Снег на экваторе

Tekst
8
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Особенно много уличных торговцев скапливалось вокруг крупных магазинов и вдоль главных улиц: Кайро-роуд, Ча-ча-ча и Фридом-вэй. Собственно, они и составляли город в общепринятом смысле слова. Впервые подлетая к Лусаке, я подумал, что эти три улицы с парой десятков башен в 15–20 этажей, были пригородом и приготовился к появлению на горизонте очертаний высотных кварталов самой столицы. Но я напрасно ждал и всматривался в иллюминатор. Как выяснилось после приземления, остальная часть Лусаки, за редким исключением, представляла собой сборище лачуг-мазанок или островки одно-двухэтажных вилл, огороженных высокими каменными заборами с колючей проволокой и битым стеклом. Замбийцы невесело шутили: в других странах люди приезжают в столицу, чтобы полюбоваться на красивые здания, а у нас – на красивые заборы.

Архитектурными шедеврами Лусака действительно похвастать не могла, но это не значило, что в городе было нечем заняться и не о чем писать. За пределами унылых государственных контор и закрытых частных владений, на улицах, площадях, перекрестках с утра до вечера кипела полнокровная жизнь, типичная для современного африканского мегаполиса.

Глава 2
Бурные будни

Лусака просыпалась рано. Государственные конторы и большинство частных фирм открывались в восемь, но уже в шесть утра в центре наблюдалось оживленное движение. К этому времени занимали боевые посты уличные торговцы. Неестественно прямые, чтобы сохранить равновесие под тяжестью водруженных на голову ведер и картонных коробок, шествовали женщины, обернутые в цветастые отрезы ткани читендже. Подстелив под себя рогожку, они до ночи сидели на тротуарах и перекрестках, предлагая прохожим хлеб, треугольные пирожки самусу, овощи, мясо, арахис и прочую снедь. В том числе и любезную желудку замбийца капенту – микроскопическую сушеную рыбку, в которой, на взгляд европейца, есть определенно нечего.

Африканцы придерживались иного мнения, с видимым удовольствием обсасывая рахитичные рыбьи скелетики. И уж совсем на ура шла капента под пиво. С либерализацией экономики в Замбии, наряду с традиционным «Моси», появилось множество других сортов янтарного напитка, но простой человек по-прежнему предпочитал промышленному бутылочному домашнее разливное. Варил его всяк по-своему, но называлось оно везде одинаково – качасу. На худой конец, бедняк покупал «Чибуку шеке-шеке», разлитое в литровые картонные пакеты, наподобие молочных. Кстати, на молоко «Чибуку» походило и по цвету, но отнюдь не по вкусу.

Искаженное английское «шейк-шейк» указывало на необходимость перед употреблением взбалтывать. И хотя даже после самого энергичного и продолжительного встряхивания белесая жидкость по-прежнему напоминала воду из-под крана, щедро напичканную дрожжами, африканцы продолжали покупать неказистые «Чибуку» и качасу гораздо чаще, чем все вместе взятые «цивилизованные» бутылочные сорта. В том числе, и признанные во всем мире намибийские, изготовлявшиеся немецкими поселенцами в строгом соответствии с многовековыми традициями европейских предков.

Странность пристрастий объяснялась не патриотизмом, а прагматизмом. Литровый пакет «Чибуку» стоил меньше, чем 0,33-литровая бутылка «Моси», не говоря уж о намибийском импорте. Между тем африканцев, редко наедающихся досыта, «шеке-шеке» сшибало с ног ничуть не хуже. Получалось в полном соответствии с поговоркой – дешево и сердито.

Но выпивка – дело вечернее. Стэнли Мтонга и его приятели, с которыми я познакомился на Кайро-роуд в первые дни после приезда в Лусаку, на работе себе пить не позволяли. Они подвизались лоточниками, или, как называли их в Замбии, мобильными торговцами, – с утра до ночи им надо было оставаться на ногах. Что это значит, я испытал на себе, когда напросился провести денек вместе с ними, чтобы написать репортаж о столичной жизни.

С рассветом ребята взваливали на себя рюкзаки и отправлялись по улицам, предлагая товар. Ассортимент менялся в зависимости от спроса: сегодня они могли продавать лазерные диски и адаптеры, через месяц – майки и джинсы, а через год – чехлы и гарнитуры для мобильных телефонов.

Начинал Стэнли с мизерной суммы, одолженной взаймы у родственников. Когда я с ним познакомился, он каждый вечер приносит домой долларов по 15 – весомую часть месячного жалования рядового госслужащего. Благодаря его заработку, получили возможность продолжить учебу две сестренки. Сам Стэнли добрался только до седьмого класса, но о школе не жалел. Что толку думать о продолжении образования, если на это нет ни времени, ни сил, говорил он.

По дороге на Кайро-роуд Стэнли заходил на центральный рынок, чтобы попить чайку. Даже короткую трапезу он стремился использовать в интересах дела, и, отхлебывая дымящийся напиток из пластмассовой кружки, не забывал дотошно расспрашивать знакомых торговцев о ценах. Следующие несколько часов парень пребывал в непрерывном движении. Он то расхаживал взад-вперед по тротуару, держа в руках образцы товара и во все горло их расхваливая, то дежурил у светофора и, дождавшись остановки транспорта, предлагал услуги водителям и пассажирам.

К часу дня жара и голод становились нестерпимыми, и Стэнли вновь отправлялся на центральный рынок. В дешевой закусочной, разместившейся в сбитом из фанеры сарае, он мог позволить себе немного расслабиться и пообедать ншимой с кусочком курицы или говядины. Большинство сидевших рядом замбийцев, не столь финансово состоятельных, ели кашу без мяса. Через полчаса обход возобновлялся.

Мобильная торговля – это не работа, а образ жизни, убеждал меня Стэнли. Возразить было нечего. Парень действительно пропадал на улицах дни напролет, а дома только ночевал. Пару раз в неделю лоточник пополнял истощившиеся запасы товара у знакомых мелкооптовых продавцов на рынке «Камвала» и опять отправлялся в путь.

– К этому надо привыкнуть, – говорил он. – Некоторые нас не любят, считают дармоедами и спекулянтами, но сами видите – хлеб наш нелегок. А потом, торговать лучше, чем сидеть на шее родителей, слоняться без дела или мошенничать, а то и того хуже – грабить.

Постоянное движение не только помогало быстрее продать товар, но и избавляло от неприятностей, в которые попадали «стационарные» уличные торговцы. Тем надо было договариваться с владельцами магазинов и контор, убирать свою часть тротуара, а порой вступать в неприятное общение с полицейскими, которым регулярно приходила в голову мысль очистить улицу от посторонних, чтобы напроситься на взятку.

Под стать изобретательным мобильным торговцам были и их братья-таксисты. Нет, речь не о тех, кто крутит баранку. Водитель – он и в Африке водитель, со всеми минусами и плюсами. Разве что восседать ему подчас приходится за рулем столь допотопного и искореженного монстра, что можно только руками развести: и как эта изрытая вмятинами штуковина с побитыми стеклами не разваливается на глазах. Более того, резво бегает по городу. Но в Замбии были и другие «таксисты», которых у нас не встретишь.

Прозвище они дали себе сами. Жители Лусаки предпочитали называть их по-другому: темные лошадки, крутые водилы, реактивные колымаги, мотор в одну человечью силу, самба на одном колесе. В своих тачках они возили все, брали дешево, на глазах у постовых спокойно колесили по тротуарам.

Сквозящая в прозвищах ирония не должна обманывать: кто-кто, а «таксисты» у горожан были в любви и почете. Еще бы! Как иначе небогатый житель Лусаки, каковых в городе абсолютное большинство, мог перевезти скарб на новую квартиру или доставить прямо к своему порогу пару неподъемных мешков кукурузной муки? «Таксисты» брались везти груз в любые трущобы, их не смущали кривые тропинки и узкие проходы между домами. Тачка проходила везде.

Но такие перевозки все же были побочным приработком. Главным заказчиком выступал мелкий предприниматель. Бесчисленным магазинчикам, лавочкам и лавчонкам вряд ли удавалось бы выжить без помощи юрких одноколесных вездеходов. Автомобили зачастую не могли близко подъехать к торговым точкам. К тому же многим лавочникам они были не по карману, да и большие партии товара им не требовались. Вот тут-то тачка оказывалась поистине незаменимой.

Приходилось только поражаться изобретательности и искусству, с которым крутые водилы споро навьючивали на свои хлипкие с виду ручные грузовички крупногабаритные грузы: от длинных рулонов линолеума, множества ящиков пива «Моси» и прочей хрупкой тары до небьющихся, но зато гигантских тюков хлопка. В считаные минуты все это доставлялось к месту назначения. Причем не по пустынной сельской дороге, а по забитым транспортом, сумасшедшим городским магистралям.

Выручали сноровка и опыт. Большую часть пути «таксисты» проделывали по пыльным ухабистым обочинам дорог, так как тротуар в Лусаке был редкостью, похвастать которой могли несколько центральных улиц. Ненамного чаще попадались светофоры, а пересечь хотя бы одну широкую скоростную дорогу, как правило, требовалось. Что ж, приходилось, выкатив на шоссе колеса тачки, терпеливо ждать подходящего момента.

Завидев просвет в потоке несущихся мимо машин, таксист хватался за ручки и, словно бегун на старте, замирал в позе, исполненной крайнего напряжения. Выстрел! Качнувшись всем телом, он толкал тачку вперед и бегом, на одном дыхании, прокатывал ее через дорожное полотно.

Если у дороги был бордюр, задача усложнялась, но замбийских виртуозов дополнительные трудности не смущали. Достигнув препятствия, они стремительно разворачивали тачку на 180° ручками вперед и вытягивали ее за собой на обочину, прочь от опасного шоссе. На всю отшлифованную бессчетными повторами операцию уходила, от силы, пара секунд. Как при таких манипуляциях «таксистам» удавалось сохранять равновесие и не рассыпать груз – навеки останется их профессиональной тайной.

Причины, по которым замбийцы шли в водители одноколесного транспорта, не отличались от мотивов мобильных торговцев.

– Почти год был без работы, не мог никуда устроиться, жил впроголодь, вот и взял в руки тачку, – объяснил мне выбор нелегкого бизнеса Винсент Чанда.

 

Многие проделали тот же путь. Многие раскаялись в выборе.

– Два года назад, когда только начинал, дело было прибыльным, – говорил Чанда. – В удачный день зарабатывал по 20 долларов. К вечеру уставал, как вол, зато было приятно, что честно зарабатывал достаточно, чтобы быть независимым. Не то что теперь. Тачка чаще служит для отдыха, чем для перевозки товара.

Беседовал со мной Винсент, лежа в кузове тачки. Уютно устроившись, он коротал время в ожидании клиентов. Рядом в столь же непринужденных позах застыл еще десяток изнывавших от скуки «таксистов». Один слушал приемник, остальные, провожая взглядами прохожих, лениво перекидывались малозначительными фразами.

– Конкуренция усиливается с каждым днем, – продолжал Винсент. – Если так и дальше пойдет, придется заняться чем-нибудь еще.

По оценкам, только на рынке «Камвала», где трудился Чанда, действовало не меньше трехсот «таксистов». Говорили, что раньше между ними царили полное согласие и взаимопомощь, но в мою бытность в Замбии такие рассказы воспринимались как красивые легенды. Мушкетерский девиз «один – за всех, и все – за одного» был прочно забыт. Каждый греб под себя.

Борьба за клиентов, товары, места «парковки» обострялась, порождая громкие споры и отчаянную ругань.

– Слава богу, до драк и увечий пока не доходило, – уверял Винсент. – Покричим, потолкаемся и разойдемся с миром. – Но кто знает? На грани рукоприкладства бывали не раз.

Реальный дележ сфер влияния происходил в верхних эшелонах среди владельцев тачек. За право пользоваться одноколесным транспортом и Винсент, и другие ежедневно платили им примерно доллар. Когда клиент шел бойко, деньги представлялись небольшими, но в трудные времена арендная плата становилась ощутимым бременем. Казалось бы, чего проще – подкопи деньжат и купи собственную колымагу.

– Можно, но бесполезно, – отрезал Винсент. – В тот же день отнимут, да еще накостыляют как следует, и опять придется идти на поклон к хозяину.

Его хозяин Виктор Мутамбо владел сорока тачками.

– Могло бы быть 70, если бы не воровали нечестные «таксисты», – пожаловался Виктор, к которому меня привел и представил Чанда. – Поэтому приходится быть с нарушителями строгим. Но с теми, кто выполняет условия договора, я обращаюсь справедливо. По субботам взимаю половину платы, а в воскресенье и вовсе ничего не требую.

Почему бы и нет? Попробуй найди в выходной больше пары случайных клиентов.

Судя по упитанному внешнему виду, дорогой одежде и часам, для хозяев, в отличие от рядовых таксистов, конъюнктура рынка всегда складывалась удачно.

– В общем и целом бизнес идет неплохо, – признался Виктор. – «Таксисты» приходят и уходят, а мы, организаторы, продолжаем работать. Возможно, когда-нибудь наши услуги окажутся ненужными, но опыт подсказывает, что при моей жизни такое вряд ли случится.

Чтобы убедиться в правоте Виктора, достаточно было хоть раз проехать по центральным улицам Лусаки. «Замбийские такси» сновали повсюду, уверенно вытанцовывая одноколесную самбу посреди безалаберного потока машин и прохожих. К ним привыкли. На них перестали обращать внимание. Они стали таким же неотъемлемым элементом жизни города, как крикливые уличные торговцы или женщины в читендже с грузом на голове и ребенком за спиной.

Солнце клонилось к закату быстро. Как и в других странах, недалеко отстоящих от экватора, день и ночь в Замбии почти равны по продолжительности. Летом, которое в южном полушарии приходится на наши зимние месяцы, ночной покров стремительно, за каких-нибудь 20 минут, ниспадает на Лусаку после семи вечера, зимой – и того раньше, после шести.

Человека, привыкшего жить в северных широтах, такое постоянство вскоре начинает раздражать. Хочется наших длинных летних дней, хочется настоящих погодных контрастов, а не только чередования сухого сезона и сезона мокрого. Виноват, сезона дождей.

Конечно, в Лусаке тоже бывает холодно, ведь город забрался выше километра над уровнем моря, но это совсем другой холод. В июне-августе, в разгар зимы и сухого сезона, столбик термометра ночью мог опуститься ниже десяти градусов. Разумеется, выше нуля. В газетах появлялись сообщения о замерзших насмерть бездомных. Сторожа, работники бензоколонок и прочие бедолаги, вынужденные трудиться круглосуточно, разжигали костры, напяливали несколько рубашек, теплые куртки, длинные шерстяные чулки-балаклавы, полностью закрывавшие голову и шею с прорезями для глаз и рта.

Иронизировать по поводу подобных ухищрений не стоит. В Африке холод воспринимается гораздо острее, чем в Северном полушарии, и даже закаленный скандинав зимним вечером вряд ли рискнет выйти из дома без куртки или шерстяного свитера.

Перед заходом солнца торговцы начинали сворачиваться. Закрывались конторы, через час-полтора их примеру следовали лавочки, магазины и торговые комплексы, во множестве расплодившиеся при президенте Фредерике Чилубе. Начальство развозили по домам автомобили, рядовые служащие шли к автобусным остановкам. Там они сталкивались с колоритными представителями еще одной относительно новой профессии, о существовании которой я узнал случайно, когда забрел на одну из небольших, ничем не примечательных улочек.

От истошного ора заложило уши. Несколько стоявших почти впритык микроавтобусов мешали разглядеть, что происходит. Близость крупнейшего столичного рынка подсказывала: идет любимая народом коллективная погоня за вором. Судя по тому, что вопли не удалялись и не приближались, нарушителя догнали, сбили с ног и, окружив, безжалостно колошматили, чем попало. Смущало только, почему обычно охочие до таких зрелищ прохожие не бросались стремглав к месту событий, чтобы поглазеть на торжество справедливости, а, как ни в чем не бывало, следовали по своим делам.

– Вам нечего волноваться, бвана. Это не драка. Это кричат нгвангвази, – почтительно пояснил пожилой африканец, заметив на моем лице тревогу.

Незнакомое тарабарское словечко, произнесенное нарочито гнусавым голосом, ровным счетом ничего не объясняло. Пришлось остановиться и вступить в беседу, как всегда в здешних краях, степенную и неторопливую.

В тот раз мне удалось прояснить только происхождение слова. Оказалось, что нгвангвази – звукоподражание, имитирующее беспорядочные крики, издаваемые теми, кого забавным словечком нарекли. При желании это название можно было до бесконечности удлинять, нанизывая на основу все новые и новые бусинки: нгвангвангвангвангвангвангвангвази.

Что касается значения слова, то старик пустился в пространные рассуждения о падении нравов среди молодежи, из которых можно было заключить лишь, что некоторая ее часть имеет к нгвангвази непосредственное отношение. Как вскоре прояснилось, часть не лучшая.

Не прошло и пары недель с того памятного разговора, как нгвангвази напомнили о себе во весь свой недюжинной силы голос. В тот день радиостанции Лусаки забили тревогу с раннего утра.

– Тысячи жителей столицы не могут вовремя попасть на работу, так как все автобусы внезапно исчезли, – растерянно сообщал второй канал.

– Центр города превратился в поле битвы, – подливало масла в огонь радио «Мулунгуши».

– Полицейским только с помощью слезоточивого газа удалось разогнать толпы нгвангвази, которые, вооружившись палками и камнями, терроризировали водителей и пассажиров автобусов на центральном терминале, – добавляло подробности радио «Феникс».

К вечеру напряженность спала, по городу вновь засновали расторопные микроавтобусы, но благодаря тем событиям нгвангвази стали на слуху у всех жителей Лусаки. Даже у обитателей роскошных вил, привыкших перемещаться исключительно в дорогих лимузинах. Итак, я, наконец, узнал, что под смешным неологизмом скрывались энергичные ребята, лихо взявшие в оборот весь столичный общественный транспорт.

Еще за пару лет до этого их называли «мишанга бойз» – парни, торгующие сигаретами. С рюкзаками, набитыми блоками «Ротманс» местной выделки, они бродили по улицам, при случае залезая в карманы зазевавшихся прохожих. Некоторые целиком посвятили себя этому бизнесу и не собирались менять специализацию.

Но самые активные со временем нашли дело покруче. Толчком послужило банкротство государственной автобусной компании. Правительство попыталось заполнить брешь и на время полностью сняло пошлины на импорт пассажирского автотранспорта. На перспективный рынок ринулись частники, а к ним тут же пристроились ловкие «сигаретные мальчики».

Поначалу они были согласны на роль обычных кондукторов, но вскоре жаждущая действий натура взяла свое. На остановках ребята выскакивали из салона, не жалея легких оповещали окрестности о маршруте следования, оглушительно и безостановочно зазывали, а то и втаскивали в микроавтобус замедливших шаг или в нерешительности остановившихся прохожих. За услуги с водителя ежедневно взыскивалась плата, доходившая до ста с лишним долларов.

Шоферы не успели оглянуться, как из хозяев положения превратились в подчиненных.

– Я вынужден платить, иначе они меня вмиг разорят, – ответил на мой вопрос один из водителей.

О том, что ожидает несогласных, он знал не понаслышке. У автобуса его коллеги спустили шины, у другого – поцарапали бока, у третьего – выбили фары и лобовое стекло. Если предупредительные меры не действовали, нгвангвази не подпускали к проштрафившимся водителям пассажиров. А если и это не срабатывало, непокорных после работы поджидали у ворот дома и избивали.

Перед лицом общей угрозы водители объединились и отказались выходить на трассу. Чтобы всесильные кондукторы не пронюхали о готовящейся акции, решение принималось в обстановке строжайшей конспирации, поэтому застало врасплох не только их, но и ни в чем не повинных пассажиров. Разъяренные нгвангвази по привычке попробовали было намять строптивцам бока и, если бы не профессионально экипированные спецподразделения полиции, наверняка бы преуспели.

После слезоточивого газа ребята поутихли, но ненадолго.

– А что еще остается? – откровенно заявил мне коренастый крепыш по кличке Чемпион. – В школу возвращаться поздно, да и потом, работу даже с хорошим образованием не очень-то найдешь. А тут – какое-никакое развлечение и плюс, конечно, заработок. Хватает и на пиво с девочками, и на братьев с сестрами. Пусть хоть они выучатся приличной профессии.

С заходом солнца центр окончательно вымирал. У дверей контор на Кайро-роуд оставались только одетые в униформу сотрудники охранных агентств. Редкие машины проносились, почти не обращая внимания на продолжавшие исправно мигать светофоры. В семь вечера единственная государственная программа телевидения начинала главную получасовую программу новостей. Перед зрителями представала шеренга высокопоставленных говорящих голов, зачитывавших по бумажкам речи и заявления. Еще через час-другой город отходил ко сну, а к 22–23 прекращалось и телевещание. Зачем зря жечь электричество?

Некоторые были склонны объяснять пуританские нравы замбийской столицы климатическими особенностями. Действительно, высокогорье вкупе с африканским солнцем способствовало приходу ранних снов. Но, думается, главная причина заключалась в деревенских традициях. До провозглашения Абуджи столицей Нигерии, а Ямусукру – столицей Кот-д’Ивуара, главный город Замбии считался на континенте одним из самых юных. Долгое время Лусака оставалась небольшой железнодорожной станцией, окруженной фермами. Даже на центральной Кайро-роуд, вытянувшейся к небу после независимости, остались несколько старых одноэтажных строений с характерными крышами, привнесенными в Южную Африку переселенцами из Голландии. Когда-то из таких домов состоял весь город, точнее – поселок. О тех временах напоминают районы Эммансдейл и Макени, унаследовавшие названия от стоявших на их месте ферм.

Сам город именуется по названию крааля[2] мелкого вождя племени лендже, входящего в группу племен тонга. Первый белый поставил там палатку в 1902 году, и вплоть до окончания Первой мировой войны на почтовых отправлениях значилось истинное туземное имя – Лусаакас.

Толчок развитию будущей столицы дала железная дорога, которую с юга, от Кейптауна, вел на север, к Каиру, феноменально упорный и по-своему гениальный строитель Британской империи Сесил Родс. Рельсы достигли Лусаки в 1906 году, два года спустя появился первый магазин, а еще через два – школа. Большинство учеников были детьми буров или африканеров – потомков голландских и французских переселенцев-протестантов, мигрировавших с юга континента. Отсюда и сохранившиеся элементы староголландской архитектуры. Многие из первопроходцев нашли упокоение на небольшом старом кладбище в районе Роудс-парк, где находился корпункт ТАСС. Их имена и поминальные слова на африкаанс до сих пор, хотя и не без труда, можно прочесть на покосившихся, разбитых памятниках.

 

В 1917 году паровоз доставил в Лусаку первый автомобиль – большой и просторный, с деревянным полированным корпусом и максимальной скоростью десять миль в час. Поглазеть на диковину сбежалась вся деревня, дотоле лицезревшая лишь повозки, запряженные быками.

Постепенно вырастали жилые, административные здания, мастерские. И все же, когда в 1930 году, зимней августовской ночью на станцию прибыл правительственный чиновник, выбиравший место для нового административного центра колонии Северная Родезия, Лусака показалась ему скорее захудалым пограничным пунктом, чем городом. «Самое бесплодное и пустынное место в Северной Родезии. Ветреное, холодное и жалкое», – написал он в докладной.

Тем не менее в пользу Лусаки сыграл ее здоровый, не вызывающий малярии климат и центральное положение. В мае 1935 года новую столицу провозгласили с приличествующей обстоятельствам помпой. Но только в 1962 году, после завершения строительства собора Святого Креста, Лусака получила полное право именоваться городом. К тому времени в ней обитали почти сто тысяч человек, а сейчас население приближается к двум миллионам.

Постоянно живущих белых осталось несколько тысяч, и большинство из них – люди весьма почтенного возраста, решившие после провозглашения независимости не возвращаться на историческую родину. Некоторым повезло найти на новом месте собственную нишу. Одного, вернее одну из таких счастливиц я встретил на вернисаже. На самом деле наше знакомство состоялось в первую же минуту пребывания на замбийской земле, только я об этом не догадывался. Гэбриел Эллисон, так звали художницу, знает каждый, кто хотя бы раз побывал в столице Замбии, пусть даже пролетом. На выходе из международного аэропорта пассажиров встречает одно из ее самых масштабных творений – огромное панно с изображением экзотических представителей замбийской фауны. Потом произведения Эллисон, созданные исключительно на местном материале, сопровождают повсюду: в гостиницах, конференц-залах, холлах общественных и частных зданий.

Многометровое панно, живописующее идиллическую сценку из жизни счастливой чернокожей семьи, высилось и у въезда в дом Гэбриел, стоявший в одном из престижных, бывших «белых», районов Лусаки. Тем большее удивление я испытал, узнав, что в жилах художницы нет ни капли африканской крови. А главным направлением ее творчества стали не монументальные работы, а миниатюры – почтовые марки.

– Тяга к контрастам у меня от отца, – рассказала Гэбриел. – Большой был непоседа и страстный любитель розыгрышей. Он и надо мной подшутил уже при рождении. Вот назвал мужским именем, и что будешь делать?

Прежде чем осесть в Северной Родезии, отец Эллисон вдоволь попутешествовал по свету: работал репортером английской газеты в Китае во время «боксерского» восстания, воевал на фронтах Первой мировой, наведывался в Австралию и Канаду, а в итоге обосновался в Мексике. Приобрел асьенду, завел скот, но разразилась революция, и от дома осталось пепелище. Тогда отец ухватился за подвернувшееся кстати предложение поработать в администрации одной из северородезийских провинций.

Эллисон-старший остался верен себе и в Африке. До того, как остановить выбор на Лусаке, он вместе с молодой женой исколесил всю страну. Поначалу казалось, что фортуна сменила гнев на милость. На золотых рудниках удалось подзаработать. Но нагрянула Великая депрессия, и все накопленное улетучилось, как дым. Жизнь пришлось начинать сначала. Постепенно, к концу 1930-х, она наладилась. Эллисон остепенился, купил маленькую ферму и из неприкаянного странника превратился в солидного фермера. В это светлое время и появилась на свет Гэбриел.

Первые уроки рисования она получила от родителей.

– Оба, несомненно, обладали способностями, а одна из родственниц отца была настоящим профессиональным художником, – вспоминала Гэбриел. – Но всерьез я заинтересовалась изобразительным искусством в христианской миссионерской школе, в которую пошла в пять лет.

Завершила художественное образование Эллисон в метрополии. Там же приобрела и еще одну профессию – инструктора верховой езды. Впоследствии она очень пригодилась.

– В отличие от многих я считаю, что начинающий творец, решивший стать профессиональным живописцем, писателем, музыкантом, актером, должен иметь еще хотя бы одну профессию, которой он мог бы зарабатывать на жизнь, – говорила мне Гэбриел. – Что касается живописи, то она может стать единственным источником дохода только тогда, когда художник достигнет известности. Во всяком случае, именно такая позиция принесла мне успех. К сожалению, большинство молодых коллег твердо уверены в том, что все обязаны пестовать их гений. Только и слышишь: правительство не сделало для нас то, местные власти не сделали для нас это… Хотя сами-то тоже пока мало что создали достойного.

Голос Эллисон звучал строго, но искренне и потому вызывал невольную симпатию.

– Мой совет – идите работать, а в свободное время самовыражайтесь, как вам заблагорассудится, – продолжала она. – Мнение о том, что ремесло мешает творчеству, – чепуха, ведь живопись – то сокровенное, что накопилось в душе и чем тянет поделиться с людьми. Живопись – не работа, а эмоциональный ответ на то, что тебя окружает. А если только и думаешь, как бы повыгодней продать картину, невольно начинаешь подстраиваться под вкусы публики. В этом случае ни о какой независимости, ни о каком творческом самовыражении не может быть и речи.

Слова так и сыпались. Чувствовалось, что художница не импровизирует, а говорит о том, что хорошо обдумала и прочувствовала.

– Так и гибнут молодые таланты, испорченные тем, что с первых шагов воображают себя избранными, – подвела она итог. – Им бы надо экспериментировать, искать свой стиль, а они все силы тратят на то, чтобы попасть в конъюнктуру. Нет, работа не мешает искусству, она его обогащает.

В молодые годы Эллисон отдала экспериментам щедрую дань. Представление об этом периоде творчества дали картины, вывешенные в коридорах дворца конгрессов «Мулунгуши», где проходили важнейшие государственные мероприятия. На полотнах бушуют яркие экспрессионистские цвета, полыхают причудливые цветовые пятна, светится фантастический мир залитого солнцем диковинного края.

К моменту, когда мы познакомились, от былого разгула красок не осталось и следа. Да и творческий метод претерпел изменения. Абстрактные цветовые изыски сменились реалистическими пейзажами.

– Да, после многолетних исканий я пришла к простоте, – развела руками Гэбриел. – Оказалось, главное, что я хочу выразить на холсте – это то, как прекрасна моя родина, Замбия. Реалистическая живопись не в моде, она считается глуповатой, а абстрактная – умной, но для меня это не имеет значения.

– А вы в самом деле ощущаете себя замбийкой? – поинтересовался я.

– Конечно, и всегда искренне недоумеваю, когда меня об этом недоверчиво спрашивают, – без паузы ответила Гэбриел. – Я здесь родилась и живу всю жизнь, здесь мой дом. Нельзя быть замбийкой и англичанкой одновременно. В 1964 году страна провозгласила независимость, сменились правители, но они меняются везде. Разумеется, многие белые уехали, но большинство тех, кто родился здесь, остались. У меня много друзей, а расизма в Замбии никогда не было, так как все расисты после 1964 года покинули страну.

– Независимость принесла и плохое, – признала Эллисон. – В Северной Родезии, к примеру, не было заборов, потому что воровство считалось чем-то исключительным, постыдным, запредельным. В Замбии высокая каменная ограда с битым стеклом и колючей проволокой наверху – непременный атрибут жилища. Но все равно первые годы независимости были, пожалуй, самыми памятными в моей жизни. Все рождалось, создавалось заново на моих глазах и при моем непосредственном участии. Приходилось много работать, но как это было интересно!

2Крааль – поселение своеобразной планировки у скотоводческих народов Южной и Восточной Африки. – Прим. ред.