрыто. В комнате без окон угол является плотным соединением теней, густой концентрацией тьмы. Только я способен смотреть сквозь нее.

– Тебе тоже страшно? – робкий шепот раздается совсем близко. Я медленно оборачиваюсь, втягивая приторно-сладкий запах шоколада и ванили. Взгляд выхватывает из темноты маленькое существо в голубом платье и белых колготках, разорванных на коленках. Я умею различать оттенки, даже когда все вокруг объято тьмой. Голубой, как и белый, – самые нелюбимые мной цвета.

И она мне не нравится, слишком шумная, звонкая, непонятная, слишком неподходящая моей темной тихой комнате. Она – это девочка, совсем ребенок. Босая, напуганная, маленькая. Белокурые волосы, по-детски пухлое лицо и сосредоточенный недетский взгляд. Задрав голову, она смотрит мне прямо в глаза и не боится. Меня не боится. Девочку пугаю не я, а то, что привело ее сюда.

– Ты знаешь, где Руби? – со слезами в голосе спрашивает нарушитель моего единения с тишиной. Я отвечаю не сразу, увлекшись рассматриванием странного ребенка. До нее здесь никогда не было детей.

– Руби?

– Моя сестра, – поясняет девочка и начинает быстро тараторить. Мое звуковое восприятие едва успевает за ней, потому что не привык слышать так много слов подряд. – Мы ехали за город, и я уснула на заднем сиденье. А потом оказалась в этой комнате, с тобой. Это не ты принес меня сюда?

– Не я, – отвечаю твердо, без запинки, озадаченно рассматривая ребенка.

– Ты знаешь, где Руби? – сдавленно повторяет напуганное создание.

– Не здесь, – коротко бросаю я, чувствуя прилив раздражения. Девочка молчит какое-то время, раздумывая о чем-то своем и все так же скрупулезно изучая мое лицо. Потом неуверенно кивает, отступая назад, и садится на стул, даже не обернувшись. Как и когда она успела запомнить расположение мебели?

– Ты отвезешь меня домой? – вытирает грязным рукавом мокрые глаза, оставляя на щеках грязные разводы. Это выглядит неправильно, неэстэтично, сводя на нет все очарование удивительного контраста светлых растрепавшихся косичек и огромных очень темных глаз. Дети должны быть чистыми, аккуратными. Когда я был маленьким, отец приходил в неистовство, если замечал, что моя одежда испачкана или не убрана комната. Он научил меня ценить чистоту. Соблюдать порядок – важно. Если вокруг тебя грязь, то ты пропитываешься ею, позволяешь нечистотам проникнуть внутрь, запятнать, завладеть, поглотить.

Я протягиваю ребенку ослепительно-белый платок, находящийся всегда при мне.

– Вытри лицо, – строго требую я, копируя отцовские интонации. Она берет квадратный лоскут ткани маленькими испачканными пальцами.

– Спасибо, – слышу в ответ искреннюю благодарность. – Ты можешь включить свет?

– Могу, – киваю я. – Но не хочу.

Она замолкает, обдумывая мои слова. Трет ладошки, пахнет конфетами и совсем не плачет. Не забивается в ужасе в угол, не зовет на помощь, не умоляет отпустить ее. Она задает вопросы, видит в темноте и слышит, как я дышу. Она ведет себя совсем не так, как другие гости. Может, потому что она ребенок? Или потому что мы здесь одни?

Девочка снова начинает мне нравиться, несмотря на навязчивый запах, пропитавший небольшое пространство комнаты. Сладости я не выношу с детства. Конфеты оставляют липкую грязь на пальцах, липкий вкус во рту.

– Меня зовут Шерил, мне шесть. Я хожу в младшую школу. Мечтаю писать сказки или вести ток-шоу, – снова начинает тараторить незваная гостья, тщательно вытирая лицо и убирая платок в карман. – Ты любишь читать?

– Да. Здесь много книг.

– Ты читаешь их в темноте?

– Иногда я включаю свет.

– А ток-шоу любишь?

– У меня нет телевизора.

– Жалко. Как можно жить без телевизора? – искренне удивляется Шерил. Мне нравится, как звучит ее имя, словно перекатывается на языке. Если бы у меня была кошка, я бы назвал ее Шерри. Но животные, как и гости, несут в себе грязь и вонь.

– Ток-шоу – это очень интересно, – возбужденно продолжает Шерил. – Я могу тебе рассказать. Вот вчера показывали…

– Замолчи! – резко обрываю я, когда от детской болтовни у меня начинает закипать мозг. Мне хочется закрыть ладонями уши и отвернуться, но получается сдержать порыв. Мне интересно. Я удивлен. Мой покой нарушен.

– Ты не любишь разговаривать? – после непродолжительной паузы притихшим голосом спрашивает Шерил.

– Нет, – давление в висках нарастает, вызывая болезненную гримасу, которая совершенно не отталкивает и не пугает шумную незваную гостью.

– А шоколад любишь? – девчонка выкладывает на стол не распакованный «Сникерс». – У меня есть. Хочешь, я угощу? Мне не жалко. Я один съела по дороге. – Меня передергивает от отвращения. Шерил замечает и прячет угощение в карман платья.

– Я не ем шоколад, – отрицательно качаю головой, раздумывая, как бы заставить ее заткнуться.

– Ты же не собираешься съесть меня? Я тут не для этого?

– Конечно нет, – я хмурюсь, глядя на обеспокоенное лицо ребенка. Я не выношу людей, испытываю к ним отвращение. Зачем мне их есть? Шерил облегченно вздыхает, откидываясь на спинку стула и болтая ногой.

– А то я уже напугалась, – она широко и открыто улыбается мне, и уголки моих губ тоже непривычно дергаются в улыбке. – Как тебя зовут? – очередной неожиданный вопрос вынуждает меня впервые за много лет вслух назвать свое имя.

– Дилан.

– Ты поможешь мне вернуться домой, Дилан?

– А как же Руби? Ты вернешься домой без своей сестры?

– Ты же сам сказал, что ее здесь нет.

Часть I

Глава 1

Наши дни. США, Мэриленд, Балтимор

ШЕРРИ

– Можно ее увидеть? – спрашиваю я, выдержав изучающий, внимательный взгляд Дженнис Гилбер.

– Боюсь, что нет, Шерил, – доктор с сожалением качает головой. Поправив съехавшие на переносицу очки, она закрывает крышку ноутбука и складывает руки на столе, доверительно наклоняясь в мою сторону. – Твоя мама не готова принимать посетителей. Она вела себя агрессивно, и врачи клиники были вынуждены дать ей большую дозу успокоительного. Это временная, но необходимая мера. Как только ее состояние стабилизируется, мы назначим более щадящий курс лечения. Сейчас перед нами стоит задача в максимально короткие сроки помочь Дороти, выяснить, что послужило причиной срыва, и не допустить подобного в будущем.

– Сколько это займет времени? Как долго мама пробудет здесь? – встревоженно уточняю я, рассматривая лишенное мимических морщин и каких-либо естественных эмоций лицо Дженнис. Врач похожа на вампира. Именно эта ассоциация рождается у меня в голове каждый раз, стоит зайти в холодный неуютный кабинет, сесть в кресло напротив и начать слушать ее ровный, монотонный голос, от которого безумно клонит в сон. Доктор Гилбер наблюдает маму больше десяти лет, и за это время ее внешность абсолютно не изменилась, и одета она всегда в одни и те же цвета. Возможно, Дженнис хороший психиатр, но мне рядом с ней некомфортно. Я физически ощущаю, как ее настырный взгляд пытается просканировать мои мозги.

– Предугадать сложно, Шерил, – наигранно мягким тоном отзывается женщина без возраста. Может быть, она не стареет, потому что высасывает энергию из своих пациентов? Глупость, да? Но после всего случившегося с моей семьей, никто не обвинит меня в том, что я испытываю острое недоверие ко всем мозгоправам. – Твоя мама страдает тяжелым психологическим заболеванием, характеризующимся непредсказуемой симптоматикой в стадии обострения.

– Мама проходила обследование месяц назад, и все было хорошо, – решаюсь возразить. – Она никогда не проявляла агрессии к окружающим, и это первый кризис за три года. Лечение помогало ей. Действительно помогало, – сбивчиво продолжаю, глядя в немигающие глаза доктора Гилбер. – Может, вы назначите новые лекарства, я подпишу необходимые бумаги и заберу маму домой? – спрашиваю настойчиво, но без особой надежды. Дженнис бескомпромиссно качает головой.

 

– Я знаю, как тебе тяжело, Шерил, но ты не можешь обеспечить круглосуточное наблюдение и оплатить сиделку. К тому же девушка, на которую напала Дороти, собирается подать иск. Для всех будет лучше, если твоя мама останется здесь.

– Боже, да не нападала она ни на кого! – возражаю эмоционально. – Мама увидела девушку, похожую на Руби, и просто хотела увезти ее домой. Она бы не сделала ей ничего плохого.

– Дороти сильно ее напугала, схватила за руку, оцарапала и оторвала рукав блузки, – бесстрастно озвучивает уже известные мне факты доктор Гилбер. Очки женщины снова съехали на кончик носа, из идеального пучка волос на затылке вывалилась прядь, и только выражение лица оставалось по-прежнему вежливо-отсутствующим и фальшиво-сочувствующим. – Вырвавшись, девушка едва не попала под машину и до сих пор находится в стрессовом состоянии. Я связалась с твоим отцом, и он пообещал уладить вопрос с иском. Возможно, тебе стоит переговорить с ним насчет материальной помощи на оплату сиделки для твоей мамы.

– Отец – мастак давать обещания, – я злюсь. Нет, я в бешенстве, хотя знаю, что не должна проявлять слишком бурные эмоции в кабинете доктора Гилбер. Наверняка она спит и видит, чтобы лицезреть меня в этом кресле в качестве пациентки. Я не преувеличиваю и не нагнетаю. У меня есть причины так думать, поэтому меняю тон голоса на более ровный. – Он и палец о палец не стукнет, чтобы помочь нам. У него новая семья, двое маленьких детей. Ему плевать, что происходит с бывшей сумасшедшей женой и дочерью, напоминающей о другой.

– Ты думаешь, что отец считает тебя виноватой в том, что ты выжила, а Руби – нет? – внимательный взгляд Гилбер забирается мне под кожу, выискивает слабые струны, чтобы дергать за них, наблюдая за моей реакцией, оценивая, анализируя… Вот оно. Именно то, о чем я только-то говорила. Доктор Дженнис уверена, что я замалчиваю свои проблемы, не озвучиваю страхи, подавляя их, отказываясь обсуждать. Она считает меня потенциально опасной, потому что внутри моей головы находится не активированная бомба, способная в любой момент рвануть. Но Дженнис ошибается. Я психически здорова, и у меня нет страхов, комплексов, ночных кошмаров. Мне некого и нечего бояться.

– Я сказала вам, что напоминаю отцу о Руби, – спокойно повторяю я. – И я, и мама, мы обе напоминаем ему о том, что отец хотел бы забыть. Я понимаю, почему он это делает. И не виню его.

– Ты очень умная девушка, Шерил, – задумчиво произносит Дженнис, поправляя отворот жакета. Психиатр недовольна, что у нее не вышло вывести меня из себя. Наша неприязнь взаимна. Я ее нервирую, хотя она тщательно пытается это скрыть.

– Я окончила университет с самым высоким средним баллом на моем направлении, – сухо сообщаю я. – Сейчас ищу работу. Как только устроюсь, найму сиделку и заберу маму домой. Поэтому прошу вас не беспокоить больше отца. Мы справляемся без него уже много лет. Я совершеннолетняя и сама могу опекать мать, не прибегая к его помощи.

– Как лечащий врач, я обязана оповещать всех близких родственников, указанных в анкете пациента, – не соглашается со мной Дженнис.

– Бывший муж – это не близкий родственник, доктор Гилбер. Измените данные в анкете. Они устарели и давно не корректны. Некоторые ошибки могут очень дорого стоить, – четко выговариваю каждое слово, и непробиваемая Дженнис покрывается красными пятнами. Есть, у меня получилось сделать эту замороженную суку. – Я могу идти? Или у вас остались еще вопросы? – спрашиваю приторно-вежливым тоном.

– Одну секунду, Шерил, – вернув самообладание, доктор натянуто улыбается и, открыв ящик стола, достает оттуда свернутый помятый листок бумаги и передает мне. – Вот это мы нашли в кармане Дороти, когда ее доставили к нам.

– Это газетная вырезка… – озвучиваю я свои наблюдения и осекаюсь, пробежавшись взглядом по заголовку.

ОЛИВЕР

Старые дома обладают собственной неповторимой атмосферой, особой энергетикой, но это способны оценить и прочувствовать немногие. Эстеты, фантазеры, писатели, художники и все, кто не лишен богатого воображения и чувства стиля.

Ни современный внутренний ремонт, ни частичная реставрация и недавно окрашенный экстерьер не способны уничтожить налет почти вековой истории, написанной в каждой трещинке фасада, рассказанной шепотом скрипящих половиц и завываниями ветра в каменном дымоходе.

Я нахожу удивительное удовольствие в скрупулезном сохранении старинных деталей интерьера. Их немного, и от этого они еще ценнее для меня. Оригинальность в наши дни – как редкое сокровище, нуждающееся в постоянном и кропотливом уходе. Оригинальность не требует огранки, она самодостаточна и уникальна. Она завораживает, вдохновляет, очаровывает.

Я неторопливо поднимаюсь на высокое квадратное крыльцо под треугольной крышей, поддерживаемой массивными белыми колоннами из натурального камня. Справа от крыльца на открытой веранде гуляет ветер, гоняя сорванные с деревьев пожухшие листья. Здесь приятно встречать закат с бокалом вина, крепкой сигарой и в одиночестве. Огромное преимущество жизни за городом – возможность быть наедине с собой и окружающим миром. Тишина, чистый воздух и бесконечный полет мысли.

Мне нравится возвращаться сюда после длительного отсутствия. Так гораздо ярче ощущается разница. Белый дом с крышей из красной черепицы, обнесенный высоким забором, спрятанный недалеко от шумного Нью-Йорка, среди колышущихся на ветру могучих кленов и сосен, яблоневый сад на заднем дворе, аккуратно подстриженная лужайка, обвитые лианами круглые беседки и небольшой мраморный фонтанчик с фигуркой улыбающегося ангела в центре. Этот дом – мое личное место силы. Неприветливый для незнакомцев, он принял меня, стоило впервые войти в разводные металлические ворота и замереть на заросшей дорожке, изумленно изучая неожиданное наследство. Я смотрел на безмолвный, притихший дом, а дом – на меня широкими пыльными окнами с потрескавшимися витражами. «Ну, здравствуй», – сказал я. А дом приветственно заскрипел покосившимися прогнившими ступенями. Это было мгновенное узнавание, признание с первой секунды. Несмотря на то, что живу я здесь не один, меня никогда не покидает ощущение, что дом принадлежит только мне, а я – ему.

Странно, правда? Ничего удивительного, все дело в неосязаемом магнетизме этих мест.

Я задерживаюсь на крыльце, вдыхая целительный аромат хвои, дождя и влажной земли. Осенний короткий ливень сотворил маленькие лужицы, но от них через час не останется ни следа. Толкаю массивную дверь и прохожу внутрь, оказываясь в просторном светлом холле. Здесь пахнет иначе: цитрусовым полиролем и свежими розовыми гортензиями, которые выращивает моя сестра в специальной теплице, и каждые три дня меняет букеты в вазах, расставляя их по всему дому. Ей нравится, когда в комнатах пахнет весной и цветами, даже если за окном поздняя грязно-серая осень.

В большие окна мягко крадутся золотистые лучи солнца, выглянувшего из-за тяжелых серых туч. Крошечные частички пыли кружатся в потоках теплого света и ложатся тонким кружевом на открытые поверхности и декоративные предметы обстановки, оседают на мраморной столешнице камина, на зеркальной глади овального столика, на крученых ножках и деревянных подлокотниках кресел, на широких подоконниках и полках встроенного шкафа с книгами.

Сняв пиджак, оставляю его на диване, на стол кладу дипломат с документами и ноутбуком. Сегодня я буду работать здесь, перед разожженным камином под умиротворяющее потрескивание дров. У меня имеется отдельный рабочий кабинет, но после дождя там появляется промозглая влажность, сменяющаяся запахом затхлости при включении прогрева.

Достав стакан и откупоренную бутылку хорошего виски из минибара, я наливаю совсем чуть-чуть и залпом выпиваю, ощущая першение в горле от горького алкоголя, через минуту сменяющегося приятным согревающим теплом. Взгляд возвращается к оставленным документам, требующим пристального внимания, но прежде чем придется погрузиться в работу, у меня имеется еще одно важное дело.

Тяжело вздохнув и ослабив петлю галстука, я нехотя направляюсь к деревянной лестнице с резными перилами, ведущей на второй этаж. Ступеньки поют тоскливую мелодию под моими удобными итальянскими ботинками. Один пролет пройден.

Глухой звук моих тяжелых шагов по длинному коридору, устланному красно-коричневым ковровым покрытием, в тишине дома кажется оглушительным. Я неспешно иду вдоль анфилады закрытых спален. Всего шесть, и только две жилые. Плюс мой кабинет, почти антикварная библиотека и скромных размеров спортивный зал. Сворачиваю налево и упираюсь в тяжелую железную дверь, достаю ключ из специальной ниши в стене и, вставив в замочную скважину, делаю три полных оборота. Скрежет царапает слуховые рецепторы, я открываю дверь, мысленно делая себе напоминание о том, что в следующий раз надо прихватить с собой масло. Запираю дверь изнутри и прохожу дальше.

И снова лестница, но теперь ведущая на чердак. Здесь нет никаких резных перил, ковров и мягкого освещения. Кромешная тьма, сквозь нее убегают наверх двадцать широких ступеней из грубой древесины, еще одна металлическая толстая дверь, а после – решетка с навесным замком. Я двигаюсь наощупь, по памяти, совершая автоматические действия. Мне не нужен фонарик в телефоне, чтобы подсветить себе путь. Единственный ключ подходит к каждой преграде, но механизм открытия замков разный. Тот, кто не был здесь ни разу, сразу не справится, даже при ярком свете.

Гвендолен, моя младшая сестра, любительница гортензий, ненавидит подниматься сюда, но иногда ей приходится это делать. Гвен никогда не отпирает решетку, только металлическое узкое окошко снизу, куда проталкивает поднос с едой и сразу убегает. Она боится, и ее страх объясним и понятен. Я солгу, если скажу, что совершенно не боюсь того, кто живет за тремя дверями, в изолированной квадратной комнате, на чердаке с шумоизоляцией, индивидуальной системой вентиляции и водоснабжения, уплотненными стенами и наглухо заколоченными ставнями. Но мой страх носит печать смирения и обреченности. Я свыкся с этим тягостным и неумолимым чувством, которое появилось в жизни нашей семьи пятнадцать лет назад, прошлось ураганом, потрепало и вывернуло каждого. Кого-то с корнем, а нас с Гвен пощадило. Нам удалось выжить после крушения. Нам пришлось приспособиться к новым обстоятельствам, начинать с нуля, бороться с градом ударов и препятствий, не оглядываясь назад и не жалея себя.

Но иногда… Иногда воспоминания о давних светлых днях оказываются сильнее, только вместо радости несут в себе разрушительную и бесполезную ярость. Мы были счастливы когда-то. Каждый по-своему. Кто-то больше, кто-то меньше. Мы были безмятежны и без страха смотрели в будущее. Мы умели открыто смеяться, улыбаться миру и ничего не скрывать. Мы не испытывали стыд и ужас, чьими заложниками стали сейчас.

Он пришел в наш дом и разрушил все, во что мы верили, заставил нас бежать и жить в постоянном страхе, что кто-то узнает… Нам пришлось забрать его с собой, чтобы сохранить тайну, сохранить то, что еще осталось от нас троих.

– Здравствуй, Дилан, – мой голос разрезает абсолютную тишину. В кромешной тьме его высокая фигура в углу почти неразличима. Он очень медленно оборачивается и выпускает из рук серую кошку, которая, мягко приземлившись на четыре лапы, бросается мне в ноги и, громко мурлыча, трется мохнатым боком о штанины брюк.

Яркая вспышка света от настольной лампы – единственного источника освещения в квадратной зонированной коробке – рассекает густую черную тьму, из которой прорисовывается спартанская, скудная обстановка с идеально-чистыми поверхностями, не видевшими пыли. Здесь нет ни малейших запахов, несмотря на наличие кошки и огромного количества книг, не умещающихся в двух встроенных шкафах, аккуратными стопочками сложенных на пол. Я не знаю, как он это делает, как ему удается сохранять стерильность в небольшом замкнутом пространстве.

– Шерри голодна, Оливер, – произносит ровный, спокойный голос моего брата. Неподвижный равнодушный взгляд сосредоточен на моем лице, как две капли воды повторяющем его черты. До мельчайших деталей. Абсолютная копия. Это жуткое ощущение, все равно что смотреть в собственное искаженное отражение и пытаться отыскать несоответствие, безуспешно понять и объяснить причину дефекта.

Шерри издает хриплое мяуканье, привлекая мое внимание. Опустив голову, я смотрю в золотистые кошачьи глаза и, наклонившись, ласково чешу за ухом. Она мурлычет, ласкаясь о мои пальцы, тыкаясь носом в раскрытую ладонь.

– Она выглядит довольной, – негромко замечаю я. – Ты хорошо заботишься о Шерри, Дилан, – наши взгляды с братом снова встречаются, его отстраненный, бездонно-темный, и мой – внимательно изучающий. Он склоняет голову набок, глядя на меня с нечитаемым потусторонним выражением. Его затянувшееся молчание давит на нервы, вызывая приступ зарождающейся паники. Дилан никогда не проявлял агрессии по отношению ко мне и Гвен, но я отлично знаю, насколько он опасен и на что способен.

 

– Ты дал мне слово, что тоже позаботишься о Шерри, – наконец подает голос Дилан и, как всегда, говорит четко, ровно, без запинки.

– Ты же не о кошке сейчас? – уточняю я, хотя и без дополнительных пояснений знаю ответ. – Я сделал все, что было в моих силах, – с нажимом добавляю я.

– Не все, Оливер, – бесстрастно возражает Дилан. Кошка лениво направляется к своему хозяину и ложится у его ног, блаженно прикрывая глаза. – Придумай что-нибудь еще, пока я не захотел поговорить с Гвендолен.

– Ты мне угрожаешь, Дилан? – напряженно спрашиваю я. Его лицо непроницаемо, как закрытая книга. Ни одной мысли, ни единой эмоции, он управляет своим безумием, держит в цепях с пудовыми замками, но мы оба знаем, что оно живет там, внутри, за стеклянным блеском его холодных мертвых глаз. За годы, прошедшие со дня появления Дилана в нашей жизни, с ним говорили только трое людей. В живых остался один я.

– Когда придешь вечером не забудь захватить кошачий корм, новые книги и машинное масло. Меня раздражает ржавый скрип дверей, – игнорируя мой вопрос, произносит брат и гасит свет. Комната мгновенно исчезает, погружаясь в кромешную тьму.

– Я не могу этого сделать! – хрипло бросаю я невидимой фигуре, притаившейся в непроглядной мгле, ощущая на себе взгляды двух пар глаз, хищно наблюдающих за каждым моим движением.

– Ты дал мне слово, Оливер. Сдержи его, или я не сдержу свое, – приглушенный голос звучит сразу со всех сторон, отражаясь от стен зловещим эхом. Нервный озноб проходит по телу, вызывая сокращение одеревеневших до болезненного покалывания мышц. Мне кажется, что температура в комнате понизилась на несколько градусов. Я непроизвольно пячусь назад к решетке, запинаюсь за нее и, оказавшись с другой стороны, торопливо запираю.

– Не у тебя ключ от замков, Дилан, – напоминаю я севшим голосом.

– Меня держат здесь не замки и двери. Если захочу выйти, никто меня не остановит. Ты же понимаешь это, Оли?

– Я тебе не по зубам. Ты не сможешь ничего сделать. Все, что ты говоришь – сплошной блеф. Я не поддаюсь манипуляциям и внушению.

– Готов представить друзьям сумасшедшего близнеца, удерживаемого долгие годы взаперти на чердаке, словно бешеного цепного пса? – в невозмутимом вопросе нет ни малейшей провокации или каких-либо других эмоций, выражающих его отношение к произнесенным словам.

– Ты сам к этому не готов, Дилан! – клацнув в гневе зубами, заявляю я.

– Как знать, Оли. Как знать… – хриплый смех завибрировал в воздухе, я почувствовал его так, словно брат стоял совсем близко, но привыкшие к темноте глаза успели заметить, как он развернулся ко мне спиной и шагнул в чернеющий угол.

Больной придурок.

Я захлопываю дверь. Мои руки дрожат, пока я суетливо запираю замки. Сбегаю по ступеням вниз. Хочу убраться отсюда поскорее. Остается последняя дверь, и вот я снова в безопасном светлом коридоре шагаю в свою комнату, ступая по мягкому ковровому покрытию.

В голове заевшей пластиной крутятся слова Дилана. Он впервые открыто угрожал мне, и я не знаю, как реагировать. Замки закрыты, единственный ключ у меня. Выбраться у него нет ни единого шанса. Чего же я тогда боюсь? Зачем вообще церемонюсь с ним, выслушиваю безумный бред, приношу еду для него и Шерри?

Никто бы не узнал… По факту Дилана Кейна не существует. Сколько раз у меня возникало желание никогда не возвращаться в темную комнату на чердаке, оставить его голодать вместе с преданной кошкой? Позволить ему умереть – единственный способ освобождения для Дилана. Другого нет. Однажды у меня хватит духа, и я сделаю это. Я сделаю!

Свет в коридоре начинает мерцать, соглашаясь с моими мыслями. Я глубоко и размеренно дышу, постепенно успокаиваясь, открытыми ладонями веду вдоль обитых деревянными панелями стен. Где-то внизу хлопает распахнутыми ставнями усилившийся ветер, снова начался дождь, методично колотит по крыше и окнам, подбирается к неприкрытому козырьком крыши крыльцу на заднем дворе. Если я открою дверь, то он войдет внутрь…

Старые дома живые. Они дышат, разговаривают, хранят тайны, которыми не спешат поделиться со своими постояльцами, но позволяют писать новые истории и надежно оберегают толстыми стенами от любопытных глаз.