3 książki za 35 oszczędź od 50%

Стальные останки

Tekst
26
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

– Отлично… – Арчет отвернулась, делая вид, что осматривает руины дома в последний раз. Ее взгляд снова наткнулся на раздавленную грудную клетку ребенка и зацепился за торчащие, сломанные ребра, словно каждое было колючкой, предназначенной именно для этого. – Уходим на хрен отсюда.

– После вас, моя госпожа.

На улице ее немного отпустило. Косые лучи клонящегося к закату солнца расчертили груды обломков, откуда-то доносилось мелодичное пение птиц. От подножия холма до горизонта простиралось глянцевое, ярко блестящее руно моря. Дневная жара начала спадать.

Но руины стояли за спиной немым укором. Она почувствовала себя неблагодарной хозяйкой, покидающей расстроенных гостей.

Мимо прошел Шанта и заставил ее встряхнуться, избавляясь от тягостных уз.

– Идешь? – спросил он.

На полпути к гавани Арчет кое-что вспомнила.

– Что ты имел в виду? «Хватает безрассудства искать объяснения произошедшему» – это о чем?

Шанта пожал плечами.

– Ну, знаешь. Мы не тот народ, которого интересуют конечные цели, так? Помахать флагом, собрать налоги. Наказать кого-нибудь – кого угодно! – чтобы всем полегчало. Ванбир помнишь?

Арчет остановилась и уставилась на него.

– Я вряд ли его забуду.

– Вот так и обстоят дела.

– Я здесь не для того, чтобы флагом размахивать и искать козлов отпущения, Махмаль. Мы пришли, чтобы найти факты.

– Так тебе Джирал сказал? – Морской инженер состроил гримасу. – Видать, застала его в хороший день.

Они застыли посреди засыпанной пеплом мостовой, прислушиваясь к отголоскам слов Шанты, которые унес ветер, и выискивая на лицах друг друга намеки на следующий шаг. Молчание становилось тягостным. Они давно были знакомы, но к такому повороту оказались не готовы.

– Я думаю, – наконец тихо произнесла Арчет, – что нам обоим лучше сосредоточиться на том, ради чего нас сюда прислали, а мысли об Императоре пусть останутся поводом для частных размышлений и молитв.

На изборожденном морщинами, ястребином лице Шанты появилась отработанная придворная улыбка.

– О да, моя госпожа. Так и есть. Ни дня не проходит, чтобы я не поминал Джирала Химрана в своих молитвах. – Он чуть согнулся в официальном поклоне. – С тобой, я полагаю, все обстоит так же.

Он не упомянул, чего просит для императора, обращаясь к высшим силам. Арчет, которая вовсе не молилась, издала горловой звук, выражая нечто вроде согласия.

И они отправились дальше по усыпанным пеплом улицам, притихнув и чуть спеша, будто двусмысленность слов Шанты превратилась в пса, который преследовал их, уткнувшись носом в землю и оскалив зубы.

Глава 9

Когда он проснулся, было еще светло.

Несколько удивленный этим, зевающий Рингил побродил по дому в поисках слуг, нашел нескольких и приказал подготовить горячую ванну. В ожидании, пока приказ выполнят, он зашел в кухню, прихватил тарелку с хлебом и вяленым мясом и съел все, стоя у окна, рассеянно разглядывая через стекло тени на лужайке, растущие с приближением вечера. Кухонные слуги суетились вокруг в клубах пара, перекрикивались, старательно не обращая на него внимания, будто он был дорогой и хрупкой статуей, которую по неудобной причине поставили среди них. Он поискал взглядом девочку, которая принесла чай, но не увидел. Когда ванна была готова, Рингил вернулся наверх и отмокал в ней, пока вода не начала остывать. Тогда он вытерся полотенцем, не дожидаясь помощи, оделся, придирчиво выбирая вещи из нового гардероба, купленного на деньги Ишиль, прицепил Друга Воронов и надел шляпу с пером, а затем отправился гулять.

Луговины затопил пестрый янтарный свет. Повсюду были люди, которые прогуливались и наслаждались последним осенним теплом. На некоторое время Рингил удовлетворился тем, что просто слонялся среди них, не обращая внимания на взгляды, которые притягивал меч на спине, и позволяя последним остаткам крина покинуть тело в сиянии заходящего солнца. Высоко в восточном небе изгиб Ленты едва вырисовывался на синем фоне. Рингил поймал себя на том, что бездумно таращится на него, и тут из ниоткуда возникла идея.

«Шалак!»

Он спустился к заросшей мхом Луговинской набережной, где для желающих насладиться видом стояли столы и стулья, в ларьках продавали лимонад и пирожные по раздутым ценам, а небольшие лодки исправно подбирали и высаживали компании дорого одетых отдыхающих из районов выше по течению реки. В конце концов Рингил разыскал лодочника, который с неохотой согласился отвезти его вниз по течению, в Экелим, и легко запрыгнул на борт, пока тот не передумал. Он стоял на корме, глядя как берег удаляется и любуясь на Луговины, чувствуя на лице закатный свет, словно проникший сквозь витраж, и лишь смутно осознавая, что красуется. Он сел, поерзал на влажной доске, уделяя должное внимание новой одежде и Другу Воронов, пока не устроился более-менее удобно, и несколько раз моргнул – от взгляда на солнце перед глазами еще маячили пятна.

– Таких деньков в этом году маловато осталось, – заметил лодочник, работая веслами. – Говорят, нас ждет олдрейнская зима.

– Кто говорит? – рассеянно спросил Рингил. Олдрейнскую зиму предсказывали постоянно. Теперь, наверное, среди чтецов по внутренностям на рынке Стров это популярный способ предвещать злой рок, раз с войной покончено.

Лодочник охотно начал объяснять:

– Все так думают, мой господин. Рыбаки из гавани твердят, что в этом году серебряшку ловить трудно как никогда. От Хиронских островов идут холодные течения. И были знамения. Град размером с кулак. На болотистых равнинах к югу от Клиста на рассвете и закате видели странные огни, а ночью слышали лай черного пса. Брат моей жены – передовой дозорный на одном из китобойных судов Маджака Урдина, и он говорит, что им в этом году пришлось зайти дальше на север, чтобы выследить китовые фонтаны. В конце прошлого месяца они побывали за Хиронскими островами и видели, как огненные камни падали с Ленты прямо в воду. Той ночью был шторм, и…

И так далее.

Рингил сошел на берег в Экелиме. В его голове все еще звучал рассказ лодочника, словно эхо. От бухты он направился по Тележной улице, запоздало надеясь, что Шалаку за последние десять лет не взбрело в голову переехать. Пробираться через беспорядочную толпу, которая собралась ранним вечером, было непросто, но покрой и ткань новой одежды помогали ему прокладывать путь. Люди не хотели навлечь на себя неприятности, даже в этой части побережья. По углам улиц парами стояли городские стражники, наблюдая за толчеей и нервно поигрывая длинными деревянными «дневными» дубинками; если бы возник спор, они усмотрели бы в наряде Рингила то же, что остальные. Он, как богач, был бы оправдан за недостаточностью улик, а его противника утащили бы в переулок, чтобы преподать короткий урок хороших манер, воспользовавшись дубинками.

Дойдя до угла Тележной и Ворванной, Рингил сдержанно усмехнулся. Не стоило тревожиться о том, что здесь теперь что-то иначе. Спустя десять лет жилище Шалака изменилось не больше, чем взгляды священника. Каменный фасад был таким же потертым, темные будто кофе окна так же тускло освещались изнутри, и тот же насупленный карниз опускался так низко над входной дверью, что посетитель, который в детстве хорошо питался и вырос высоким, был обречен удариться о него лбом. Тот же загадочный знак болтался снаружи на ржавом железном держателе:

«Войди и узри».

Давным-давно, еще до войны, на этой табличке были написаны другие слова: «Войди и оглядись – быть может, что-то выберет тебя», – заключенные в круг таинственных и, как всегда подозревал Рингил, фальшивых олдрейнских символов. А потом начались пятидесятые, война и драконье пламя, пришельцы-завоеватели из морских глубин. Безобидная приманка для любителей, увлеченных Исчезающим народом, за чей счет Шалак зарабатывал себе на жизнь, превратилась в заявление о колдовских намерениях, граничащее с государственной изменой. Люди говорили, что олдрейны исчезли, уйдя на запад, а с запада теперь пришли Чешуйчатые. Шалаку пару раз били стекла сердитые толпы, на улице его забрасывали камнями чаще, чем он мог сосчитать, а Комитет по защите общественной морали снова и снова требовал от него объяснений. Он усвоил урок. Вывеску сняли, символы стерли со всех поверхностей внутри лавки, и любые намеки на магическую сущность предметов, которые Шалак продавал, сменили листовки с объяснением, что о мудрости олдрейнов ничего не известно наверняка, никто в нынешнем поколении не видел живого двенду, рассказы о них, скорее всего, – детские волшебные сказки, и только. Рингил всегда подозревал, что Шалака глубоко ранила необходимость писать все эти тексты – какими бы ни были увлечения клиентов, сам торговец искренне верил в Исчезающих и их магию. Но когда он с юношеским нахальством затронул эту тему, Шалак в ответ болезненно улыбнулся и выдал несколько банальностей, положенных хорошему гражданину.

«Мы все должны чем-то жертвовать, Рингил. Это война. Если это будут все мои страдания, я не стану жаловаться».

«Ох, да ладно тебе! – Рингил сорвал записку с первой попавшейся резной штуковины и взмахнул ею. – Что это за дерьмо? “Никто в нынешнем поколении не видел двенду”? Хрень какая, Шал. Никто в нынешнем поколении не видел Хойрана во плоти, но я что-то не заметил, чтобы из-за этого закрывались храмы. Банда гребаных лицемеров!».

«Люди боятся, Рингил. – Под левым глазом Шалака красовался свежий синяк. – Их можно понять».

«Они овцы, – ярился Рингил. – Тупые гребаные овцы».

С этим Шалак не стал спорить.

Он и сам за прошедшие годы почти не изменился. В короткой бороде виднелись седые, а не серебристые волосы, шевелюра над морщинистым лбом несообразно поредела, но в остальном то же, немного скорбное лицо клерка оторвалось от переплетенной в кожу книги, когда Рингил открыл дверь в маленький магазин и нырнул внутрь.

– Чем могу служить, благородный господин?

– Для начала можешь избавиться от высокопарных обращений. – Рингил снял шляпу. – А после попытайся меня узнать.

 

Шалак моргнул. Снял очки для чтения и уставился на гостя. Рингил поклонился, шаркнув ногой.

– Алиш? Нет, погоди… Рингил?! Рингил Эскиат? Это действительно ты? – Шалак спрыгнул со стула, бросился к Рингилу и схватил его за руки. – Клянусь зубами Хойрана! Что ты здесь делаешь?

– Пришел тебя навестить, Шал.

Шалак закатил глаза и отпустил Рингила.

– О, умоляю. Ты же знаешь, что моя Риша выцарапает тебе глаза, если увидит, как ты со мной заигрываешь. – Но было видно, что он польщен. – Нет, в самом деле – зачем ты вернулся?

– Это длинная и не очень интересная история. – Рингил уселся на край стола, заваленного камнями причудливой формы, полудрагоценными самоцветами и металлическими штуковинами непонятного назначения. – Однако мне не помешал бы совет.

– От меня?

– Трудно поверить, да? – Рингил выбрал из кучи спутанный моток железной проволоки, в центре которого виднелся некий символ. – Где ты это взял?

– Нашел. Какой тебе нужен совет?

Рингил с театральным видом огляделся по сторонам.

– Угадай с первого раза.

– Тебе нужен совет… про олдрейнов?! – Шалак состроил гримасу, потом тихонько рассмеялся. – Что с тобой приключилось, Гил? На тебя свалилось ненужное богатство? Я думал, такому, как ты, больше по нраву кириатские штучки.

– Мне другие кириатские штучки не нужны. – Рингил двумя полусогнутыми пальцами ткнул в навершие, выглядывающее из-за плеча. – Так или иначе, я не собираюсь ничего покупать. Мне просто нужно узнать твое мнение по парочке вопросов.

– И?

– Если нужно убить двенду, как это лучше сделать?

Шалак от изумления разинул рот.

– Чего?!

– Да ладно. Ты меня услышал.

– Хочешь узнать, как убить двенду?

– Ага. – Рингил раздраженно заерзал и потянул за нитку, торчащую из новой, да, новенькой куртки. И где только Ишиль нашла такого криворукого портного… – Ага, так и есть.

– Да не знаю я. Сперва надо, знаешь ли, разыскать двенду, которого собираешься убить. Никто в…

– …нынешнем поколении не видел Исчезающих. Да-да. Я помню. Но давай предположим, что я и впрямь его разыскал. Вообразим, что он мне мешает. Как мне его убрать, Шал? – Рингил дернул головой, указывая на навершие Друга Воронов. – Это подойдет?

Шалак поджал губы.

– Сомневаюсь. Придется действовать с неимоверной быстротой.

– Ну, вообще-то мне случалось ее проявлять…

Он не стал уточнять, что эти «случаи» относились к делам давно минувших дней. Были еще всякие байки и военные легенды, но кто еще – кроме него в постоялом дворе Джеша, с растущей усталостью – их теперь рассказывал?

Шалак повернулся, окидывая взглядом забитую товаром лавку. Потер лоб, увернулся от свисающей с потолка коллекции деревянных ветряных колокольчиков, скорчил рожу.

– Дело в том, Гил, что мы мало знаем о двендах. Я хочу сказать, все эти вещи в моем магазине – большей частью барахло…

– Серьезно?

Торговец бросил на него угрюмый взгляд.

– Ладно, ладно. Я зарабатываю на жизнь, пользуясь намеками и полуправдами относительно того, во что люди отчаянно хотят верить. Не надо мне об этом напоминать. Но в центре всего этого есть вещи, в которых даже кириаты не сумели разобраться. Они, знаешь ли, когда-то сражались с двендами за обладание этим миром. Но если прочесть их анналы, выяснится, что они толком не понимали, с кем воюют. Там встречаются упоминания о призраках, оборотнях, одержимости, камнях, лесах и реках, которые оживали, повинуясь олдрейнскому приказу…

– Ох, прекрати, Шал. – Рингил покачал головой. – Ты же не настолько наивен. Мне нужно обоснованное мнение, а не болтовня, которую я мог бы услышать от любого придурка на рынке Стров.

– Ты его и услышал, Гил. Мое обоснованное мнение. Кроме устных преданий и нескольких рунических каракулей на каменных столбах вдоль западного побережья, у нас нет ничего, повествующего о том, какими олдрейны были на самом деле, кроме хроники Индират М’нал. Это единственный достойный доверия источник. Все прочее, написанное кириатами на данную тему, опирается на него. А в Индират М’нале говорится, помимо прочего, что двенды могли управлять водой, камнем и деревом, оживляя их.

– Ну да, а я когда-то знал маджакских пастухов, которые считали кириатов демонами, черными от огня. – Рингил согнул руку и ладонью изобразил бормочущий рот. – Исторгнутыми из Адской Бездны, чтобы скитаться по земле под гнетом Вечного Проклятия. И так далее, и тому подобное. Такую ерунду каждый день выдумывают люди, слишком тупые, чтобы разобраться в происходящем. Слышал бы ты лодочника, который привез меня сюда из Луговин. Пламя в северном небе, огни на болотах, черный пес, лающий в ночи. И никто не задается вопросом, как узнать, что пес черный, по его гребаному лаю.

Шалак взглянул на него искоса. Нахмурился.

– В чем дело, Гил? Почему ты такой сердитый?

Он опомнился. Уставился на чисто выметенный пол магазинчика и вскинул бровь, осознавая, как напряжено прозвучал его только что стихший голос.

– Что случилось, Гил?

Он покачал головой. Вздохнул.

– Ничего особенного. Пустяки. Поздно заснул, слишком много кутил, ты меня знаешь. Прости. Так о чем ты говорил?

– Говорил ты, а не я. О том, что люди слишком тупы, чтобы разобраться в происходящем, и оттого прячутся среди суеверий. Это, в принципе, верно, но ты упускаешь главное – что говоришь о людях, к тому же о невежественном простонародье. Летописцы, создавшие Индират М’нал, таковыми не являлись. Они были сливками кириатской культуры, высокообразованными и побывавшими в таких местах, какие большинству из нас сложновато вообразить. И эти ребята боялись двенд – да-да, это очевидно по тому, как написана хроника. Очевидно, как макияж на физиономии портовой шлюхи.

Рингил вспомнил кириатов, с которыми был знаком; Грашгал, Наранаш, Флараднам и остальные, чьи имена потихоньку окутывались туманом забвения. Он подумал о невозмутимой властности, с которой они вели себя на войне с Чешуйчатым народом, и о методичной жестокости, с которой они сражались. Это была, как настаивала Арчет, лишь маска, часть придворных манер, неотделимых от кириатской культуры с самого ее возникновения. Однако, если она права, та маска никогда не сходила с лица, даже когда Наранаш истекал кровью на побережье Раджала, продолжая улыбаться, и кровь текла у него между зубами, а сам Рингил скорчился рядом, беспомощный.

«Кажется, сынок, дальше вам придется без меня. Мы побеждаем?»

Рингил огляделся по сторонам: ихельтетский фланг трещал и ломался, как дешевые доспехи под серией ударов, не выдерживая натиска чешуйчатого авангарда. По всему побережью распространялась паника; солдаты бежали, покидая дрогнувшие ряды; те, кто лежал на песке с переломами, ожогами или вспоротым брюхом, кричали; бухту пересекали удирающие десантные баркасы, увозя везунчиков, которым удалось пересечь мелководье…

«Ага, – сказал он Наранашу, – мы побеждаем. Похоже, Флараднам все-таки удержал волнолом. Мы отбросим их назад».

Кириатский рыцарь сплюнул кровью.

«Славно. Он хороший парнишка, Нам, он выстоит. Жаль, что я этого не увижу. – Он на миг прервался, хрипло кашляя. – Держи этот меч крепче, слышишь? Лучшего друга у тебя никогда не будет. Он друг воронов, запомни. Позаботься…»

И тут раздался пронзительный вопль, а миг спустя чешуя рептилии-пеона заскрежетала о кирасу Рингила. Он пошатнулся и рухнул спиной на песок. Хлестнул длинный хвост с шипами на конце, вонзились когти, и Рингил, от боли заорав твари в морду, ткнул ей в глаз навершием. Пеон заверещал и клацнул зубами в считанных дюймах от его горла. Рингил успел выставить левое предплечье, защищаясь, а потом бросил Друга Воронов и воткнул два напряженных пальца освободившейся руки твари в глазницу, до самого мозга. Пеон начал дергаться, вопить и щелкать зубами, и когда Рингил его перевернул, от неистовых взмахов хвостом взметнулся фонтан песка. Навалившись всем весом, он продолжил вонзать пальцы в череп врага, словно клинок – по самую рукоять. Веко дергалось вверх и вниз, и его прикосновения к костяшкам наводили на мысли о крыле пойманного мотылька, которое царапает сомкнутые ладони мальчишки. Хвост хлестал из стороны в сторону, точно лопатой забрасывая Рингила влажным песком – тот сыпался по лицу, хрустел на зубах с каждым судорожным вздохом, и Рингил рычал, сражаясь, пока наконец – наконец-то! – с высоким горловым взвизгом и конвульсиями, сотрясшими все тело, долбаная тварь не испустила дух.

К тому моменту, когда он, пошатываясь, снова встал на ноги, с Наранашем произошло то же самое.

Рингил так и не понял, видел ли кириатский рыцарь в свои последние мгновения, как напал пеон, понял ли, что происходит, и сделал ли его угасающий разум какие-то выводы о ходе сражения. Узнал ли в конце концов, что Рингил ему солгал.

Так или иначе, Наранаш, даже уходя, не выказал страха.

– Ты уверен, что правильно понял текст? Я хочу сказать, язык…

– Я с детства разговариваю на тетаннском не хуже, чем на наомском, Гил. Мать заставила выучиться и читать на нем. Я видел копии переводов Индират М’нала, которые сделали в Ихельтете, видел комментарии и знаю достаточно о содержании оригинала, написанного на высоком кирском, чтобы понимать их смысл. И я говорю тебе, Гил: в тот день, когда кириаты отправились биться с Исчезающим народом, они были испуганы.

Шалак сцепил руки на уровне талии и чуть откинул голову. Рингил вспомнил эту позу по летним встречам любителей всего олдрейнского, которые посещал в юности. Когда спускались первые вечерние сумерки, они собирались в маленьком саду на задворках магазинчика, болтали и пили вино из поддельных олдрейнских кубков. Сейчас, понял он, будет цитата.

– «Как сражаться с врагом, не вполне принадлежащим этому миру? – продекламировал Шал. – Они приходят к нам фантомами, со змеиной быстротой наносят удары из призрачного тумана, а когда мы отвечаем тем же, возвращаются в туман, и ветер доносит до нас их тихий, язвительный смех. Они…»

Остальное Рингил не услышал, ощутив затылком прилетевший из ниоткуда прохладный ветерок. Нахлынули воспоминания о минувшей ночи – как он шел домой из особняка Миляги, окосевший от крина, и о смехе, что словно ласковой рукой дотронулся до его лица, пролетая мимо. Опять по хребту побежали мурашки, и он невольно поднял руку к тому месту на щеке, которого коснулся смех…

– Весьма убедительно, не так ли?

Шалак покончил с цитатой и выжидающе смотрел на него. Рингил моргнул.

– Э-э… да. – Надо было скрыть тот факт, что он отвлекся. – Наверное. Хм, а вот что касается «не вполне принадлежащих этому миру» врагов. Говорят, олдрейны пришли с Ленты, так? А потом вернулись туда. По-твоему, такое возможно?

– Когда имеешь дело с олдрейнами, возможно все. Но вероятно ли? – Шалак покачал головой. – Поговори с любым достойным звездочетом здесь или в Империи, и тебе скажут, что Лента состоит из миллиона движущихся частиц, которые ловят солнечный свет. Вот почему она светится – это как пылинки в луче солнца. Она – не твердая арка, какой выглядит. Трудно предположить, что кто-то может жить в таком месте.

Рингил поразмыслил.

– А вот маджаки верят, что Лента – дорога к небесному дому уважаемых мертвецов. Дорога призраков.

– Да, но они дикари.

Рингил вспомнил лицо Эгара, покрытое шрамами и татуировками, и слегка удивился, что в душе воскресла привязанность к маджаку. Именно так степной кочевник с радостью описал бы себя сам – «Я, мать твою, нецивилизованный, Гил, – заявил он как-то ночью у костра, во время марша к Ханлиагу. – И вряд ли мне когда-нибудь пригодилась бы эта ваша цивилизованность!» – но все-таки безотчетная насмешка Шалака кольнула глубоко, словно шип. Рингил подавил гневный, но неразумный порыв броситься на защиту друга.

– Ну, не знаю, – проговорил он, тщательно подбирая слова. – Прожив хоть немного на севере, в небе видишь всякую неведомую хрень. Тебе бы и самому не помешало туда выбраться. Так или иначе, мы тут говорим об олдрейнах как о воинах-призраках. Может, что-то в этом есть.

– Рингил, я очень надеюсь, что ты не собираешься взгромоздить на одну чашу весов шаманские бредни, а на другую – совокупные труды лучших кириатских умов, в надежде, что чаши придут в равновесие.

– Ладно. Тогда объясни, как эти лучшие кириатские умы победили олдрейнов?

Шалак пожал плечами.

– Похоже, с помощью машин. Кириаты почти все делали с помощью машин. Есть много упоминаний о…

Снаружи раздались крики. Что-то глухо ударилось о стену лавки. Шалак вздрогнул – должно быть, от старых воспоминаний, и быстро подошел к одному из замызганных окон. Присмотрелся, что происходило на улице, и расслабился.

– Это всего лишь Дарби. Кажется, на него опять накатило.

– Дарби? – Рингил встал и неспешно приблизился к окну, обходя «музыку ветра». – Он кто, твой сосед?

 

– К счастью, нет. – Шалак чуть отодвинулся, освобождая место для Рингила, и кивком указал на происходящее по другую сторону стекла. – Взгляни.

Озаренная лучами клонящегося к закату солнца толпа раздалась и отпрянула, превратилась в непрерывный силуэт – занавес, огораживающий широкий овал мощеной улицы. В центре этой импровизированной арены стояла одинокая, обособленная фигура. Под длинным и грязным синим мундиром, который выглядел в некотором роде знакомо, на незнакомце были явные лохмотья, и он размахивал чем-то вроде грубой палицы, держа ее двумя руками как топор. У его ног на брусчатке валялись двое элегантно одетых мужчин, сжимая места, куда явно были нанесены удары.

– Дарби, – повторил Шалак, будто это все объясняло.

– А эти двое?

Торговец скривился.

– Понятия не имею. Судя по одежде, клерки-законники. Наверное, из какого-нибудь суда на Перекрестье Лим, там как раз должны закончиться заседания. Дарби не очень любит законников.

Да уж, заметно. Дарби возвышался над двумя бедолагами, которых повалил на мостовую, оскалив зубы и вытаращив глаза. Его волосы представляли собой спутанную седую шевелюру, сальную и давно не мытую, а соответствующая ей борода достигала середины груди. Он что-то говорил своим жертвам, но через стекло было не слышно.

При всем этом, оружие в его руках не дрожало.

Выступ эполета блеснул в свете заходящего солнца, и Рингил, в чьей голове еще блуждали слабые отголоски кринзанца, наконец вспомнил. Он тихонько выругался себе под нос.

И тут как раз прибыли стражники.

Отряд из шести человек пробился через преграждающую путь толпу зевак, орудуя плечами и осмотрительно тыкая концами «дневных» дубинок. Дарби следил за их приближением. Они выбрались на открытое пространство рассеянной группой, увидели палицу и, наверное, узнали мундир, как только что произошло с Рингилом. Стражники переглянулись. Оглушенные Дарби бедолаги лежали на том же месте, по-прежнему лицом вниз, и в потоке закатного света выглядели так, будто осознавали происходящее в лучшем случае наполовину. Никто ничего не говорил. Потом стражники рассеялись, осторожно двигаясь по краю расчищенного пространства, как капельки кофе – по кромке наклоненного блюдца, пытаясь обойти цель, напасть со спины и одолеть числом.

Дарби это понял и ухмыльнулся себе в бороду.

Рингил был уже в дверях.

Первый стражник приблизился к Дарби сзади, чуть слева. Очевидный ход, который легко предугадать. Ведь те, кто был спереди, не могли броситься на него поперек поверженных, распростертых на мостовой, еще живых и весьма почтенных горожан. Кроме того, на брусчатку падали длинные тени, которые оповестили об атаке. Стражник ринулся вперед, взяв дубину наизготовку, но Дарби уже не было на прежнем месте. Он шагнул назад и в сторону со странным, неуместным изяществом, почти как в танце. Стражник с занесенной дубиной оказался застигнут врасплох, не закончив маневра. Дарби замахнулся палицей, держа ее горизонтально и метя в незащищенный живот и нижние ребра. Удар был словно топором по дереву в лесу. Стражник издал сдавленный вопль.

Остальные бросились в бой со всем возможным проворством.

Дарби потащил палицу назад, словно меч – но она была не мечом, а грубым и тупым оружием. Сложившийся пополам стражник повис на ней. Миг спустя ветеран поплатился за просчет, когда второй нападающий ударил его дубиной по плечам. Это была ошибка – бить следовало по голове. Дарби пошатнулся и зарычал, но не упал. Стражник попытался сделать подсечку, а Дарби, ткнув палицей назад, ударил его в лицо. На залитой солнцем «арене» брызнула кровь. При виде ее Дарби издал радостный вопль, перепрыгнул через тела клерков и словно кот приземлился между двумя другими стражниками, которые даже не поняли, что происходит. Ветеран завертел палицей так, что она превратилась в размытое пятно. Толпа отпрянула, и раздался хор возбужденных возгласов, словно на ярмарочном представлении. Один стражник получил палицей по голове и зашатался, едва не упал, другой то ли оказался более осмотрительным бойцом, чем его товарищи, то ли Дарби по нему просто не попал.

Это Рингил и увидел, выходя из лавки – это он и рассчитывал увидеть в большей или меньшей степени, потому что синий мундир предвещал, как будет развиваться драка. Теперь оставшийся невредимым стражник, ближайший к Дарби, кинулся на ветерана, держа дубинку двумя руками как меч, нанося ложные удары и отбиваясь, хриплым и низким голосом рыча товарищам, которые оставались на ногах.

– Заходите сзади! А ну, завалим мудака!

Он был моложе Дарби на целое поколение, к тому же проворнее. Отбил выпад ветерана, уведя палицу в сторону, а потом нанес свирепый удар по локтю противника. Дарби взвыл и выдал череду ругательств, но не уступил ни дюйма и замахнулся в ответ. Что-то внутри Рингила возликовало при виде этого. Молодой стражник ушел из-под удара, а потом ринулся на противника с дубинкой наперевес. Он придавил руку Дарби к телу вместе с палицей и своим напором вынудил ветерана отступить. Второй стражник не упустил шанса и набросился сзади. Перекинув дубинку через голову Дарби, он жестко прижал ее к горлу ветерана и потащил жертву назад и вниз, на пару ярдов в сторону от того места, где два клерка-законника наконец пришли в себя и сели. Дарби сопротивлялся, хватая воздух ртом, но в конце концов рухнул на мостовую, споткнувшись о подставленное противником колено. Молодой стражник приблизился, увернулся от пинка и сам с размаху пнул поверженного бойца в пах. Дарби пронзительно вскрикнул и забился в конвульсиях.

Подошли остальные. Дубинки взмыли и опустились.

– Хватит! Он уже лежит, хватит.

Но у стражников вскипела кровь. Одного крика ни за что не хватило бы, и Рингил, осознавая это, пришел в движение еще до того, как слова сорвались с губ. Он вскинул левую руку, поймал дубинку на лету и дернул, что было сил. Застигнутый врасплох стражник потерял хватку и споткнулся. Рингил схватил его за шиворот другой рукой и без церемоний швырнул прочь с дороги. Потом он надвинулся и пустил в ход чужую дубинку, чтобы покончить с представлением.

Тычок в живот, разбить костяшки на дубинке противника, подсечь ноги. Блок! Толчок! Удар! Рингилу давно не случалось драться палкой – пару лет назад, когда он оказался на мели и заработков от рассказывания историй не хватало, чтобы покрыть расходы, Джеш соблазнил его принять участие в каком-то деревенском состязании, – но он не забыл, как поддерживать темп. Усиленно тренировался с муляжом маджакского копья в Академии, прежде чем ему позволили взять в руки настоящее, и была еще ихельтетская техника рукопашного боя, которая переродилась в бой с использованием простого бамбукового шеста… Стражников тоже обучали, разумеется, но без особого усердия, и новой атаки они ждали меньше всего. Рингилу понадобились считанные секунды, чтобы отогнать их от павшего ветерана, а потом он вынудил противников рассеяться опасливым кругом вроде того, каким они перво-наперво приблизились к Дарби. Разница заключалась в том, что теперь двое из них лежали на мостовой и вне ее пределов, за что стоило благодарить Дарби. Остальные четверо, подсобрав коллекцию легких ушибов, понятия не имели, как вести себя с пришлецом – в самом деле: мягкий словно мох плащ такой синевы, какая бесспорно стоила их годового жалования, а под плащом – столь же превосходная, вышитая одежда, к тому же на спине меч, в глазах убийственное спокойствие, и украденную «дневную» дубину держит одной рукой, отставив в сторону, что твой клинок…

Рингил медленно повернулся, нацеливая поднятую дубинку по очереди на каждого противника и бросая им вызов.

– Думаю, с арестом всё понятно, – сказал он ровным голосом. – На том и остановимся, ладно?

– Это вмешательство в дела Стражи! – выпалил молодой и проворный, кому в пылу драки удалось прижать Дарби. – Он не в первый раз нарушает общественный порядок.

– Возможно. – Рингил, ступая боком и не спуская глаз с кружащих стражников, ткнул лежащего на мостовой Дарби ботинком. Ветеран застонал. – Но он теперь не в том состоянии, чтобы кому-то досаждать, не так ли?

To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?