3 książki za 35 oszczędź od 50%

Прерванная жизнь

Tekst
28
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Прерванная жизнь
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Susanna Kaysen

Girl, Interrupted

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 1993 by Susanna Kaysen

© Степанов А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Касательно топографии параллельной вселенной

Меня часто спрашивают: а как ты туда попала? На самом деле людям хочется знать, насколько велики их шансы тоже тут оказаться. У меня нет ответа на этот незаданный вопрос. Одно скажу: попасть сюда несложно.

Нет ничего сложного и в том, чтобы проскользнуть в какую-нибудь параллельную вселенную. Их так много: вселенные преступников, увечных, умирающих, да и мертвых, наверное, тоже. Эти миры существуют параллельно с нашим и похожи на него, но не являются его частью.

Джорджина, моя соседка по палате, загремела сюда молниеносно и бесповоротно – еще когда была на третьем курсе в колледже Вассар. Она сидела в кинотеатре, смотрела фильм, как вдруг на нее обрушилась огромная волна мрака. Мир вдруг исчез – несколько минут его просто не существовало. Она знала, что сошла с ума. Она огляделась, чтобы проверить, не случилось ли с остальными зрителями то же самое; но нет, все были полностью погружены в события на экране. В зале было темно, и этот мрак, наложенный на мрак в ее голове, становился невыносимым. Она кинулась к выходу.

– И что потом? – спросила я у нее.

– Сплошной мрак, – ответила она.

Но в большинстве своем люди перебираются в параллельные миры постепенно, проделывая сначала маленькие отверстия в перегородке между «здесь» и «там», пока не появится достаточно крупное отверстие. А когда оно появляется, кто ж тут устоит?

В параллельной вселенной законы физики не действуют. Поднявшееся вверх не обязательно упадет, всякое тело лишь изредка продолжает удерживаться в состоянии покоя, и уж тем более не стоит рассчитывать на то, что каждое действие обязательно вызовет равное по силе и противоположное по направлению противодействие. И время там другое. Оно может бежать по кругу, может течь в обратном направлении, может двигаться скачками. Сама суть вещей подвижна на молекулярном уровне: столы могут сделаться часами, лицами или цветами.

Но обо всем этом узнаёшь не сразу.

Вот еще одна удивительная особенность параллельной вселенной: из нашего мира ее не видно, но, оказавшись там, можно спокойно увидеть мир, из которого ты пришел. Иногда мир этот кажется громадным и зловещим, подрагивающим, как огромный кусок желе, но бывает и по-другому: когда он крохотный и заманчивый, летит по своей орбите и блестит. Как бы то ни было, проигнорировать его в любом случае не получится.

Из окон любой камеры Алькатраса виден Сан-Франциско.

Такси

– У тебя тут прыщ, – сообщил врач.

А я-то надеялась, что никто не заметит.

– Ты пыталась его выдавить, – продолжил он.

Когда я проснулась – а тем утром я рано проснулась, чтобы не опоздать к доктору – мой прыщ был уже на сносях, он буквально молил о том, чтобы его выдавили. Он жаждал свободы. Высвобождая его из-под маленькой беленькой шапочки, выжимая его до крови, я почувствовала, что исполнила свой долг. Я сделала все, что могла для этого прыща.

– Ты постоянно выдавливаешь прыщи, это навязчивое движение, – не унимался врач.

Я кивнула. Он бы все равно не замолчал, пока я бы с ним не согласилась, так что я кивнула.

– У тебя есть парень?

Я снова кивнула.

– С ним бывают проблемы?

На самом деле это даже и не вопрос был – он сам за меня кивнул.

– И ты постоянно выдавливаешь прыщи, – повторил он, а потом вдруг выскочил из-за своего стола и бросился ко мне. Это был смуглый толстый мужчина, с большим пузом, натянутым как барабан.

– Тебе нужно отдохнуть, – заявил он.

Отдохнуть мне действительно стоило – главным образом, потому, что в тот день я встала рано, чтобы приехать к доктору за город. На трамвае. С двумя пересадками. Чтобы попасть на работу, мне нужно было проделать тот же путь в обратном направлении. От одной только мысли об этом опускались руки.

– А тебе самой так не кажется? – не отходил он от меня. – Тебе самой не кажется, что нужен отдых?

– Да, – ответила я.

Он размашистыми шагами направился в соседнюю комнату. Вскоре я услышала, как он разговаривает с кем-то по телефону.

Впоследствии я частенько размышляла о следующих десяти минутах – моих последних десяти минутах. Мой первый импульс: встать и выйти, пройти обратно на улицу, потом пару перекрестков до трамвайной остановки и подождать трамвая, который отвезет меня обратно к моему парню, от которого одни проблемы, обратно на работу в магазине кухонной утвари. Но у меня не было на все это сил.

Врач вошел обратно в комнату с весьма самодовольным и важным видом.

– Я нашел тебе место в палате, – объявил он. – Там и отдохнешь. Всего лишь пару недель, хорошо? – Он сказал это примирительным тоном, чуть ли не умоляюще, и в этот момент мне стало боязно.

– Давайте в пятницу, – предложила я. Дело было во вторник, и, может, до пятницы я бы туда перехотела.

Врач навалился на меня всем своим пузом и сказал:

– Нет, не в пятницу. Сейчас же.

Мне это показалось не совсем разумным.

– Но у меня планы на обед, – возразила я.

– Можешь про них забыть. Ты не обедать поедешь, а в больницу, – отрезал он с видом триумфатора.

Мы находились за городом, на часах не было и восьми, так что вокруг царила тишина. Добавить к сказанному нам обоим было нечего. Я услышала, как к дому подъезжает такси.

Он взял меня под локоть – зажал своими толстыми пальцами как клешней – и вывел на улицу. Он открыл заднюю дверь такси и затолкал меня вовнутрь. На какое-то мгновение его большая голова очутилась вместе со мною внутри такси. Но потом он отпустил мою руку и захлопнул дверь.

Водитель приспустил стекло со своей стороны.

– Куда?

– Отвезите ее в больницу МакЛин, – ответил он. – И не дайте ей выскочить по дороге, – прибавил он.

Я откинулась на подголовник и закрыла глаза. Теперь хотя бы не надо ждать трамвая, и на том спасибо.

Этиология

Этот человек:

(выберите один ответ)

1. Совершает опасное путешествие, и мы узнаем много нового, когда он/она из него вернется

2. Одержим:

(выберите один ответ)

a) богами

b) богом (т. е. является пророком)

c) злыми духами или демонами

d) дьяволом

3. Является ведьмой (колдуном)

4. Заколдован (вариант пункта 2)

5. Является злодеем, которого необходимо изолировать и наказать

6. Болен, и его/ее необходимо изолировать и лечить с помощью:

(выберите один ответ):

a) пиявок и промывания кишечника

b) удаления матки (если таковая имеется)

c) электрошоковой терапии

d) обертывания в холодные мокрые простыни

e) торазина или стелазина

7. Болен, и на протяжении семи лет должен говорить о своем недуге

8. Является жертвой нетерпимости общества к поведению, не соответствующему его нормам

9. Вменяем, а мир безумен

10. Совершает опасное путешествие, из которого, возможно, никогда не вернется

Огонь

Одна из нас подожгла себя в детстве. Облила бензином и подожгла. Она была слишком маленькой, чтобы водить машину, и я все думала, откуда она взяла бензин. Пришла к соседям и сказала, что папе нужна канистра? Эти мысли лезли в голову каждый раз, когда я ее видела.

Скорее всего, бензин затек во впадинки у ключицы, поскольку сильнее всего у нее были обожжены шея и щеки, испещренные толстыми бороздами белых и светло-розовых шрамов. Шрамы были настолько жесткими и большими, что она даже голову не могла повернуть, и чтобы увидеть стоящего рядом человека, ей приходилось поворачиваться всем телом.

Шрамы безлики. Они совсем не такие, как обычная кожа. Они не выдают ни возраста, ни болезни, ни бледности, ни загара. На них нет волосков, нет морщин. И пор в них тоже нет. Они как чехол: защищают и скрывают то, что под ними. Потому мы ими и обрастаем – нам есть что скрывать.

Ее звали Полли. Наверное, в те дни – или месяцы – когда она обдумывала самоубийство, это милое имя казалось ей нелепым, но оно очень ей подходило теперь, в ее зачехленной жизни человека, который сумел выжить после такого. По ней никогда было нельзя сказать, что она несчастна. Она была добра к несчастным людям, утешала их. Она никогда не жаловалась. И у нее всегда находилось время, чтобы выслушать жалобы других. Она была безупречна в своей непроницаемой розово-белой оболочке. Что бы ни заставило ее совершить этот поступок, что бы ни прошептало: «Умри!» в ее когда-то идеальное, а теперь изрезанное шрамами ушко, она выжгла все это дотла.

Зачем она это сделала? Никто не знал. И никто не отваживался спросить. Это ж сколько надо храбрости, чтобы поджечь себя! Двадцать таблеток аспирина, легкий надрез вдоль вены, полчаса страданий на краю крыши – через это мы все проходили. Некоторые заходили еще дальше и засовывали в рот ствол пистолета. И вот он у тебя во рту, ты чувствуешь вкус металла, пистолет холодный и маслянистый, палец лежит на курке, и только тогда осознаешь, насколько велика пропасть между этим мгновением и тем, о котором ты так долго думала – когда ты спустишь курок. Эту пропасть тебе не преодолеть. Ты кладешь пистолет обратно в ящик. Придется найти другой выход.

 

Каким был этот момент для нее? Когда она зажгла спичку. Интересно, перепробовала ли она сначала крыши, пистолеты и аспирин? Или просто ее внезапно осенило?

Меня однажды так осенило. Одним утром я проснулась с ясным осознанием того, что сегодня мне надо съесть пятьдесят таблеток аспирина. Это был главный пункт в списке дел на день. Я выложила таблетки в линию на столе и принялась глотать одну за другой, скрупулезно их отсчитывая. Только это же не совсем то, что сделала она. Я могла остановиться после десятой или тридцатой таблетки. А еще могла выйти из дома и потерять сознание – так я и поступила в итоге. Полсотни таблеток аспирина – это очень много, но выйти на улицу и лишиться там чувств, – это как убрать пистолет обратно в ящик.

А она зажгла спичку.

Где? Дома, в гараже, чтобы ничего лишнего не загорелось? В чистом поле? В школьном спортивном зале? В пустом бассейне?

Кто-то ее нашел, но не сразу. Кто ж теперь станет ее целовать, человека без кожи?

Она задалась этим вопросом, когда ей было восемнадцать лет. К тому моменту она провела с нами год. Одни бесновались и вопили, другие сидели, съежившись, и плакали, а Полли смотрела на всех них с улыбкой. Она присаживалась возле перепуганных и успокаивала их самим своим присутствием. В ее улыбке не было ни капли злости, только понимание. Жизнь – это ад, она прекрасно это понимала. Но, судя по улыбке, она все это в себе выжгла. Еще в этой улыбке были нотки собственного превосходства, поскольку больше никому не хватало смелости выжечь это ощущение в себе. Но и к этому она относилась с пониманием. Люди все разные. И все стараются по мере сил.

Как-то утром мы услышали плач, но утренние часы редко бывают спокойными: одни не хотят рано вставать по расписанию, другие жалуются на ночные кошмары. Полли была такой тихой, такой незаметной, что мы даже не обратили внимания на ее отсутствие за столом. После завтрака плач не прекратился.

– Кто это плачет?

Никто не знал.

Плач не утих и к обеду.

– Это плачет Полли, – сообщила Лиза, которая всегда все знала.

– Почему?

Этого даже Лиза не знала.

Под вечер плач превратился в вопли и крики. Сумерки – это вообще время опасное. Поначалу это были просто вопли: «Аааааа!» и «Ээээээ!», но вскоре мы услышали слова.

– Мое лицо! Мое лицо! Мое лицо!

Какие-то голоса пытались ее успокоить, бубнили что-то убаюкивающим тоном, но она до поздней ночи продолжала выкрикивать эти два слова.

– Я так и думала, что рано или поздно это произойдет, – заявила Лиза.

Мне кажется, в этот момент мы все вдруг ощутили, какие ж мы были тупицы.

У нас еще есть шанс когда-нибудь выйти отсюда, а вот ей суждено сидеть взаперти в собственном обожженном теле до самой смерти.

Свобода

Лиза опять сбежала. Мы грустили, потому что она всегда умела нас приободрить. С ней всегда было весело. Ох уж эта Лиза! Даже спустя все эти годы не могу вспоминать ее без улыбки.

Что самое паршивое, ее всегда ловили и притаскивали обратно – грязную, с диким взглядом человека, который видел волю. Она с такой выдумкой проклинала своих пленителей, что даже местные старожилы, которые всякого повидали на своем веку, смеялись над прозвищами, которыми она их награждала.

– Пердуля-кастрюля! – вопила она. И еще, из любимого: – Кошёлка шизофреническая!

Обычно им хватало дня, чтобы ее поймать. Далеко уйти она и не могла – пешком и без денег. Но в этот раз ей, кажется, повезло. На третий день, проходя мимо поста медсестры, я случайно услышала обрывок телефонного разговора: что-то про ориентировку и объявление в розыск.

Опознать Лизу не составит труда. Она редко ела, никогда не спала, была из-за этого очень худой, а кожа приобрела желтоватый оттенок – так обычно и бывает, когда человек голодает. Не говоря уж про огромные мешки под глазами от недосыпа. Волосы у нее были темные и давно не мытые – она собирала их в хвост с помощью серебряной заколки. А еще у нее были самые длинные пальцы, которые я видала в своей жизни.

На сей раз санитары, которые приволокли ее назад в отделение, были взбешены не меньше нее. Двое рослых мужчин вели ее под руки, а третий тянул за волосы так сильно, что у Лизы глаза вылезали из орбит. Все умолкли, и Лиза тоже. Ее отвели в самый конец коридора, в изолятор, а мы просто наблюдали за происходящим.

Мы вообще много чего повидали. Как Синтия возвращается каждую неделю после электрошоковой терапии вся в слезах. Как Полли трясет от того, что ее обернули в ледяные простыни. Но страшнее всего было увидеть Лизу после двух дней в изоляторе.

Во-первых, ей до основания состригли ногти. У нее были красивые ногти, она много с ними возилась – придавала им нужную форму, полировала до блеска. Эти заявили, что ее ногти – это «колюще-режущие предметы».

А еще они отняли у нее пояс. Лиза все время носила дешевый вышитый бисером пояс, на манер тех, что делают индейцы в резервациях на продажу туристам. Пояс был зеленый, с красными треугольными вставками, он принадлежал ее брату Ионе – единственному члену ее семьи, который не забыл про нее и поддерживал связь. Родители не хотели ее навещать из-за того, что она – социопат. По крайней мере, она так говорила. Пояс у нее отняли, чтобы она не смогла повеситься.

Они не понимали, что Лиза никогда бы в жизни не повесилась.

Ее в итоге выпустили из изолятора, отдали пояс, ногти у нее вновь начали отрастать. Но та Лиза, которую мы знали, к нам не вернулась. Она целыми днями просиживала перед телевизором и пялилась в экран вместе с самыми безнадежными из нас.

Раньше Лиза никогда не смотрела телевизор. Это занятие не вызывало у нее ничего, кроме презрения. «Это же дерьмо! – орала она, заглядывая в рекреационную. – Вы и так почти как роботы. А от телевизора вам становится только хуже». Иногда она выключала телевизор, становилась перед экраном и ждала, пока кто-нибудь осмелится подойти и включить его. Но основная телевизионная аудитория – это кататоники и страдающие от депрессии, которые и так передвигались неохотно. Через пять минут – а примерно столько Лиза могла простоять на одном месте – она уже переключалась на что-то другое, а как только в поле зрения появлялась дежурная сестра, Лиза снова включала телевизор.

Поскольку в течение двух лет, проведенных с нами здесь, Лиза совершенно не спала, медсестры перестали отправлять ее по вечерам спать. Вместо этого она садилась на собственный стул в коридоре – точно такой же, как у ее ночных сестер, – и занималась своими ногтями до утра. У Лизы получалось отменное какао, и в три часа ночи она варила его для дежурных медсестер и всех тех, кто не спал. Ночью она была поспокойнее.

– Лиза, а почему по ночам ты не носишься и не вопишь? – спросила я ее однажды.

– Мне тоже нужен отдых, – ответила она. – Я не сплю, но это еще не значит, что я не отдыхаю.

Лиза всегда знала, что ей нужно. Например, она говорила: «Мне нужно отдохнуть от этого места». И сбегала. Когда она возвращалась, мы расспрашивали ее о том, каково там, снаружи.

– Тот мир жесток, – отвечала она. Она, как правило, была даже немного рада вернуться в больницу. – Ради тебя никто и пальцем не пошевелит.

В этот раз она вообще ничего не говорила, а все свое время проводила, уткнувшись в телевизор. Она смотрела все подряд: проповеди, настроечную таблицу, ночные ток-шоу и утренние новости. Ее стул в коридоре пустовал, и все остались без какао.

– Ей что-то прописали? – спросила я как-то у дежурной.

– Ты же прекрасно знаешь, что мы не можем обсуждать курс лечения с пациентами, – ответила та.

Тогда я спросила у старшей сестры. Я ее знала еще с тех времен, когда она была обычной медсестрой. Но ответила она так, будто всегда была старшей.

– Мы не имеем права обсуждать курс лечения, ты же в курсе.

– Да какие тут могут быть вопросы? – возмутилась Джорджина. – Конечно, чем-то ее пичкают. Она ж совершенно обдолбанная.

– Но ходит же она вполне нормально, – не согласилась Синтия.

– А я – нет, – встряла Полли.

Она и правда раньше ходила, волоча ноги и выставив руки вперед, ее красно-белые кисти при этом безвольно свисали. Холодные простыни не помогали, она так и кричала по ночам, пока ее не посадили на какие-то таблетки.

– Но не все время, – заметила я. – В самом начале нового курса лечения ты ходила совершенно нормально.

– А вот теперь – нет, – ответила она и принялась разглядывать свои ладони.

Я спросила Лизу, дают ли ей что-нибудь, но она даже не посмотрела на меня.

Так у нас прошел месяц, а то и два. Лиза сидела с кататониками перед телевизором, Полли шаталась как зомби, Синтия плакала после электрошока («Мне не плохо, – объясняла она мне. – Просто не могу удержаться от слез»), а мы с Джорджиной проводили время в нашей двухместной палате. Нас считали самыми здоровыми.

С наступлением весны Лиза стала проводить чуть меньше времени перед телевизором. Вместо этого она начала засиживаться в туалете, но это была хоть какая-то перемена.

– Что она там делает? – спросила я как-то у дежурной сестры.

Медсестра явно была новенькая.

– А я что, проверять обязана, кто там что делает в туалете?

Я решила на ней оторваться, мы частенько так поступали с новичками:

– Да там и минуты хватит, чтобы повеситься! Вы вообще понимаете, где находитесь? Вам здесь что, институт благородных девиц?

Когда я договорила, мое лицо было практически у ее носа, что ее явно раздражало. Персонал вообще не любил даже намеков на физический контакт с нами.

Я заметила, что Лиза все время ходит в разные туалеты. Их было четыре, и за день она обходила их все. Выглядела она плохо. Поясок свободно болтался на бедрах, а кожа казалась даже желтее обычного.

– Может, у нее дизентерия, – предположила я.

Но Джорджина была уверена, что все дело в таблетках, которыми ее пичкают.

Так мы дожили до мая, когда однажды утром, за завтраком, мы услышали звук захлопывающейся двери. На кухню зашла Лиза.

– Телевизор подождет, – только и сказала она.

Она налила себе большую чашку кофе, прямо как раньше, и уселась за наш стол. Она улыбнулась нам, и мы улыбнулись в ответ.

– Уже скоро, – таинственно произнесла она.

Мы услыхали в коридоре какую-то беготню и возбужденные голоса, повторяющие: «Да что же это…» и «Да как же это…» Потом вошла старшая сестра и сказала Лизе:

– Это твоих рук дело!

Мы вышли посмотреть, что же произошло.

Лиза обмотала туалетной бумагой всю мебель в рекреационной комнате (вместе с сидящими на ней кататониками), телевизор, даже противопожарные опрыскиватели на потолке. Бесконечные метры бумаги липли ко всему, свисали отовсюду, все вокруг было в бумаге. Красота!

– Она не обдолбанная была, – сказала я Джорджине. – Она просто готовилась.

Лето у нас было классное. Лиза рассказала кучу историй о том, как она провела те три дня на свободе.

Секрет жизни

Однажды меня пришли навестить. Я сидела в рекреационной и наблюдала за тем, как Лиза пялится в телевизор, как вдруг вошла медсестра и сказала мне:

– К тебе пришли. Мужчина.

Это явно не мой злосчастный парень. Во-первых, он к тому времени уже не был моим парнем. Как у кого-то, запертого здесь, вообще может быть парень? И потом, он не мог себя заставить навещать меня тут. Оказывается, его мама тоже какое-то время провела в психушке, и он как мог избегал напоминаний об этом.

Это не отец – он вечно занят.

И точно не мой школьный учитель английского – его уволили, он уехал в Северную Каролину.

Я пошла посмотреть, кто же это пришел.

Он стоял в гостиной и смотрел в окно – высокий, как жираф, с тусклыми взъерошенными волосами и покатыми плечами научного работника, руки его торчали из коротковатых рукавов пиджака. Услыхав, что я вхожу, он повернулся в мою сторону.

Это был Джим Уотсон. Я была рада его видеть, поскольку он еще в пятидесятых разгадал секрет жизни, и, быть может, он приехал поделиться разгадкой со мной.

– Джим! – воскликнула я.

Он медленно направился в мою сторону. Он медленно двигался, мялся в нерешительности, а то и вовсе терялся в собственных мыслях, когда должен был говорить с людьми – тем он мне и нравился.

– Ты неплохо выглядишь, – сказал он.

– А ты чего ожидал? – удивилась я.

Он пожал плечами.

– Что они с тобой здесь делают? – шепотом спросил он.

– Ничего, – ответила я ему. – Ничего они тут не делают.

– Ужасное место, – сказал он.

Гостиная действительно была чуть ли не самой ужасной комнатой во всем отделении. Она была огромная, заставленная огромными креслами из кожзаменителя с виниловым покрытием, которые пердят, стоит только на них присесть.

 

– На самом деле не так уж тут и плохо, – возразила я. В отличие от него, я уже привыкла к этому месту.

Все тем же медленным шагом он вернулся к окну и поглядел наружу. Он медленно подошел к окну и выглянул в него. Постояв так немного, он подозвал меня жестом длинной руки.

– Смотри, – он вытянул руку, указывая на что-то за окном.

– Куда?

– Вон там, – он указывал на машину. Что-то красное и спортивное, MG наверное. – Моя! – отметил он. Наверное, он купил ее на деньги, которые ему заплатили, когда он получил Нобелевскую премию.

– Симпатичная, – сказала я. – Даже очень.

Он опять перешел на шепот:

– Мы могли бы отсюда уехать.

– В смысле?

– Мы с тобой могли бы отсюда уехать.

– На машине, что ли? – Я окончательно запуталась. В этом и заключался секрет жизни? Главный секрет жизни – это бегство?

– Меня будут искать, – объяснила я.

– Это быстрая машина, – ответил он. – Я мог бы увезти тебя отсюда.

Он явно хотел мне помочь, но я внезапно поняла, что это мне надо помочь ему не наделать глупостей.

– Спасибо, – сказала я ему. – Спасибо за предложение. Это очень мило с твоей стороны.

– Неужели ты не хочешь уехать отсюда? – наклонился он ко мне. – Мы могли бы отправиться в Англию.

– В Англию? – переспросила я, вообще не понимая, при чем тут Англия. – Я не могу взять и уехать в Англию.

– Ты могла бы работать гувернанткой, – предложил он.

Секунд десять я пыталась представить себе ту жизнь, где я сажусь в красную машину Джима Уотсона, машина срывается с места и мы несемся в аэропорт. Дальше было сложнее. Я плохо себе представляла жизнь гувернантки. Я вообще всю эту жизнь после побега плохо себе представляла. То ли дело обитые кожзамом кресла, решетки на окнах и дребезжание звонка перед тем, как открывается дверь дежурки, – тут ничего представлять не надо, все очень ясно и понятно.

– Сейчас я здесь, Джим, – сказала я. – И мне кажется, я должна здесь остаться.

– Хорошо.

Похоже, он совершенно не обиделся. Напоследок он окинул гостиную взглядом и покачал головой.

Я осталась возле окна. Я осталась у окна. Через несколько минут я увидела, как он садится в свою красную машину и уезжает, оставляя за собой белые клубы «спортивного» выхлопа. Я направилась обратно в рекреационную в надежде застать там Лизу.

– Привет, Лиза, – радостно сказала я.

Лиза промычала что-то нечленораздельное в ответ. Я уселась рядом с нею, и мы уставились в телевизор.