3 książki za 35 oszczędź od 50%

Хладные легионы

Tekst
5
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава десятая

Мост Черного народа, один из Девяти Вековечных Даров, которые кириаты преподнесли династии Химранов, предназначался именно для того, о чем говорило его название: он пересекал Ихельтетский эстуарий с таким архитектурным высокомерием, что когда Эгар увидел его впервые, челюсть у него упала, как трап с корабля. Блестящее черное железо, подвешенное в воздухе и простирающееся от берега до берега, словно радуга какого-то темного владыки, или лук, вырезанный из чистейшей ночи, а потом оструганный, отполированный и изогнутый сообразно предназначению силами, которые невозможно вообразить. Тысяча стеклянных тросов, каждый толщиной с руку лучника, ниспадали с конструкции двойными рядами, блестя и светясь в лучах солнца, удерживая в воздухе пролеты, достаточно широкие для того, чтобы две дюжины воинов в броне свободно ехали рядом.

Со временем Эгар привык к чуду, как и к самим кириатам. Все это было частью жизни в большом городе. Но Мост еще долго отбрасывал на него тень в более насущном смысле. Прое́зжая часть, которую он удерживал над водой, подходила к берегу с северной стороны в тридцати футах впереди, соединяясь с землей через семь кварталов. А внизу, у воды, в тени моста, стояла «Удача погонщика пони» – старая покосившаяся таверна, названная в честь молодого торговца лошадьми из ранней городской истории, которому здесь посчастливилось спасти часть своего товара от утопления. Или что-то в этом духе. Байки и легенды, связанные с лошадьми, в Ихельтете изобиловали, и через какое-то время сливались воедино. Так или иначе, эта самая таверна давно стала известным притоном наемников и вольных уличных бойцов, а также местом, где можно раздобыть любые сведения на профессиональную тему. Офицеры-вербовщики регулярно там выпивали, главари банд и мелкие торговцы то и дело заглядывали, чтобы оценить имеющиеся таланты, а за пару монет нуждающиеся спецы по части насилия всегда могли оставить за стойкой имя и адрес крыши, под которой им доводилось ночевать.

Большую часть своей наемнической жизни в Ихельтете молодой Эгар считал домом «Погонщика пони», а не казармы или квартиры любовниц, где ему случалось обитать в перерывах между военными походами. Позднее, имея чин и собственное офицерское жилье, он то и дело сюда возвращался, чтобы провести за выпивкой летний день, в тени Моста казавшийся тусклым. Случалось, покидал заведение на рассвете – выходил, пошатываясь и опираясь на двух служанок, запрокинув голову, чтобы поглядеть на возведенную иномирцами конструкцию, которая вздымалась все выше, выше, выше… И, как правило, терял равновесие, падал на задницу, переполненный сбивающим с толку, подпитанным хмелем ощущением чуда, неизменным спутником этого зрелища.

А когда после войны он по-настоящему отправился домой, и через несколько лет приехал собрат-скаранак с новостью, что – кроме прочего – «Погонщик пони» сгорел дотла, Эгар удивился ностальгии, от которой сжалось нутро.

Если бы он знал, что местечко отстроили заново, зашел бы сюда первым делом. И не только для того, чтобы раздобыть нужные сведения.

«Будет тебе, Драконья Погибель. Прошлого не вернуть. Надо жить тем, что есть теперь».

Теперь он видел перед собой простое, но не уродливое двухэтажное каменное строение с белой штукатуркой. Несущие балки верхнего этажа торчали из каждой стены на пару футов, и древесина явно недостаточно подверглась влиянию погоды. Эгар заметил кое-где на балках красные пятна, оставшиеся от гильдейских плотницких печатей. На пыльной земле между таверной и кромкой воды стояли такие же грубо сработанные столы, а новое название было выписано на обращенном к берегу фасаде дешевыми позолоченными буквами высотой с фут. Позолота поблескивала в лучах восходящего солнца, творя под мостом иллюзию маленького рассвета.

Как и говорил Дархан, с одной из балок на углу таверны на короткой цепи свисала маленькая железная клетка. Внутри была выставленная на всеобщее обозрение отрубленная голова ящера: мумифицированная, черная и печально скособочившаяся, словно чересчур большая репа, забытая в дальнем углу кладовки. Кто-то срезал губы существа, чтобы продемонстрировать клыки, но вид все равно получился жалкий. Эгар скривился, рассматривая трофей.

– Это Чешуйчатый, – торжественно произнес чей-то голосок рядом с ним.

Он посмотрел вниз и увидел мальчишку лет пяти, с грязным лицом и сальными волосами, торчащими в разные стороны. В руке, шершавой и покрасневшей, пацан держал мокрую намыленную тряпку.

Эгар кивнул.

– Точно.

– Но он дохлый.

– Ага, я заметил. Ты его убил?

Мальчик посмотрел на него, как на чокнутого.

– Мне семь лет.

– А, ну да. Тупой вопрос. – Эгар подавил зевок и огляделся по сторонам. – А твой папаша где обретается?

На юном лице отразилось смущение.

– Мой папа умер. Похоронен с почестями, его грехи прощены.

Слова были явно заученные. Наверное, мальчишка не понял его вопрос, решил, что маджак спрашивает, не витает ли дух его отца над землей в ожидании надлежащей похоронной церемонии.

«Обретает», «витает» – да уж, с нюансами тетаннского у Эгара всегда были проблемы.

– А-а. С почестями, говоришь. Значит, он был солдатом?

Смущение сгладилось, уступив место растущей гордости, которой мальчика явно обучили так же тщательно, как и предыдущей фразе.

– Мой отец погиб на войне, сражаясь с драконами. Он умер, защищая императора и его народ.

– Славно. Значит, есть чем гордиться. Послушай, а кто из здешних…

– Гадрал? Гадрал?! – Не то чтобы это был гневный рев, но мальчишка дернулся, словно голова в клетке вдруг открыла глаза. – Если ты опять вышел потрепаться со своими засранцами-дружками, я тебе так задницу надеру, что…

Говоривший вышел на порог и осекся при виде Эгара. Уставился на него, прищурив глаза от утреннего солнца.

– Помощь нужна, приятель?

Тон был не очень любезный.

Эгар не спешил с ответом, изучая мужчину в дверях таверны. Крупный по ихельтетским меркам, массивный, некогда мускулистый, но теперь потихоньку заплывающий от возраста и более легкой жизни. Обожженное солнцем лицо в морщинах и складках, но что-то от бывшего военного в нем осталось – причем что-то посерьезнее минимальных требований для вербовки. В одной лапище, покрытой брызгами крови, он небрежно держал мясницкий нож.

Эгар кивнул на грубый клинок.

– Суп варишь?

Их взгляды скрестились, и трактирщик тоже оценил увиденное. Нож опустился, повис в вытянутой руке.

– Вроде того. В конце недели у нас подают рагу. Хочешь попробовать?

– Начну с пива. Рагу в свой черед.

– Конечно. – Мужчина кивком пригласил войти. Шагнув через порог, Эгар направился к табурету у барной стойки, а хозяин «Головы ящера» продолжил орать на мальчишку. Но теперь в его криках было меньше пыла, и он скоро вошел в таверну.

– Твой пацан? – поинтересовался Эгар, пока ему наливали пинту.

– Еще чего. Мой умер с оружием в руках в Шеншенате, когда пришли ящеры. Это сынок моей шлюхи. Довесок, так сказать. Кто-то должен кормить маленького засранца.

– Точно.

Хозяин таверны поставил полную кружку на стойку перед маджаком.

– Рагу будет через некоторое время. У меня есть хлеб и масло – пригодится, пока ждешь.

– Звучит неплохо.

Хозяин скрылся за грязной занавеской, прикрывающей вход в кухню, и оставил Эгара наедине с пинтой. Из-за занавески доносились тихие голоса, звон тарелок, а потом – глухой, повторяющийся стук мясницкого ножа о деревянную доску. Драконья Погибель сидел в затхлом, пахнущем пивом полумраке; сквозь закрытые ставни просачивался пыльный свет. Он отхлебнул пива – вроде неплохое.

Вскоре вышла высокая изможденная женщина с подносом, на котором лежали хлеб и масло. Она резко остановилась, увидев Эгара, но быстро взяла себя в руки и поставила еду на стойку. Она взяла с него один элементаль за еду и пиво, когда он безропотно расплатился, вздохнула с облегчением и вышла на улицу. Эгар услышал, как она что-то шепчет мальчику.

Когда хозяйка вернулась, он беззаботно сказал:

– Неужто здесь не бывает таких, как я?

– Что? – спросила женщина слабым голосом.

– Ну, степняки. Они тут появляются? Мне стало интересно, потому что…

– Не так рано, – сказала она и убежала обратно на кухню.

Эгар поднял брови и вернулся к пинте. Из кухни снова донеслись приглушенные голоса. Мясницкий нож ударил один раз – точно вонзился в дерево. Хозяин таверны вышел из-за занавески, сердитый.

– Что за херня? Я же сказал, она моя шлюха. Я не говорил, что к ней можно подбивать клинья.

Эгар осторожно отставил кружку и посмотрел на мужчину.

– Я просто хотел поболтать, – мягко проговорил он. – Там, откуда я родом, благоразумные мужчины имеют право поговорить с женщиной, и это ничего такого не значит. Ты показался благоразумным, когда я сюда пришел, но, наверное, я ошибся.

Хозяин таверны замялся. Солнечный свет просачивался в зал с низким потолком. Воцарившуюся тишину нарушал только доносящийся ритмичный стук: где-то капало пиво из краника на поднос. Пауза затягивалась.

А потом закончилась.

– Ну, ладно… – Хозяин нелюбезно пожал плечами. – Забудем. Мой брат служил на перевале Дхашара и рассказывал, что ваш народ впрямь позволяет женщинам творить, что вздумается. Они у вас болтают, как мужчины, верхом ездят, оружие носят, и все такое.

– Всякое бывает, – согласился Эгар.

– Да, но здесь такое дерьмо не пройдет. Тут у нас Ихельтет, империя. Мы цивилизованные. И, если честно, меня заебали неприятности от твоих сородичей, которые сюда приходят. – Помолчав, он ворчливо и с неохотой добавил: – Без обид.

– О, я не обижаюсь. А что за неприятности?

– Пару недель назад случилась большая заварушка. Высадили два окна, одна из моих служанок потеряла палец. Пришлось вызвать Стражу. Как я уже сказал, меня это достало. Те, кто живет в цивилизованном городе, должны вести себя цивилизованно. Верно?

 

Эгар скривился. Насколько он помнил, драки в «Удаче погонщика пони» были частью атмосферы.

На самом деле кое-какие из его лучших драк…

– А из-за чего произошла ссора?

– С хуя мне знать? – Хозяин таверны принялся раздраженно тереть стойку зловонной тряпкой. – Какая-то ваша племенная херь. Я ж по-северному не говорю, ага? Все, что я знаю: они сидели, пили и орали, как обычно, а потом вдруг начали размахивать кулаками и ножами. Половина из них была в одеждах Цитадели – это вообще…

Он взмахнул рукой, беспомощным жестом выражая свои чувства относительно того, что мир перевернулся вверх тормашками.

– Маджаки на службе у Цитадели, значит? – с нарочитой небрежностью проговорил Эгар, потягивая пиво. – Необычно.

– Ага, рассказывай. Когда я был пацаном, чужакам не позволяли даже войти в храм, не говоря о том, чтобы платить им жалованье.

Так оно и было. Эгар застал конец той эпохи, когда прибыл в Ихельтет полтора десятилетия назад. Эпохи, когда множество таверн носили название «Голова маджака», подкрепленное железными клетками вроде той, что болталась на фасаде этого заведения. Он вспомнил, как бурной летней ночью сжег одно такое до основания в квартале Пряностей. Вместе с разношерстной компанией других кочевников, с которыми они отгуливали увольнительную. Летняя жара, разогретый выпивкой накал страстей – не хватало только сухой деревяшки. И громила-ишлинак с топором в руке заорал, что там, в клетке, висит башка его родного дяди, со сгнившими глазами, почернелая…

Они ворвались туда с топотом, пылая звериной яростью. Разбивали лица и мебель, рвали одежду на женщинах, хватали факелы из кронштейнов на стене. Рычали, подбадривая друг друга. Швыряли эти самые факелы за стойку, в переполненный общий зал. Солома на полу вспыхнула, и через миг языки пламени взметнулись до пояса.

А потом раздались нестройные крики, воцарился хаос и все в панике ринулись к дверям.

Он вспомнил, как выбрался наружу и стоял, ухмыляясь, глядя на разгорающийся пожар. Вспомнил, как языки пламени вырывались из окон и лизали низко нависающий карниз. Голова в клетке жарилась, пока балка не прогорела настолько, чтобы перестать выдерживать вес, и клетка рухнула на мостовую, вся в огне. Бревна крыши занялись – дешевое, плохо высушенное дерево, – быстро прогорели и с грохотом рухнули внутрь. Наблюдавшие за происходящим маджаки радостно взревели.

Красно-оранжевые искры закружились на ветру с ароматом корицы.

На следующий год Акал Великий, который был проницательным законотворцем, издал указ. Война против Лиги привела тысячи наемников-маджаков на юг – теперь оскорблять их не позволялось. Названия таверн изменились.

Никто не знал, что случилось со множеством голов. Впрочем, большинство из них на самом деле не принадлежали маджакам.

– …ему, блядь, надо было вести себя поосторожнее. Вот и все, что я хотел сказать.

Эгар моргнул, выныривая из воспоминаний. Запах несвежего пива, косые лучи света сквозь ставни. Кажется, он пропустил мимо ушей здоровенный кусок из того, что рассказал хозяин таверны.

– И чего?

– Да ничего. Слушай, пойми меня правильно. У меня на твоих соплеменников обид нет. Честное слово. И я продолжаю обслуживать Харата, как всех прочих, будто ничего не случилось. Мне просто кажется, любой должен помнить, кто он есть, и все. Нельзя принимать такие решения, потому что ты озабоченный. Если он на самом деле хочет перейти в нашу веру – лады, возражать не буду. Откровение говорит, каждый может сделать выбор, даже чужеземец. Но потом нельзя передумать и пожелать все вернуть, как было, лишь потому, что твоя маленькая шлюха тебя бросила и трахается с кем-то еще. Это отступничество, серьезная хрень. И зря он бочку катит на тех, кто служит Цитадели, за то, что они не хотят с ним знаться.

– Так… – Эгар быстро прикинул, что мог пропустить. – Ты хочешь сказать, что Харат начал драку?

– Я хочу сказать, что он тут был – и все. И я знаю, как он себя ведет, когда рядом другие маджаки. Орет про старых богов и то, что Цитадель полна дерьма. Нельзя так говорить и не получить по морде.

– Это точно. – Эгар в задумчивости подвигал кружкой взад-вперед на стойке. – А ты знаешь, где он сейчас кантуется?

Хозяин таверны бросил на него удивленный взгляд.

– Да. А тебе какое дело?

Драконья Погибель пожал плечами.

– Он похож на парня, которого я ищу, только и всего. Сын кузины матери, и имя сходится. Та еще бестолочь, но меня попросили проверить, как у него дела. Ничего такого. Семья. Сам понимаешь.

– Еще бы.

– Он сюда приходил? Ну, после драки.

Хозяин таверны ненадолго уставился в пустоту. Наверное, вспоминал, сколько маджаки переломали, устроив заварушку.

– Поищи на Ан-Моналской дороге, по другую сторону Моста, – сказал он наконец. – Я слышал, Харат живет над лавкой ростовщика.

Глава одиннадцатая

Они дошли до реки без приключений, ориентируясь на издаваемые ею звуки и время от времени видневшиеся с тропы, сквозь листву, проблески воды, в лучах солнца казавшейся металлической. Некоторое время они следовали вдоль восточного берега, пока наконец в ста ярдах ниже по течению от последних быстрин и порогов тропа не вышла из зарослей и не приблизилась к кромке. Это был тот же брод, которым они воспользовались по пути в лагерь; уже знали, что глубина там максимум по пояс. И все же Рингил спешился и некоторое время стоял в высокой траве, наблюдая. Он сказал самому себе, что проверяет дальний берег, прежде чем пересечь реку, – нет ли признаков засады.

«Становимся нервными в преклонные годы, верно, Гил? В чем дело – ты вдруг захотел умереть от старости в своей постели?»

«Я пока не планирую умирать».

Это был прекрасный день, сонный от жары и жужжания насекомых. Поздний утренний солнечный свет лежал на воде пятнами – слишком яркими, чтобы смотреть на них прямо. Рингил прикрыл лицо рукой, сощурил глаза и взглянул на деревья на противоположном берегу. Около тридцати ярдов – легкий переход для лошадей, плыть не нужно.

Если кто-то и прятался среди деревьев, вел себя очень тихо.

«Среди деревьев никого нет, Гил, и ты это знаешь. Мы имеем дело с местным ополчением и пограничным патрулем, а не с разведывательным отрядом легкой пехоты. Они остались в лагере Снарл, убивают твоих людей и, наверное, рабов – для полноты картины. Посмотри правде в глаза: ты удрал, на тебе ни единой царапины».

Тем не менее он взял лошадь под уздцы и повел в воду, медленно ступая, готовый в любой момент отскочить, использовать ее тело как прикрытие, если на дальнем берегу появятся ополченцы с арбалетами. При каждом шаге он проверял опору на дне реки и не спускал глаз с зеленых зарослей.

Позади него Эрил спешился и двинулся следом.

Они пересекали реку молча, брели сквозь тихие завихрения в воде, достигавшей талии. Вокруг царила причудливая, нагретая солнцем тишина – казалось, она существовала отдельно от приглушенного рева порогов выше по течению. Пара птиц громко пререкалась, гоняясь и пикируя к поверхности в паре футах от них. Сосновые иголки и какой-то ярко-желтый лесной мусор скользили вместе с потоком. Это было…

Рингил не заметил, как труп оказался рядом. Мягко врезался в него, увлекаемый течением. Одна рука обвилась вокруг бедра, будто в последнем усилии измученного пловца.

– Твою мать!

Он выругался, словно получил удар кулаком. Нервы были на пределе после утренней бойни, и Рингил накрутил себя еще сильнее, разглядывая лежащий впереди берег; он вздрогнул, как девица из хорошей семьи, впервые в жизни коснувшаяся стоячего члена. Отпрянул, вскинул руки и, потрясенный, чуть не свалился.

Ему едва хватило ума отпустить поводья и не утопить собственную лошадь.

«Ради Хойрана, Гил. Возьми себя в руки».

Он вновь обрел равновесие, потянулся к лошади и подозвал ее, цокая языком. Мертвец продолжал льнуть к нему, будто нарочно. Слегка раздосадованный своим девчачьим испугом, Рингил откашлялся и оглядел труп, плывший лицом вниз. Он увидел промокшую одежду с собравшимся на спине воздушным пузырем и копну гладких темных волос. Арбалетные болты торчали из спины, опереньем кверху.

Тайное и усталое побуждение, от которого веяло войной, заставило Рингила наклониться и взять труп за плечо. Он мягко оторвал от себя неживую руку и перевернул мертвеца в воде лицом вверх. Ну и что? Невзрачное наомское лицо лет сорока, изможденное от нелегкой жизни, с парой мелких шрамов, которые не выглядели полученными в бою. Острый конец болта на ладонь выступал из груди. Плавающая рука, которая мгновение назад «обнимала» Рингила за талию, выглядела загрубелой, со следами тяжелого труда, а еще – со свежими язвами от кандалов на запястьях. Раны в воде побледнели и сделались беловато-розовыми.

Труп открыл мертвые черные глаза, уставился на Рингила и прошипел:

– Лучше беги.

На этот раз от потрясения он подобрался, по венам будто пронесся ледяной поток, а голову сжали холодные тиски; хватка на трупе усилилась, словно он хотел утопить мертвеца. Рингил услышал, как в его собственном горле что-то заклокотало.

На плечо опустилась рука.

– Ты в порядке, друг?

Голос Эрила, встревоженный. Наемник с лошадью догнал Рингила и с любопытством смотрел на спутника. Рингил моргнул, и вокруг под лучами солнца, падающими как клинки, что-то изменилось. Он опустил взгляд на тяжелую ветку с черной корой, которую сжимал мертвой хваткой. У ветки был скрюченный сук, и она покачивалась на воде, стремясь уплыть вместе с течением.

Просто кусок дерева.

– Наверное, с обрыва смыло, – сказал Эрил. – Там, среди порогов, я видел много застрявших веток. Кусок такого размера… наверное, целое дерево упало, засело между камнями и теперь гниет, разваливается на части.

Рингил откашлялся.

– Ага.

Он отпустил ветку и шагнул в сторону, позволив течению ее унести. Поглядел, как она плывет к следующему изгибу реки – поднятая «рука» при движении покачивалась, будто прощаясь с ним.

Когда она исчезла из вида, Рингил опять прочистил горло.

– В зарослях пусто, – резко сказал он и снова повел лошадь вперед, к берегу, одолевая остаток брода.

– Думаешь, можно рискнуть и выйти на караванную дорогу?

С высоты они видели ее оттуда, где сидели – дорога выглядела тонкой бледной линией, змеящейся через лесистые возвышенности к востоку от Хинериона, многократно теряясь в лесу и затененных долинах на пути к северу. Рингил сощурился от солнца, будто на таком расстоянии мог различить блеск доспехов и копий на проезжей части. Он помотал головой.

– К этому моменту городская стража лютует. Заставы через каждые пять миль, если не меньше, придирки к каждому человеку с мечом и без веской причины для путешествия. Я не хочу с боем прорываться через это.

Эрил хмуро кивнул. Для него это была дорога домой.

– Но на юге будет то же самое, верно?

– На юге будет еще хуже. Когда власти Ихельтета узнают, что случилось с их легатом, нам повезет, если это не обернется полномасштабным дипломатическим инцидентом. Пограничный патруль, вероятно, пыжится изо всех сил – на случай, если командир гарнизона в Тланмаре выйдет из себя и решит, что пора устроить карательный пограничный рейд… раз этак шесть. – Рингил прижал большой и указательный пальцы к глазам, которые начали болеть. Потом обхватил руками колени, уперся в них подбородком и вздохнул. – По правде говоря, бардак. И мы застряли посреди него.

– Точно. – Эрил пожал плечами и встряхнулся как мокрый пес. Лег на спину на плоский наклоненный камень, где они сидели. Он был флегматичным человеком, не склонным беспокоиться из-за вещей, которые не изменить. Закинул руки за голову и посмотрел на блестящее голубое небо. Зевнул и закрыл глаза. – Так что, я думаю, мы подождем.

Рингил бросил на напарника завистливый взгляд. Терпение никогда не было его сильной стороной – он кое-чему научился на войне, потому что там спешка могла убить, однако во всем, что не касалось основ самосохранения, привычка по-настоящему не прижилась, и с возрастом, вопреки предположениям, лучше не стало. Ему тридцать один – и он по-прежнему готов кинуться с головой в любую авантюру, если покажется, что из нее можно выпутаться.

Впрочем, иной раз это было необязательно.

Он уставился на бледную гранитную плиту, на которой стояли их сапоги с вывернутыми голенищами и сохли на солнце. Мокрые носки они разложили рядом. Камень под подошвами голых ног был теплым на ощупь и гладким. Приятное чувство, как и мягкий ветерок с запада, смягчающий жару, а также осознание того факта, что они хорошо выбрали наблюдательный пост: отсюда открывался превосходный вид до самой долины, где текла река, которую они пересекли, включая заросшие соснами склоны по обе стороны. Любые неприятности можно было заметить, прежде чем они доберутся до вершины, потратив целый час.

 

Они до отвала наелись черного хлеба и вяленого мяса из седельных мешков, напились холодной воды из бурдюков, которые наполнили в реке.

Среди деревьев раздавалось пение птиц, а лошади, пасущиеся на поляне в некотором отдалении, пофыркивали.

В сотне ярдов над ними в кристально-чистом воздухе завис ястреб.

Снарл мертва, как и планировалось.

«Что же тебя гложет, Гил?»

Он снова взглянул на Эрила, опять ощутил укол зависти и внезапно понял, из чего та произрастает.

Братство занимало странную нишу в Трелейне: спекулировало хваленой исторической родословной, чтобы не получить ярлык – в сущности, справедливый, – позволяющий опознать в нем банду организованных преступников. Это значило, что время от времени Братьям приходилось идти на уступки, если какой-нибудь особенно жестокий случай вымогательства или убийство достаточно выводили из себя Канцелярию и элиту из Луговин, чтобы те прибегли к услугам правоохранительных сил. Будучи солдатом Братства, Эрил привык отсиживаться после дела на болоте с доверенными слугами или в захолустном портовом городишке на побережье, пока его мастер ложи не сгладит ситуацию в городе. Все упиралось в терпение – в конечном итоге Эрил возвращался домой.

«У тех, кому есть куда возвращаться, все будет славно».

Трелейн.

Он инстинктивно взглянул на север, хотя отсюда смотреть следовало, скорее, на северо-запад. Трел-а-лахейн, Благословенный Приют на Трелле, прославленная купеческая столица, чьи великолепные стены и башни поднимаются из туманов, надежно запрятанные посреди лабиринта притоков и болот в устье великой реки. Трелейн – владыка Лиги, повелитель северных городов-государств и ближайший претендент на звание имперской столицы, какой мог найтись за пределами Ихельтета. Трелейн, неоспоримое культурное и политическое сердце цивилизованного севера.

«Выкинь это из головы, Гил. Отпусти».

Гингрен отрекся от него перед Канцелярией. «Мой сын, будь он героем войны или нет, в своей недавней деятельности вышел далеко за рамки. Долговое рабство является устоявшейся опорой нашего общества, без которой нельзя гарантировать экономическое благополучие города. Решение было принято и обращено в закон со всеми надлежащими церемониями, и ни один гражданин, каким бы привилегированным ни являлось его положение, не может этого отрицать. Ни один человек, рожденный в Луговинах или нет, не может терроризировать достопочтенных торговцев, занимающихся законным ремеслом».

Ломать им ноги, сжигать их дома, убивать их агентов. И все такое прочее.

«Таким образом, я отныне и навсегда изгоняю своего сына Рингила из дома Эскиат и объявляю его вне закона на территории Трелейна».

Они разместили копии декларации рядом с плакатом «разыскивается» на рыночных площадях и перекрестках по всему городу; печать клана Эскиат стояла на пергаменте рядом с печатью Канцелярии, заверяя, что Гингрен не будет тайно искать кровной мести, если какой-нибудь охотник за головами расправится с Рингилом. Впрочем – даже сейчас это вызвало мрачную улыбочку на губах Рингила – было трудновато найти трелейнского охотника за головами, который смог бы прочитать что-нибудь еще, кроме награды, написанной крупными цифрами в верхней части плаката.

В дополнение к письменному описанию имелся портрет – не лестный, но точный. Длинные черные волосы, зачесанные назад; длинный белый шрам, словно небрежная закорючка, перечеркивающая тонкие черты. Изящные губы изгибаются книзу, и морщин куда больше, чем Рингилу хотелось бы. Глаза казались мертвыми. «Известно, что он носит кириатскую сталь и маджакский кинжал из драконьего зуба».

О том, что он «рыцарь-выпускник Трелейнской военной академии», на плакате не было ни слова. Да уж, незачем пугать претендентов. Упор делался на вознаграждение в пять тысяч флоринов и громкие сплетни о том, что клика работорговцев из Эттеркаля утроит награду за быстрый результат. Молва и жадность, подкрепленные бедностью и отчаянием, которые война оставила после себя, должны были позаботиться об остальном.

Он не вернется домой.

Рингил еще некоторое время разглядывал свои выставленные на просушку сапоги. Позади него Эрил тихонько захрапел. Он вздохнул и повертел головой, разминая шею. Прищурил глаза от яркого солнца.

Прохладная тень упала ему на лицо.

– Итак, знаменитый Рингил из дома Эскиат.

Он вздрогнул. Распахнул глаза и, сломя голову, наполовину ослепнув от внезапной вспышки солнечного света, кинулся в сторону – туда, где на гладком камне лежал Друг Воронов в ножнах.

В глубине души он знал, что зря тратит время.

И все равно застыл, припав к земле, одной рукой схватившись за рукоять, а другой – за нижнюю часть ножен, как учил Грашгал, чтобы клинок, вырвавшись на свободу через особым образом сконструированный разрез вдоль боковины, не отсек пальцы.

Он заморгал и стал озираться в поисках говорившего.

– Или Рингил из Виселичного Пролома – более справедливое имя?

Что-то случилось со светом. Будто он вошел в особняк в Луговинах ярким летним днем, и внезапно нагрянул мрак, который не рассеится, пока глаза не привыкнут к перемене. Будто день был чем-то вроде бледно-голубой ткани, насквозь промокшей от нагрянувшего ливня.

Фигура в плаще стояла менее чем в полудюжине ярдов и наблюдала за ним.

Шляпа с обвисшими полями скрывала лицо, на котором до странности трудно было разглядеть хоть что-то – позже Рингил вспомнил лишь улыбку, плотно сжатые тонкие губы и холодный изучающий блеск в глазах. Приглядевшись, он увидел, что плащ, потертый и покрытый пятнами, состоит из кожаных заплаток – их оказалось так много, что было трудно понять, осталось ли что-нибудь от изначального материала. Грубый, сшитый вручную руками моряка, с попадающимися тут и там вышитыми рунами против бунта на корабле и штормов. Он вспомнил, как Эгар бормотал, сам себе не веря, пока их несло течением на украденном пароме: «…плащ и шляпа морского капитана, все дела; он будто выскочил прямиком из долбаной легенды. И стоял передо мной».

И перед самим Рингилом.

Без оружия.

Ни один человек – никогда и ни за что! – не смог бы так к нему подкрасться.

Рингил чуть расслабился, но не вышел из боевой стойки и не отпустил Друга Воронов. В груди и руках у него что-то пульсировало – он понимал, что должен дрожать, но не дрожал, и причудливое ощущение пугало его сильнее, потому что он не знал, куда это его заведет. Мир вокруг изменился, даже птичьи песни звучали тише, словно их заглушало присутствие этого… существа. Взгляд Рингила метнулся к лежащему на камне Эрилу: черты лица наемника смягчились, он спал и, по-видимому, не должен был проснуться, пока незнакомец не уйдет.

«Что ж…»

Он вынудил себя снова взглянуть на прибывшего – с усилием, словно сгибал железную кочергу. Глаза под шляпой смотрели холодно, с любопытством. «Морской капитан» чего-то ждал.

– Ты опоздал, – жестко сказал Рингил.

Плотно сжатые в улыбке губы чуть расслабились, показались зубы.

– Ты меня ждал?

Рингил покачал головой, и этот крошечный жест будто помог ему восстановить самоконтроль. Он призвал жуткое и бесстрастное, как пропасть, спокойствие откуда-то из известняковых глубин собственной сути и воспоминаний о Ситлоу.

– Не я. Один человек, которого я встретил этой ночью, – пацан с болот по имени Джерин. Он просил тебя о помощи у реки. Перед смертью он сказал мне, что просил Соленого Владыку о заступничестве. Точнее, умолял, судя по тому, в каком он был состоянии. Так в чем дело, Соленый Владыка, у тебя со слухом плоховато? Или нам нужно громче выкрикивать свои молитвы?

Существо глядело на него внимательно и слегка изумленно, как на фигляра с трелейнского рынка Стров, чье представление оказалось чуть менее надоедливым, чем обычно.

– Неужели тебя и впрямь расстроили оставшиеся без ответа молитвы этого мальчишки, Рингил Эскиат? Или дело в другом мальчике и молитвах, прозвучавших давным-давно?

Рингил так сжал рукоять Друга Воронов, что побелели костяшки.

– По-твоему, я расстроен? Когда я расстроюсь, Соленый Владыка, ты об этом узнаешь.

– Я должен воспринимать это как угрозу?

– Как хочешь, так и воспринимай.

Одной из составляющих странного гула в его руках, груди и крови точно был страх, надвигающийся призрачный ужас перед сущностью, что стояла в полудюжине ярдов. Но Рингил был хорошо знаком со страхом и теперь, кроме этого чувства, ощущал и другие, столь же темные, от которых в жилах пела кровь – он их приветствовал, к ним привык. И хотя ему еще не доводилось встречаться лицом к лицу с кем-то из Темного Двора – до недавнего времени не верил, что этот самый Двор существует, – он повидал вещи, которые другому вывернули бы душу наизнанку, а его душа не очень-то пострадала.

To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?