Наталья Лакота

? Что?.. – совсем переполошилась моя «жёнушка». – Если

хрупкое, но совсем не костлявое. Да она нигде не костлявая. А в одежде не скажешь. То есть в этой одежде не скажешь. Когда выплясывала в чулках и панталонах, там сразу было видно, что есть за что ухватить. И подержать. И…

свет только-только проникал через небольшое окошко под потолком. Я села на краешек кровати, посмотрела на подушку с коричневой

– Говорите, будто я больная. – Волшебный дар может обернуться и проклятьем, – она склонила голову к плечу, испытующе глядя на меня. – Если не изучить его, не познать, не научиться управлять им. Ты не больная, Василиса. Ты просто не такая, как все.

– Мне кажется, у тебя не очень

вдруг приговоренный к казни заговорил. Голос у него был низкий, раскатистый, сильный и звучал очень недовольно: – Постойте-ка, дон судья! Вы хотите помиловать меня, чтобы я взял в жены вот эту донью? Ну нет! Я не собираюсь выкупать себе жизнь бабской милостью. Вешайте меня, и покончим с этим!

– Что значат богатства по сравнению с любовью, ваше величество? Но я верю, что вы богаче нас. Ведь королевская любовь – самая огромная, она охватывает всех подданных – начиная от её величества и заканчивая последним вилланом. – Вы правы, – согласился он. – Иногда я чувствую себя невыносимым транжирой.

успокоила я его. – В столице я частенько встречала

Король сидел в красных санях, глядя перед собой, и даже не соизволил помахать рукой или улыбнуться. – Похоже, он не рад, что женится! – хихикнула госпожа Любелин. – Говорят, у него отвратительный характер! – Будет отвратительным, когда собственные родственники пытались убить тебя раз двадцать, – заметил господин Штосс.

спинку кресла, заложив руки за голову, и спросил с привычной ленцой в голосе: – Мы?