Władimir Sorokin

Рас-стояние: вёрсты, мили! Нас расставили, рас-садили! – Чтобы тихо себя вели по двум разным концам земли.

Барнаул Что может быть радостней и прекрасней барнаульского бульвара Восставших Палачей в тёплый и солнечный воскресный день в середине мая? Нет, не было и, похоже, не будет улицы красивей в этом городе! Широкий, тонущий в свежей зелени недавно распустившихся лип, тянущийся одной стороной вдоль могучей и плавной Оби, другою – мимо ресторанов, кафе, арт-салонов, борделей и модных магазинов, бульвар гостеприимно распахнут для пешеходов, экипажей и машин, раскрыт на любимой, залитой майским

сало, вареная картошка, квашеная капуста) сидят Иван и Марк. На плечи Ивана наброшена старая советская шинель с погонами

– А у тебя хорошее сложение… мускулистый парень… – Слушай… ой, прелесть какая… – Котеночек мой… – Как здорово… – Нравятся? – Чудные… смотри, скользят как… – Они твои, котик… – Слушай, а давай здесь, а? – Ооо… что я вижу! Кто-то третий появился. – Давай, милая… – На мосту стояли трое: он, она и у него… – Ну давай, давай… – Как, в ванной? Тут не получится… я вылезу… – Клеопатра моя… – Давай так… – Наклонись немного… вот… – Ой… милый… ооох… – Хааа… – Ааах… – Ха… – Ааах… – Ха… – Ааах… – Хаа! – Ааах… коте… но… чек… – Хааа… – Аааах… – Хааа… – Ааах… – Хааа! – Ааах… ааа… – Хааа! Пре… лесть… – Ааах… – Ха! – Аааа… ааа… – Хааа!

на двадцать. В дни праздников и именин в столовой северного имения сдвигались три стола, а в Басанцах

…- Именно тогда я понял, почему русская кухня никогда не будет популярна в современном мире.

– Почему же?

– Она закрыта. А наш мир требует прозрачности.

– Закрыта в каком смысле?

– Вы никогда не узнаете, что содержит в себе салат оливье, из чего сварена solyanka, чем наполнены pirozhki и что внутри kulebyaki. Закрытый мир.

Он прав. Неожиданно и точно.

– Закрытый мир отпугивает современного человека?

– Конечно. Поэтому он требует суши, где все видно.

– Это вы послушайте! Постсоветские правители, чувствуя, так сказать, близкий кирдык, кинули всенародный клич: поищем национальную идею! Объявили конкурс, собирали ученых, политологов, писателей – родите нам, дорогие, национальную идею! Чуть ли не с мелкоскопом шарили по идеологическим сусекам: где, где наша национальная идея?! Глупцы, они не понимали, что национальная идея – не клад за семью печатями, не формула, не вакцина, которую можно привить больному населению в одночасье! Национальная идея, ежели она есть, живет в каждом человеке государства, от дворника до банкира. А ежели ее нет, но ее пытаются отыскать – значит, такое государство уже обречено

шкуры и сделать из нее красивую одежду людям, женщин, щеголяющих в этой одежде и обольщающих мужчин. И увидел я: опарыша, пожирающего падаль, жука, поедающего опарыша, птицу, клюющую жука, хорька, отгрызающего голову птице, орла, разрывающего хорька когтями, рысь, хватающую орла, волков, загрызающих рысь, медведя, ломающего волку позвоночник, рухнувшее дерево, убивающее медведя, мух, отклыдывающих яйца в гниющей медвежьей туше, опарыша, вылупившиегося из яйца и пожирающего падаль. И понял я суть человека. Человек был МЯСНОЙ МАШИНОЙ.

Художественная литература меня также не интересовала: мир людей, их страсти и устремления – все это казалось мелким, суетливым и недолговечным. На это нельзя было опереться , как на камень. Мир Наташи Ростовой и Андрея Болконского по сути ничем не отличался от мира моих соседей, каждый вечер бранящихся на кухне из за примусов или помойного ведра.

Из интервью с писателем:Когда вышел «Лед», один мой друг сказал очень точную вещь: «Вот все говорят, что появился новый Сорокин с авторским голосом, с этической позицией. Но ты же раньше делал то же самое - стучал молотом человеку в грудь при помощи своих текстов, чтобы достучаться до его сердца». Я - не член описанного в романе братства, многое в героях мне чуждо. Я им, безусловно, сочувствую как людям, пытающимся исправить свою природу. Их мучительный путь к счастью вызывает у меня слезы. Мне их просто жалко. Но я - не брат Света, я скорее мясная машина.