Вероника Добровольская

Алгарве, в это утро, была дикой и прекрасной, суровой и манящей, хранящей в себе древние тайны и обещания будущего, которое уже стучалось в двери этого отдаленного уголка мира.

Весна 1125 года расцвела над Владимиро-Волынским княжеством с особой пышностью. Солнце, ещё робкое, но уже ласковое, пробивалось сквозь молодые листья дубов, рассыпая золотые блики на гладь реки.

Мальчишка, завороженный блеском, указал на него пальцем. Другие дети тоже обратили внимание. В их глазах мелькнуло любопытство, но не жадность. Они видели в Максиме не просто взрослого, а своего защитника, своего Принца.

Месяцы слились в один бесконечный день боли и борьбы. Он научился садиться, потом – стоять, опираясь на костыли. Первый шаг был самым трудным, самым болезненным, но он сделал его. И второй. И третий. Врачи качали головами, называя его случай чудом. Медсёстры шептались о его невероятной силе воли. Но он не слушал никого. Харитон видел только одну цель – встать на ноги и вернуть себе то, что у него отняли.

Махараджа был красив, но эта красота была холодной, как лед. Его лицо, безупречно правильное, казалось высеченным из мрамора, а черные глаза испускали такой мороз, что тело Степана Михайловича невольно замирало, а по коже пробегали мурашки. Он смотрел на купцов, словно пытаясь увидеть не их одежду или лица, а саму суть их бытия, их намерения, их слабости.

Он может стать маяком надежды, спасающим от отчаяния, или несокрушимой стеной, защищающей своих от любой угрозы. Пусть враги трепещут, а друзья ждут с замиранием сердца – в глубине его души хранится тайна, способная изменить ход истории.

И долг рос только из –за этого, что нужен был убийца. Пол жизни он провел в тюрьмах, был вором, но убийцей становится он не хотел.

Он вышел, спустился вниз, вдруг увидел, что в кабинете горит свет. Он не хотел говорить ни матери, ни отцу куда едет, но вдруг передумал, он захотел сказать, что уезжает, но не говорить всего, расскажет все потом, а сейчас просто попрощаться на дорогу. Он словно маленький мальчик с замирающим сердцем вошел, ему вдруг захотелось сесть в кресло с ногами и сидеть, так наслаждаясь покоем и миром, царящим в кабинете.