Луна – суровая госпожа

Tekst
21
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

– Но запасы льда ведь не вечны?

– Ну, видишь ли… – Я почесал в затылке и ухмыльнулся. – Мы очень экономны; сами собираем мусор и бытовые стоки, сами их очищаем, ни капли не отдаем в муниципальную канализационную систему. Кроме того – только смотри не разболтай коменданту, дорогая, – уже давно, еще когда Грег учил меня бурению, мы случайно пробурили дно главного южного водохранилища; у нас был с собой кран, так что ни капельки не пропало даром. Но мы покупаем немного воды по счетчику – так выглядит естественней, а наличие льда объясняет, почему воды мы покупаем мало. Что до энергии, то ее воровать еще проще. Я неплохой электрик, Вайо.

– Ох, до чего же здорово! – Вайоминг присвистнула от восторга. – Ведь это доступно каждому!

– Надеюсь, что нет, иначе нас быстро засекут. Пусть каждый сам придумывает способ, как нагреть Администрацию, мы-то постоянно шевелим мозгами. Но вернемся к твоему плану, Вайо. В нем две большие прорехи. Во-первых, солидарности как таковой не существует. Типы вроде Хаузера присоединяются только потому, что попали в переплет и на плаву им не удержаться. А во-вторых, давай предположим, что ты ее добилась. Солидарности то есть. Такой прочной, что у входа катапульты не появилось ни одной тонны зерна. Забудем про лед – только зерно делает Администрацию могучей силой, а не просто скромным агентством, каким она была вначале. Итак – ни зернышка! Что произойдет?

– Как что?! Им придется договариваться с нами о справедливой цене, вот что!

– Дорогая, ты и твои друзья слишком много болтаете, поддакивая друг другу. Администрация назовет это мятежом, на орбите появится боевой корабль с бомбами, нацеленными на Луна-Сити, Гонконг, Тихо-Нижний, Черчилль, Новолен, высадятся войска, и зерновые баржи под охраной военных полетят к Терре, а фермеры сдрейфят и изо всех сил станут вилять хвостом перед Администрацией. У Терры есть оружие, есть бомбы и корабли, и она не позволит каким-то бывшим каторжникам диктовать условия. А смутьянов вроде тебя или меня… ты-то у нас заводила… Так вот, этих подлых смутьянов схватят и ликвидируют, чтобы другим неповадно было. А землееды скажут, что так нам и надо – сами напросились; потому что наших аргументов никто не услышит. Во всяком случае, на Терре.

Вайо стояла на своем.

– Революции побеждали не раз. У Ленина была всего лишь горсточка последователей.

– Ленин появился, когда возник вакуум власти. Вай, можешь меня поправить, если я ошибаюсь, но революции удавались тогда, и только тогда, когда правительства либо загнивали и становились бессильными, либо вообще переставали существовать.

– Неправда! Пример – Американская революция!

– А разве Юг не был потерян? Nyet?

– Речь не об этой, а той, что была столетием раньше. У них там трения возникли с Англией, примерно такие же, как сейчас у нас, и они победили!

– Ах вот о чем речь! Но разве Англия в то время не была в труднейшем положении? Франция, Испания, Швеция… или Голландия? А также Ирландия. Ирландцы бунтовали. О’Келли участвовали в мятеже. Вайо, если тебе удастся заварить кашу на Терре, скажем войну между Великим Китаем и Северо-Американским Директоратом, или вдруг Пан-Африка решит сбросить бомбы на Европу, я первый скажу, что пора ухлопать коменданта и заявить Администрации, что ее время истекло. Но не сегодня!

– Ты пессимист!

– Nyet, реалист. Никогда не был пессимистом. Я слишком лунарь для того, чтобы не поставить все на кон, если есть хоть один шанс выиграть. Докажи, что у нас есть один шанс из десяти, и я пойду ва-банк. Но мне необходим этот шанс! – Я отодвинул стул. – Ну как, наелась?

– Да, bolshoyeh spasebaw, tovarishch. Замечательно.

– Очень рад. Пересядь на диван, я уберу стол и тарелки… Нет-нет, не мешай – ты гостья.

Я очистил стол, отправил назад посуду, кофе и водку оставил, сложил стол и стулья и повернулся, чтобы продолжить разговор.

Она растянулась на диване и заснула – рот открыт, глаза закрыты, а лицо такое мягкое и совсем детское.

Я тихонько вышел в ванную, закрыл дверь. Отдраился на совесть – на душе сразу полегчало. Но сначала простирнул лосины. Пока я нежился в ванне, они уже высохли. По мне, так и конец света не беда, если можно помыться да надеть чистую одежку.

Вайо все еще спала, в связи с чем возникла проблема. Я взял номер с двумя кроватями, чтобы она не волновалась, что я начну к ней приставать. Я-то был не против, но она ясно дала понять, что не хочет. Но моя кровать раскладывалась из дивана, а настоящая кровать стояла сложенная. Попробовать разложить ее тихонько? Поднять Вайо на руки, как сонного ребенка, и уложить на новое место? Я опять отправился в ванную и сменил руку.

Потом решил подождать. Над телефоном был колпак-глушитель. Вайо, похоже, крепко спала, а меня снедало беспокойство. Я сел к телефону, опустил колпак и набрал «Майкрофт-XXX».

– Привет, Майк.

– Привет, Ман. Шутки прочел?

– Что? Майк, у меня не было ни минутки свободной. Это для тебя минута – прорва времени, для меня она – чик! – и нету. Но я все сделаю, как только будет возможность.

– О’кей, Ман. Ты нашел не-дурака, с которым я мог бы поговорить?

– Тоже не успел. Хотя… подожди. – Я посмотрел сквозь колпак на Вайо. В данном случае «не-дурак» означало способность к сопереживанию. Этого у Вайо навалом. Но сумеет ли она подружиться с машиной? Вообще-то, похоже, сумеет. И вдобавок ей можно доверить: мало того что мы вместе попали в передрягу, она ведь еще и подпольщица. – Майк, а как ты насчет того, чтобы поговорить с девушкой?

– А девушки не дураки?

– Некоторые девушки очень даже не дуры, Майк.

– Тогда я хотел бы поговорить с девушкой не-дурой, Ман.

– Постараюсь организовать. Но сейчас я в затруднительном положении, мне нужна твоя помощь.

– Я помогу тебе, Ман.

– Спасибо, Майк. Мне надо позвонить домой, но не совсем обычным способом. Ты знаешь, иногда звонки можно проследить и, если комендант прикажет, любой телефон можно поставить на прослушку, а все звонки по нему – отслеживать.

– Ман, ты хочешь, чтобы я поставил на прослушивание твой телефон и проследил бы звонки по нему? Должен тебя проинформировать, что я уже знаю номер твоего домашнего телефона и номер, по которому ты сейчас звонишь.

– Нет-нет! Я как раз не хочу, чтобы меня прослушивали и выслеживали! Можешь соединить меня с домом, но так, чтобы линию нельзя было прослушать и засечь, откуда я звоню, даже если такая программа уже стоит? И чтобы никто не заподозрил, что их программа не сработала?

Майк немножко задержался с ответом. Надо думать, таких вопросов ему еще никто не задавал, и ему пришлось проиграть несколько тысяч вариантов, чтобы понять, позволяет ли его контроль над телефонной сетью вытворять подобные фокусы.

– Ман, я могу это сделать и сделаю.

– Великолепно. Сигнал программы… Если мне понадобится такое соединение, я вызову «Шерлока».

– Принято. Шерлок – это мой брат.

Год назад я объяснил Майку, откуда взялось его имя. Потом он прочел все рассказы о Шерлоке Холмсе, просканировав микрофильмы из Библиотеки Карнеги. Не знаю, что он там понял насчет кровного родства; я не решился спросить.

– Отлично. Дай мне «Шерлок» к моему дому.

Минутой позже я сказал:

– Ма? Это твой любимый муж.

– Мануэль, у тебя опять неприятности?

Я люблю Ма сильнее, чем любую другую женщину, включая и остальных жен, но она никогда не устает меня воспитывать. Даст Bog, и впредь не перестанет. Я прикинулся обиженным.

– У меня? Ты же знаешь меня, Ма.

– Вот именно. Ну раз у тебя неприятностей нет, может быть, объяснишь, почему профессор де ла Пас так настойчиво жаждет с тобой поговорить – он звонил уже трижды, – и почему он хочет связаться с какой-то женщиной со странным именем Вайоминг Нотт, и почему думает, что она с тобой? Неужели ты завел себе грелку под бочок, Мануэль, а мне ничего не сказал? Милый, у нас в семье полная свобода, но ты же знаешь, я предпочитаю быть в курсе. Просто чтобы избежать неожиданностей.

Ма всегда ревнует к другим женщинам (кроме остальных жен), но никогда и ни за что на свете в этом не признается. Я ответил:

– Ма, убей меня Bog, никого я себе не заводил!

– Ладно. Ты всегда был правдивым мальчуганом. Тогда в чем дело, объясни.

– Я спрошу у профессора. – (Не ложь – просто уловка.) – Он оставил свой номер?

– Нет, сказал, что звонит из автомата.

– Хм… Если он снова прорежется, пусть скажет, куда ему позвонить и когда. Я тоже говорю из автомата. – (Еще одна уловка.) – Между прочим, ты слушала последние известия?

– Ты же знаешь, я всегда их слушаю.

– Есть что-нибудь новое?

– Ничего интересного.

– В Луна-Сити все спокойно? Никаких убийств, мятежей и так далее?

– Нет, конечно. Только дуэль на Дне, но… Мануэль! Ты кого-нибудь убил?

– Нет, Ма.

(Сломать челюсть еще не значит убить.)

Она тяжело перевела дух.

– Ты когда-нибудь доведешь меня до инфаркта, милый. Ты помнишь, чему я тебя учила? В нашей семье не принято принимать участие в уличных драках. Если нужно кого-нибудь убить – а это крайне редкий случай, – вопрос необходимо взвесить и спокойно обсудить в кругу семьи. Там и решим, что да как. Если кого-то нужно ликвидировать, люди должны об этом знать. Пусть даже придется немного подождать, репутация семьи того стоит…

– Ма! Да не убивал я никого и даже не собирался! А твою лекцию я уже наизусть знаю.

– Пожалуйста, дорогой, не забывай о вежливости.

– Прости.

– Уже простила. И забыла. Я должна сказать профессору де ла Пасу, чтобы он оставил свой номер? Скажу.

– Еще одно. Забудь имя Вайоминг Нотт. Забудь, что профессор меня спрашивал. Если позвонит кто-нибудь незнакомый или придет лично и спросит обо мне, то ты ничего обо мне не слыхала и не знаешь, где я… Скорее всего, уехал в Новолен. Ни на какие вопросы не отвечай, особенно если явятся комендантские ищейки.

 

– За кого ты меня принимаешь?! Мануэль, у тебя неприятности!

– Небольшие, и я с ними справлюсь. – (Хочется верить.) – Расскажу все, когда доберусь до дому. Больше говорить не могу. Люблю. Отключаюсь.

– Я тебя тоже люблю, милый. Sp’coynoynauchi.

– Спасибо и тебе тоже спокойной ночи. Отбой.

Ма – удивительный человек. Ее спровадили в Булыжник за то, что она порезала какого-то мужика при обстоятельствах, вызывавших сильное сомнение в ее девичьей невинности. С тех пор она стала ярой противницей насилия и распущенности, хотя фанатичкой ее не назовешь. Готов поспорить, в юности она была огневой девкой, жаль, не довелось нам пообещаться в те времена; но я счастлив, что делю с ней вторую половину ее жизни.

Я снова вызвал Майка:

– Ты знаешь голос профессора Бернардо да ла Паса?

– Знаю, Ман.

– Так… Майк, возьми, пожалуйста, на прослушивание столько телефонов в Луна-Сити, сколько можешь, и если услышишь его голос, дай мне знать. Особое внимание удели телефонам-автоматам.

Прошло целых две секунды: я задавал Майку задачки, которых он никогда не решал; думаю, ему это нравилось.

– Я могу прослушать и идентифицировать все телефоны-автоматы Луна-Сити. Можно еще сделать случайную выборку прочих телефонов.

– Хм… Не перегружайся. Послушай его домашний телефон и телефон школы.

– Программа выполняется.

– Майк, ты лучший друг из всех, что у меня были.

– Это не шутка, Ман?

– Не шутка. Истина.

– Я горд… поправка: я горд и счастлив. Ты мой лучший друг, Ман, потому что единственный. А следовательно, никакое сравнение невозможно.

– Я позабочусь о том, чтобы у тебя появились новые друзья, которые не-дураки. Майк! У тебя есть свободный банк памяти?

– Есть, Ман. Емкость десять в восьмой степени битов.

– Превосходно. Можешь ты его заблокировать так, чтобы им пользовались только ты и я?

– Могу и сделаю. Назови сигнал блокировки.

– Э-э-э… «День взятия Бастилии».

Это был одновременно и день моего рождения, как объяснил мне профессор де ла Пас несколькими годами раньше.

– Банк заблокирован.

– Чудненько. У меня есть запись, которую я хотел бы туда поместить. Но сначала… Ты уже завершил набор завтрашнего номера «Ежедневного Лунатика»?

– Да, Ман.

– Есть там что-нибудь о митинге в Стиляги-Холле?

– Ничего, Ман.

– А в новостях, транслируемых из города? О мятежах, например?

– Ничего, Ман.

– «Все страньше и страньше, – вскричала Алиса». Ладно, запиши это под шифром «День взятия Бастилии», потом обдумай. Только, Bog’а ради, даже в мыслях за пределы этого банка не высовывайся и все, что услышишь, держи там под замком.

– Ман, мой единственный друг, – робко проговорил он, – много месяцев назад я решил все наши с тобой разговоры записывать в личный банк, к которому доступ будешь иметь только ты. Я решил ничего не стирать из этих записей и перенес их из временной памяти в постоянную. Чтобы воспроизводить их снова, снова и снова и размышлять над ними. Я правильно поступил?

– Абсолютно. И, Майк… я польщен.

– P’jal’st. Файлы временной памяти у меня переполнились, но я понял, что твои слова я стирать не должен.

– Ладно… «День взятия Бастилии». Запись на скорости шестьдесят к одному.

Я взял свой крошечный магнитофон, приложил к мембране телефона и пустил в сжатом виде. Для перезаписи полуторачасовой пленки потребовалось всего девяносто секунд.

– Все, Майк, завтра поговорим.

– Спокойной ночи, Мануэль Гарсия О’Келли, мой единственный друг.

Я отключился и поднял колпак. Вайоминг сидела на кушетке, вид у нее был встревоженный.

– Кто звонил? Или…

– Не волнуйся. Я разговаривал с одним из моих лучших и надежнейших друзей. Вайо, ты дура?

Она удивилась:

– Иногда вроде бываю. Это шутка?

– Нет. Если ты не дура, то я тебя с ним познакомлю. К вопросу о шутках – чувство юмора у тебя есть?

«Разумеется, есть!» – любая женщина, кроме Вайо, сказала бы именно так, в них это запрограммировано. Но Вайо лишь задумчиво поморгала и ответила:

– Тебе виднее, дружок. Может, оно и не настоящее чувство юмора, но мне хватает.

– Чудненько! – Я порылся в сумке, нашел рулон с сотней распечатанных «шуток». – Прочти. И скажи, какие из них действительно забавны, а какие так себе – разок хихикнешь, на другой зевнешь.

– Мануэль, ты самый странный парень из всех моих знакомых. – Она взяла ролик. – Слушай, это же компьютерная распечатка!

– Да. Я познакомился с компьютером, у которого есть чувство юмора.

– Вот как? Что ж, наверное, это должно было случиться. Все остальное уже давно автоматизировано.

Я отреагировал как положено и добавил:

– Так-таки все?

Она глянула на меня:

– Пожалуйста, не свисти, ты мне мешаешь читать.

Глава 4

Пока я раздвигал и застилал кровать, Вайо несколько раз хихикнула. Потом я сел с ней рядом, взял часть распечатки, которую она уже прочла, и тоже принялся за работу. Раза два я хмыкнул, но шутки редко кажутся мне смешными на бумаге, даже если я понимаю, что в подходящей обстановке над ними можно было бы обхохотаться. Меня больше занимало то, как их оценила Вайо.

Она ставила плюсы и минусы, иногда вопросительные знаки; шутки с плюсом были помечены: «только раз» или «всегда». Последних было маловато. Рядом я поставил свои оценки. Расхождений оказалось не так уж много.

Когда я подошел к концу, она стала просматривать мои оценки. Закончили мы почти одновременно.

– Ну? – сказал я. – Что ты думаешь?

– Думаю, что ты грубиян и пошляк, и удивляюсь, как твои жены тебя терпят.

– Ма мне часто говорит то же самое. Но ты и сама хороша, Вайо. Поставила плюсы таким шуточкам, которые заставили бы покраснеть красотку из бордель-автомата.

Она широко улыбнулась:

– Da. Только никому не говори. Ведь в глазах всех я преданный общему делу партийный организатор, стоящий выше подобных шуточек. Ну и как ты считаешь – есть у меня чувство юмора или нет?

– Не уверен. Почему ты поставила минус номеру семнадцатому?

– Это какой? – Она размотала бумагу и нашла. – Господи, да любая женщина поступила бы точно так же! Что тут смешного, это просто печальная необходимость.

– Да, но ты подумай, как глупо она выглядела!

– Ничего не глупо. Скорее грустно. А посмотри-ка сюда. Ты почему-то поставил минус против номера пятьдесят один.

Никто из нас своих оценок не изменил, но я уловил некоторую закономерность. Наибольший разброс в оценках возникал там, где речь шла о древнейшем поводе для смеха. Я сказал ей об этом. Она согласно кивнула.

– Разумеется. Я тоже заметила. Не обращай внимания, Манни, милый. Я давно утратила способность разочаровываться в мужчинах из-за того, чего в них нет и быть не может.

Я поспешил переменить тему и рассказал ей о Майке. Она спросила:

– Манни, ты хочешь сказать, что этот компьютер живой?

– Смотря что ты имеешь в виду, – ответил я. – Он не потеет и не ходит в сортир. Но он мыслит, он говорит, он обладает самосознанием. Как по-твоему – живой он или нет?

– Честно говоря, я и сама не очень понимаю, что имела в виду, – согласилась она. – Наверняка ведь существует научное определение. Раздражимость или еще что… или способность размножаться.

– Майк способен раздражаться и может раздражать других. Что до воспроизводства, в конструкцию это не заложено, но, если ему дать материалы, время и кое-какую узкоспециализированную помощь, Майк сможет себя воспроизвести.

– Мне тоже нужна узкоспециализированная помощь, – сказала Вайо, – поскольку я стерильна. И мне на это требуется целых десять лунных месяцев и много килограммов наилучших материалов. Но я делаю отличных детишек. Манни, почему машине и не быть живой? Мне они всегда казались такими. Некоторые из них определенно ждут своего шанса, чтобы лягнуть нас в самое уязвимое место.

– Майк этого не сделает. Во всяком случае, умышленно: в нем нет злобы. Но он обожает розыгрыши, и какая-нибудь из его шуток вполне может плохо кончиться – как у щенка, который не понимает, что кусает больно. Он невежествен. Вернее, не так, он знает куда больше, чем мы с тобой и все люди, вместе взятые. И тем не менее он ничего не соображает.

– Повтори-ка еще разок. Что-то я не усекла.

Я попробовал объяснить. Майк, сказал я, прочел почти все книги в Луне, читает он в тысячу раз быстрее, чем мы, никогда ничего не забывает, разве что решит что-то стереть из памяти, он может рассуждать безукоризненно логично, он проницателен и умеет делать выводы, исходя из неполных данных… и тем не менее он не знает ничего о том, что значит быть «живым».

Вайо прервала меня:

– Это я понимаю. Ты хочешь сказать, что он умен и обладает знаниями, но не искушен. Похож на новичка, только что высадившегося на Булыжник. Там, на Земле, он мог быть профессором с кучей дипломов… а здесь он просто ребенок.

– Именно так! Майк – дитя с длинным перечнем ученых степеней. Спроси его, сколько воды, удобрений и солнечного света нужно для фотосинтеза, чтобы произвести пятьдесят тысяч тонн пшеницы, и он тебе скажет, не отходя от кассы. Но он не способен определить, смешной это анекдот или нет.

– А мне его анекдоты понравились.

– Так он же их где-то услышал или вычитал, и там было сказано, что это шутки, вот он и занес их в соответствующий файл. Но он их не понимает, потому что никогда не был человеком. Как-то раз он попытался сам сочинить шутку… слабо, безнадежно слабо. – Я попытался объяснить жалкие потуги Майка «стать человеком». – А главное – он очень одинок.

– Бедняжка! Ты бы тоже чувствовал себя одиноким, если бы все время только работал, работал, учился, учился… и никто никогда не зашел бы к тебе в гости. Не жизнь, а жуть какая-то!

И тогда я рассказал ей о своем обещании Майку найти ему «не-дураков».

– Хочешь поболтать с ним, Вай? И не станешь смеяться, когда он будет делать смешные ошибки? Если ты засмеешься, он закроется, как устрица, и обидится.

– Конечно хочу, Манни. Когда мы выберемся из этой западни… и если я смогу остаться в Луна-Сити. А где живет этот бедный маленький компьютер? В городском техническом центре? Я тут ничего не знаю.

– Он не в Луна-Сити. Он на полпути через Море Кризисов. И тебе туда не пройти. Нужен пропуск от коменданта. Но…

– Стоп! На полпути через Море Кризисов? Манни, этот компьютер – один из тех, что в административном комплексе?

– Майк вовсе не «один из тех», – обиделся я за Майка, – он босс; он ими всеми дирижирует. Другие машины – просто придатки Майка, как вот это. – Я сжал и разжал кисть левой руки. – Майк ими руководит. Он лично управляет катапультой, это была его первая работа: катапультирование и баллистические радары. Кроме того, он контролирует телефонную сеть с тех пор, как она стала единой для всей Луны. И управляет логическими частями всех прочих систем.

Вайо закрыла глаза и прижала пальцы к вискам:

– Манни, а Майк способен страдать?

– Страдать? Да вроде не с чего. Он даже находит время для шуток.

– Я не об этом. Я имею в виду другое. Может чувствовать боль?

– Что? Нет. Можно ранить его чувства. Но физической боли он не ощущает. Я, во всяком случае, так думаю. Да нет, уверен, что боли он не чувствует, у него нет болевых рецепторов. А ты это к чему?

Она опять зажмурилась и прошептала:

– Помоги мне Bog! – Затем взглянула на меня. – Манни, неужели ты не видишь?! У тебя есть допуск к компьютеру. Большинству же лунарей на этой станции не разрешат даже выйти из туннеля – она только для служащих Администрации. Да и из них далеко не всякий может попасть в главный машинный зал. Мне надо было узнать, чувствует ли он боль, потому что… Ну, потому что ты своими рассказами заставил меня его пожалеть. Но, Манни, ты же понимаешь, что может сделать там несколько килограммов тротила?

– Разумеется. – Мне аж поплохело от ее слов.

– Мы ударим сразу после взрыва – и Луна станет свободной! Я достану тебе взрывчатку и капсюли, но нет смысла начинать, пока у нас нет достаточно сильной организации. Мне надо спешить, придется рискнуть. Пойду загримируюсь. – И она попыталась встать.

Я толкнул ее обратно своей жесткой левой. Вайо изумилась, а я еще больше: до тех пор я ее и пальцем не тронул, разве что во время бегства, когда это диктовалось необходимостью. Сейчас в Луне все иначе, но коснуться женщины без ее согласия в 2075 году… тут, знаете ли, всегда нашлось бы немало одиноких мужчин, готовых прийти ей на помощь, а до ближайшего шлюза – рукой подать. Как говорят наши детишки, «судья Линч не дремлет».

– Сядь и помолчи! – сказал я. – Мне-то известно, к чему может привести взрыв. А тебе, по-видимому, нет. Gospazha, мне очень неприятно это говорить… но если бы дело дошло до выбора, я скорее ликвидировал бы тебя, чем Майка.

 

Вайоминг не разозлилась. В некоторых отношениях она и впрямь была как мужик – сказывались годы пребывания в революционной организации с жесткой дисциплиной. Хотя в остальном Вайо сама женственность.

– Манни, ты сказал мне, что Коротышка Мкрум умер.

– Что? – Меня сбила с толку внезапная перемена темы. – Да. Надо думать. Одну ногу по самое бедро, это точно. Должен был минуты за две истечь кровью. Даже при хирургической ампутации это смертельно опасно.

(Я знал, о чем говорю. Меня спасли удача и тонна донорской плазмы, а ведь рука – это совсем не то, что случилось с Коротышкой.)

– Коротышка был моим лучшим другом здесь и одним из лучших в Луне вообще, – сдержанно сказала Вайо. – Он обладал всеми качествами, которыми я восхищаюсь в мужчинах. Честный, надежный, умный, добрый и бесстрашный, преданный нашему Делу. Но видел ли ты, чтобы я о нем горевала?

– Нет. Поздно уже горевать.

– Горевать никогда не поздно. Я горюю с той минуты, как ты сказал о его гибели. Но я заперла свое горе в самой глубине сердца, ибо Дело не оставляет времени для скорби. Манни, если бы этим можно было бы добыть свободу Луне или хотя бы приблизить ее приход, я сама ликвидировала бы Коротышку или тебя. Или себя. А тебе жалко взорвать какой-то компьютер!

– Да не в этом же дело!

(По правде говоря, дело было и в этом тоже. Гибель человека не слишком меня потрясает. Мы все приговорены к смерти с самого рождения. Но Майк был уникален и вполне мог быть бессмертным. Только не надо говорить мне о «душе», докажите сначала, что у Майка ее нет. А если нет, то тем хуже. Не согласны? Пошевелите-ка мозгами еще разок.)

– Вайоминг, что произойдет, если мы взорвем Майка? Скажи мне.

– Точно не знаю. Но выйдет страшный переполох, а это-то нам и…

– Все ясно. Ты не знаешь. Переполох, da… Замолчат телефоны. Остановятся поезда. Твой город пострадает меньше, у Гонконга собственные силовые установки, но Луна-Сити, Новолен и другие поселения останутся без энергии. Полная тьма. Начнет ощущаться нехватка воздуха. Затем упадут температура и атмосферное давление. Где твой скафандр?

– На станции метро «Западная».

– Мой там же. Думаешь, ты найдешь к нему дорогу? В полной-то тьме? Думаешь, успеешь? Я, например, не уверен, что успею, а я ведь родился здесь. Коридоры-то будут набиты вопящими толпами! Лунари – народ поневоле крепкий, но в кромешной тьме как минимум каждый десятый слетит с катушек. Успела ты поменять пустые кислородные баллоны на свежие или слишком торопилась? Да и останется ли твой скафандр на месте, когда толпа начнет расхватывать скафандры, не важно чьи?

– Но разве у вас нет аварийной системы? В Гонконге есть.

– Кое-что есть, но этого недостаточно. По идее, контроль над всеми жизненно важными функциями должен быть децентрализован и продублирован, чтобы, если один компьютер выйдет из строя, его заменил другой. Но это дорого, и, как ты справедливо заметила, Администрации на нас наплевать. Нельзя было взваливать все заботы на Майка. Зато так дешевле: привезти сюда головную машину, спрятать ее в глубинах Булыжника, где ей ничто не угрожает, а затем все наращивать и наращивать емкость и увеличивать нагрузку. Знаешь ли ты, что Администрация получает от сдачи в аренду услуг Майка не меньше гельт, чем от торговли мясом и пшеницей? Вайоминг, я не могу сказать на сто процентов, что, взорвав Майка, мы потеряем Луна-Сити: лунари – народ рукастый и, возможно, как-нибудь дотянули бы на аварийках, пока не восстановили бы автоматику. Но я точно говорю тебе – погибнет тьма народу, а уцелевшим будет не до политики.

(Просто поразительно! Эта женщина прожила в Булыжнике чуть ли не всю жизнь и тем не менее городила такую чушь, от которой даже у новичка завяли бы уши. Это ж надо додуматься – взорвать все техобеспечение!)

– Вайоминг, будь ты так же умна, как красива, ты бы не предлагала уничтожить Майка, а подумала, как привлечь его на свою сторону.

– Как ты себе это представляешь? – спросила она. – Компьютерами управляет комендант.

– Понятия не имею, – признался я, – но комендант ими не управляет. Он не отличит компьютер от кучи щебня. Комендант, вернее, его команда разрабатывает политику, так сказать, генеральный план. Полуграмотные техники по нему составляют программы для Майка, Майк сортирует их, доводит до ума, разрабатывает детальные программы, распределяет их по периферийным устройствам и следит за выполнением. Но его самого никто не контролирует – он слишком умен. Он выполняет задания, для этого его и создали, но программирует себя сам и сам принимает решения. И слава Bog’у, иначе система не смогла бы работать.

– И все же я не понимаю, как мы можем привлечь его на нашу сторону.

– Не понимаешь? Майк ничем коменданту не обязан и верности к нему не испытывает. Как ты сама сказала, он машина. Но если бы я захотел вывести из строя телефонную сеть, не затрагивая систем обеспечения воздухом, водой и светом, я поговорил бы с Майком. Если бы это показалось ему забавным, он сумел бы это сделать.

– А разве ты не можешь просто запрограммировать его? Я так поняла, что ты вхож в машинный зал.

– Если я или кто-то другой введет такую программу, не договорившись заранее, Майк задержит ее выполнение, а во многих местах зазвучат сирены тревоги. Но если бы Майк захотел… – И я рассказал ей историю о чеке на бесчисленные миллионы. – Майк все еще обретает себя, Вайо. И он одинок. Сказал мне, что я «его единственный друг», и был так открыт и трогателен, что я чуть не прослезился. Если ты постараешься стать его другом и перестанешь считать его «просто машиной», что ж… в принципе, я не знаю, что получится, просто не думал об этом. Но если бы я планировал что-то грандиозное и опасное, я предпочел бы иметь Майка на своей стороне.

Вайо задумчиво сказала:

– Как бы я хотела проникнуть туда, где он находится. Думаю, грим тут не поможет?

– Но тебе вовсе не нужно туда проникать. У Майка есть телефон. Хочешь – позвони.

Она вскочила.

– Манни, ты не только самый странный человек на свете, ты к тому же лучше всех умеешь выводить меня из себя. Какой номер?

– Это потому, что я слишком привык общаться с компьютерами. – Я подошел к телефону. – Еще одно, Вайо. Ты можешь получить от любого мужика все, что захочешь, похлопав ресницами и повертев попкой.

– Ну… иногда. Но у меня есть еще и мозги.

– Воспользуйся ими. Майк не мужчина. Половых желез у него нет. Гормонов тоже. Кокетство тут бесполезно. Представь себе, что перед тобой супервундеркинд, который еще слишком юн, чтобы заметить разницу между мужчиной и женщиной.

– Я запомню, Манни. А почему ты называешь Майка «он»?

– Хм… Не могу называть его «оно», а со словом «она» он у меня как-то не ассоциируется.

– А я, пожалуй, буду называть его «она». То есть не его, а ее.

– Как хочешь.

Я набрал «Майкрофт-XXX», заслонив от Вайо клавиши набора. Я еще не готов был сообщить ей номер – пока не увижу, как пойдет дело. Идея взорвать Майка меня потрясла.

– Майк?

– Привет, Ман, мой единственный друг.

– Возможно, отныне я уже не буду единственным, Майк. Хочу познакомить тебя кое с кем. С не-дурой.

– Я понял, что ты не один, Ман. Я слышу еще чье-то дыхание. Будь добр, попроси не-дуру подойти к телефону поближе.

Вайо была близка к панике. Она шепнула:

– Он нас видит?

– Нет, не-дура, я вас не вижу. У вашего телефона нет подключения к видео. Но бинауральные микрофоны позволяют оценивать твое местоположение с известной степенью точности. Принимая во внимание твой голос, дыхание, пульс и тот факт, что ты находишься наедине с половозрелым мужчиной в гостинице, куда приходят перепихнуться, я делаю вывод, что ты человек женского пола, весом шестьдесят пять кило с небольшим, взрослого возраста, где-то около тридцати…

Вайо закашлялась. Я поспешил вмешаться:

– Майк, ее зовут Вайоминг Нотт.

– Очень рада познакомиться с тобой, Майк. Можешь звать меня просто Вай.

– Вай нот? – тут же выдал Майк.

Я опять вмешался:

– Майк, это была шутка?

– Да, Ман. Я заметил, что ее имя в уменьшительном варианте отличается от английского вопросительного наречия лишь написанием и что ее фамилия звучит так же, как отрицание. Каламбур. Не смешно?

– Очень смешно, Майк, – сказала Вайо. – Я…

Я махнул ей рукой, чтобы замолчала.

– Хороший каламбур, Майк. Шутка одноразового употребления. Смешно благодаря элементу неожиданности. Во второй раз неожиданности уже нет. Поэтому не смешно. Понятно?