Татар халык дастаны «Идегәй» / «Идегей». Татарский народный эпос

Песнь тринадцатая
О том как Нурадын убил Токтамыша

 

В бегство обратясь, Токтамыш,

Это властный и грозный хан,

Переправился через Чулман.

Вместе с отрядом он достиг

Мест, где берет начало Ик,

Где степные ветры сильней.

Согне бронзовошлемных мужей

От преследователей таясь,

Приказал разойтись, боясь,

Что их заметят в голой степи.

Лишь Джанбая держа при себе

Поскакал навстречу судьбе.

 

Проскакал не более дня.

Знатный Джанбай сошел с коня

Лег и ухо к земле прижал.

Услыхал он: конь Сарала

Под Нурадыном громко заржал.

Дрожь по телу Джанбая прошла.

У Токтамыша-хана тогда

Стала душа белее льда.

Так Джанбаю сказал Токтамыш:

«Вижу: ты мелкой дрожью дрожишь,

Дорого душу свою ценя,

Ты задумал покинуть меня.

Что же, один в степи поскачу.

Лисьего Лога достичь я хочу,

Коль не спасет меня Лисий Лог,

К Лебединому Озеру я

Своего скакуна помчу.

Если будет со мною Бог,

Через тринадцать лет опять

Буду на троне я восседать».

 

Так сказав, Токтамыш, одинок,

С тем Джанбаем простясь в пути,

Прискакал дотемна в Лисий Лог:

Здесь он задумал ночь провести.

Ухо к земле Токтамыш прижал, —

Услыхал: Сарала заржал, —

Нурадына неистовый конь!

В страхе Токтамыш задрожал,

К Лебединому Озеру он

Поскакал глухою тропой.

Земли и воды за собой

Оставляя, запричитал:

 

«Ты, Идиля рукав — Ирмишал,

Калтурган — Ирмишала приток,

Видите, как я одинок, —

Где я птицу свою взметну?

Потеряв престол и страну

Где застежки я расстегну

Крепкого панциря моего?

Конь моей жизни свалился: арба

Ехать бессильна без него.

Что же мне готовит судьба?

Где, когда, на какой земле

Отыщу я приют в дупле?

Неука-жеребца где найду,

Чтобы опять воссесть в седле?

Не хранила моя голова

Тайн, — кому же теперь я смогу

Тайные доверить слова?

Верных воинов нет со мной,

У кого же в глуши степной

Попросить совета смогу?»

 

Так, причитая, он скакал.

Пламень душу его сжигал.

Плечи его тяжело давил

Девятиглазый панцирь стальной.

Решил он, — а раскалялся зной, —

Панцирь и телогрейку снять.

Думает: «Голая степь кругом

Где же мне спрятать в месте таком

Панцирь и телогрейку мою?

Спрячу в емшане, в густых листах.

Если мне поможет Аллах

Вернусь из степных блужданий я

Панцирь найду в емшане я!»

Девятиглазый панцирь свой

Он прикрыл емшаном-травой.

 

Нурадын, чуть блеснул рассвет,

Прискакал Токтамышу вослед.

Что там лежит в емшане густом

Без присмотра в широкой степи?

Панцирь девятиокий в степи!

Панцирь надел Нурадын, поскакал,

Запах емшана в степи вдыхал.

К Лебединому Озеру он

Мчался, думой одной поглощен.

 

Рос у озера тихий камыш.

Прятался там хан Токтамыш,

Сердце колоколом звенит:

Как он жизнь свою сохранит?

Он сказал: «Себя успокой,

Сердце мое, не стучи дук-дук!

Нужен ли мне твой звонкий стук,

Если объят я страхом, тоской?

Сколько есть Идегеев? Два!

У меня же одна голова!

Здесь, я чувствую, смерть моя.

О копье мое в два острия,

Там, где битва, не надо стонать,

Помни, что могут тебя сломать.

Надо ль тебе, осина, дрожать?

Если здесь пройдет моя рать,

Срубят тебя, чтоб из тебя

Сделать для копья рукоять,

Чтобы потом лежать на земле,

Запах опавших листьев вдыхать.

Ярый ветер, не ведай тревог.

Если того пожелает Бог,

Я перестану, замолкнув, дышать.

Не взвивайся, песок, не злись,

Дождь польет, — успокоишься ты.

Травка степная, не шевелись,

Рать пройдет, — успокоишься ты.

Не свети мне, солнышко-мать,

Ты погаснешь, как туча придет.

Не волнуйся, речная гладь,

Ты зимой превратишься в лед

Коль мою речь не примешь, вода

Рассержусь на тебя тогда,

Диких кликну я жеребят,

Выпьют тебя до самого дна

Станешь болотом, черна, грязна.

Птица чья шея бела, длинна,

Жалобно помощи не прося

Не раскрывай с мольбою рта,

Нет у меня такого скота,

Чтоб растоптал твое гнездо

Яйца вывела ты в гнезде,-

Сына такого я не обрел

Чтобы собрал их в свои подол.

 

Если я останусь в живых

Если Аллахом буду ведом,

Если в великий нугайский Дом

Я вступлю властелином-вождем,-

Сокола своего отыщу,

Сокола на тебя напущу,

В небо взлетишь, почуяв страх

И успокоишься в облаках

Если озера ты госпожа,

То хозяин я многих слуг

Вот почему, надо мной кружа

Не терзай тревогой мой слух.

Тот, кто для битвы погнал коня,

С озером тебя разлучил,

А с родною страной — меня.

Сын Идегея Нурадын

Пусть в тоске блуждает один,

Пусть пожелтеет, как я, вдали

От родившей его земли,

Пусть опустеет его колчан,

Пусть бредет сквозь дождь и буран,

Не находя приюта нигде!»

 

Говорил, оказавшись в беде,

Вольнолюбивый муж Токтамыш:

«Выл я ханом, — что сделал я?

Торжествовала власть моя.

Я народом-страной владел.

Ядом отравленный мотылек

От Нурадына улетел.

Желтый мой золотой чертог

Видишь, разграбил Идегей,

Голос его грома грозней!

Он в страну ворвался, как волк,

Звонкий мой золотой кубыз,

Самый прекрасный в мире, замолк

Соколенок охотничий мой

Золотым колпаком покрыт.

Мой несравненный народ святой

По лодыжку в крови стоит,

А подпруги в девять ремней

Вольно врезались в тело коней.

Золотые у них стремена,

Золотая, сбруя видна,

Золотой недоуздок у них,

Целы зубы, а сами — как львы.

Но взгляни на коней боевых:

Аргамаки стоят мертвы,

Молча на привязи стоят!

 

Ты пришел, Идегей-супостат,

Отнял все, чем был я богат,

Обнимаешь наложниц моих.

Ждешь, чтоб я навсегда затих,

 

Чтоб насладиться, ждешь ты дня,

Ждешь, когда обезглавят меня,-

Ты возрадуешься, Идегей!»

 

К озеру, где полно лебедей,

Приближается Нурадын

Сердце Токтамыша дрожит:

«Нурадын, Идегея сын,

К цели своей упорно спешит

Ханского Рода я властелин,

Я без боя не сдамся врагу.

Приближается Нурадын

Знаю: от смерти не убегу,

В день, для меня роковой, не спасусь-

Даже если с землею сольюсь».

 

Приближается Нурадын

К озеру, где густой камыш,

Вольнолюбивый муж Токтамыш

Спрятаться в зарослях не успел

Муж Токтамыш и Нурадын

Встретились один на один.

Нурадын возгласил привет

И привет услыхал в ответ.

Токтамыш сказал ему так:

«Помни: не каждый конь — аргамак

Стать верблюдом не может ишак.

Кречетом воробью не взлетать,

Кобылицей корове не стать

Липовому мочалу вовек

Кожаным не стать ремнем.

Снаряженному бедно коню

Знатного бия не стать конем.

Жалкой клячей владеет раб,

Да и сам он жалок и слаб.

Ты же — мой раб, и рабом зовись,

Ибо мой предок — сам Чингиз,

Хан - мой отец, и хан - я сам.

Жизнь свою тебе не отдам.

Ты не осилишь меня в бою,

Но и я тебя не убью».

Нурадын сказал: «Не кичись.

Я —не раб и ты — не Чингиз.

Не бессильный я муравей,

Не всесильный ты Сулейман.

Знавший язык птиц и зверей

Плетью хан Каныбек владел,

Золотой была рукоять,

Он Чингизом привык себя звать,

Но Чингизом не стал Каныбек!

Был когда-то хан Тыныбек,

Был золотым его тебенек,

Хан Чингизом себя нарек,

Но Чингизом не стал Тыныбек

Выл Узи-бей такой человек:

Ногу в стремя златое вдевал,

Но Чингизом себя Узи-бей

Никогда не называл,

Хоть и Чингизом был Узи-бей.

 

Не называй меня рабом.

Ты не понял сущность мою.

Пред тобой стоять, пред врагом,

Буду, пока тебя не убью.

Слово скажи в свой последний час

Сделай выстрел в последний раз

Славу мне завещал мой дед.

В ночь на вторник, когда слились

Лунный свет и закатный свет,

Выл я зачат, мне равных нет:

Я — от них рожденный мурза!

Не спросив разрешенья отца,

Оседлал я коня-бегунца.

Я — непревзойденный мурза!

Золото и железо — мое

Всюду прославленное копье,

От знатока арабских книг

Жизни смысл и цель я постиг,

Знатный я, законный мурза!

Пусть я не был ничей ученик,

Тайны постиг я арабских книг

О пророках, чей подвиг велик,

О трехстах и шестидесяти.

Да еще о славных шести,

О сподвижниках их узнал, —

Тридцать две тысячи их число,

Я узнал: от земли до небес

Ровно три тысячи лет пути.

Иноверцам для важных слов

Отправлял я своих послов.

 

Если вдруг ударит буран,

Колоколу не зазвенеть,

Листьям травы не зазеленеть.

Через Идиль, в ночной тишине,

Я перешел на резвом коне.

Устилал я парчою порог.

Осушал свой казанский рог,

Пенистый пьянящий мед

Вместо воды постоянно пил.

Я таким человеком был:

Знатных всадников ценных коней

На базарах я продавал.

Пышные шубы знатных людей

Я на щиколотки надевал.

Меч обнажив, гневом объят,

Вражье войско гнал я назад.

Я, познаньями знаменит,

На аргамаке сидящий мурза.

Мне страдающий дорог джигит,

Ибо я — настоящий мурза!

Одаряет моя рука

Трудолюбивого бедняка,

Я — справедливость творящий мурза!

Люди узнали щедрость мою,

Я богатства свои раздаю,

Их назад не просящий мурза!

Если топор я с меткой беру,

То хозяин я топору,

Я — топор держащий мурза!

 

Сын благородного отца,

Не возьму я себе бойца,

Если мне свое племя-род

Этот воин не назовет.

Денег в долг не дам никому,

Если его нужды не пойму,

А тому, кто разут и раздет,

Тысячи не пожалею монет.

Друга в беде всегда поддержу,

Но у врага очаг потушу.

Чем же я ниже тех, кто свой род

От самого Чингиза ведет?

Пусть и вправду твой предок — Чингиз,

Эй, Токтамыш, сын Туйгуджи,

Чем же ты выше меня, скажи?

 

Некогда был Ходжа Ахмет,

Чей хохолок — одна из примет,

Был от него рожден Ир Ахмет,

От Ир Ахмета — Темиркыя,

Тот, чей отпрыск — Кутлукыя,

От него рожден Идегей,

Я, Нурадын, Идегея сын.

Родословной горжусь своей!

Указал мне цель Аллах

Он со мною во всех делах

Если есть что сказать,- скажи,

Если есть что свершить,-сверши!»

 

Нурадыну сказал Токтамыш

«Если песчинки ты соберешь —

Прочного камня не сотворишь

Если много рабов соберешь, —

Полководца не сотворишь

Голодающим не спасти

Путников, уставших в пути,

От Чингиза веду я свой род.

Пусть Идегей на престол взойдет,

Голову мне велит отрубить,

Но ему никогда не быть

Падишахом, чей предок Чингиз.

полководца, равного мне,

Чтобы победу добыть на войне,

Идегей никогда не найдет

Не разбираясь в благом и дурном,

Никому не воздаст он добром!»

 

Вольнолюбивый муж Токтамыш,

Все надежды на жизнь потеряв,

Голову высоко задрав,

К стае гусей обратился так:

«Стая серых вольных бродяг!

Вам не дано, перелетные, знать,

Кто безо всякой вашей вины

С озера вас посмел прогнать

А меня — из родной страны.

Это решил наш враг Нурадын:

вам — по озеру не плыть,

Мне — на родине не жить.

Бога, что вечен и един,

Будем вместе с вами молить:

Пусть и Нурадын, одинок,

С опустевшим колчаном стрелок,

Полон тревог, не зная дорог,

В страхе, в растерянности, в беде,

Не находя приюта нигде,

По осенней земле, как листок,

Катится по странам чужим,

Ветром злым и холодным гоним!»

Нурадын Токтамышу сказал:

«Гуся где и когда я согнал?

Птице не сострадая, согнал?

Разве могу стоять я здесь,

Слушать твои проклятья здесь?

Я — Нурадын, Идегея сын.

Семь покорил я горных вершин.

Все, что ныне извергнул твой рот, —

Черным горем проклятье твое

Пусть на тебя самого падет!

 

Изгнан мой славный отец тобой, —

Мне заплатишь своей головой.

Одинокий, верхом на коне,

Я скитался из края в край.

Мой колчан был всегда при мне.

То, что ты содеял, — узнай, —

Метательной обратной стрелой

Наконец вернулось к тебе.

Нам пора приступить к борьбе.

Что придет и что стало, скажи.

Кто ударит сначала, скажи!

Молод я, ты годами стар,

Первым пусть будет твой удар».

Токтамыш, годами богат,

Выпустил три стрелы подряд.

Слово не подтвердила стрела,

Ни одна сквозь броню не прошла,

Нурадын стоял невредим.

Он сказал: «С оружьем твоим

Вот и встретился я в бою».

И подставил ему Токтамыш

Венчанную главу свою.

Пасть Нурадын заставил его,

Он мечом обезглавил его.

Голова покатилась легко.

Потекла не кровь, а млеко.

То Нурадын свершил, что хотел:

Голову на копье он воздел,

Поднял над собой высоко.

Молвил: «Теперь скажи слова:

«Может ли раб везирем стать,

И раба признает ли знать?»

 

Отвечала с копья голова:

«Пусть везирем сделался раб, —

Это не значит, что хан ослаб.

Тело мое под твоей стопой,

Но голова моя — над тобой!»

Так Нурадын закончил бой:

Голову сбросил наземь с копья,

Поднял вновь, вскочил на коня

И погнал Саралу домой.

Песнь двенадцатая
О том, как причитал хан Токтамыш, убежав из Сарая, и о том, как Идегей прибыл в разрушенный Булгар.

 

«Эй, джигиты! Когда убит

Именитый бий Урман;

И когда из года в год

Наш нугайский нищает род;

И когда батыр Шахназар,

В битве изранен, вернулся с трудом;

И когда пылает кругом

Светопреставленья пожар;

И когда близкокровный наш

Остается Алашем Алаш;

И безродный правит, как хан;

И застилает глаза туман;

И когда двугорбый верблюд

Падает, спотыкаясь, на лед,

И верблюжонок вслед не идет;

И когда, пустившись в полет,

Сокола преследует гусь;

Хан, обессилев, кричит: «Боюсь!»;

И когда, внушая страх,

Бий — в погоне, а хан — в бегах;

И когда Идегей-мурза

Двинулся на Сарай, как гроза», —

 

Токтамыш, посрамленный в бою,

Жалуясь на судьбину свою,

Причитает: «О мой народ,

Мой народ, о, что тебя ждет!

Снова движется вражья рать,

Чтоб тебя у меня отобрать.

Не дождусь я светлого дня, —

Сохранись и после меня!

 

Род мой нугайский, будь сплочен.

Я с тобою опять разлучен, —

Сохранись и после меня!

 

Стяг Чингиза, черный, как ночь,

Тот, который поднять невмочь

Даже дюжине богатырей, —

Сохранись и после меня!

 

Мощную мою орду

Дал я разбить себе на беду,

Бочку утратил, в которой мед, —

Меда лишившийся мой народ,

Сохранись и после меня!

 

Свой булат обливавший водой,

О Джанбай, расстаюсь я с тобой.

Я покинул престол золотой,

Я с моей расстался страной.

С Джанике, молодой женой,

С красивощекой Ханеке

И с черноокой Кюнеке, —

Пусть расцветают после меня!

 

Триста бесценных копий стальных, —

(Лебедь не мог пролететь мимо них,

Ветка меня задеть не могла), —

Стража, что меня берегла.

Одногорбый верблюд Каранар, —

Сердца защита, хотя и стар,

Быстротой затмевавший коня, —

С вами прощаюсь с этого дня,

Вздравье пребудьте после меня!

 

Дом, где скончался Урман-бий,

Где нищает нугайский род,

Где истекает кровью в степи

Шахназар, батыров оплот,

Где орда моя стала ядром, —

Мне завещанный предками Дом.

Где железом крепких колец

Охранялся мой ханский дворец, —

В здравье пребудь и после меня!

 

Мать-река, полноводный Идиль,

Полнокровный родной народ,

Дом, в котором дети росли,

Никаких не знали забот,

Ваши богатства я не сберег

Вам защитою стать не смог, —

В здравье пребудьте после меня!

На земле, где много щедрот,

Поселил я родной народ,

Ханский дворец в стране я воздвиг,

Летом в юрте я жить привык,

Я на золоте крупных монет

Имя чеканил своё и печать.

Думал — конца моей власти нет,

Буду престолом всегда обладать,

Но я страну свою дал отобрать, —

Пусть благоденствует после меня!

 

Дом, где с беркутом на руке

Я охотился в час заревой,

Где покрыта земля муравой,

Лебеди в Идиле-реке,

Дом, где с голову скакуна

Золото в моем сундуке,

Где Идиля-реки глубина,

Где джайляу видны вдалеке,

Дом, в который вошла как жена

Дорогая моя Джанике,

Дом, где сроду не бедствовал я,

Где жену приветствовал я,

Перед возлюбленной склонясь,

Где белейшим из покрывал

Я любимую укрывал, —

Были бусы ее красны,

Пудра — неслыханной белизны, —

Дом, где вкушал я покой и мир,

Где нугайский род вековал,

Где я справлял свадебный пир,

Где я весело пировал,

Где рекою лилось вино,

Дом, где я в мешке разорвал

Целомудрия полотно14,

Дом, где я начал свои труды,

Дом, где родился Кадырберды —

Дитятко, сын мой, моя броня, —

Я не спас мой Дом от беды,

Пусть он здравствует после меня!

 

Не приду я с ближних могил

В Дом, который меня хранил

Не увижу издалека

Дом, где была моя жизнь сладка

Но скажу я, сойдя с коня:

«Пусть он здравствует после меня!»

 

Не загорал на солнце мой лик,

Ноги мои не касались земли,

И когда меня враг настиг,

Горести-беды в мой Дом пришли

Вспомнил, что сына,- таков мой удел, —

Лаской Кадырберды не согрел, —

Пусть он славится после меня!»

 

Так причитал хан Токтамыш

Взял он сто батыров с собой,

Поскакал степною тропой

Справа - Джанбай, хитер, величав.

Однодневный путь проскакав,

Так Джанбаю сказал Токтамыш:

 

«Если уж в путь пустился я,

Если с Сараем простился я,

Если быстрый скакун подо мной —

В битвах испытанный вороной,

Если преследует Идегей

И меня, и богатырей,

Постараюсь я побыстрей

Долгий месячный путь одолеть

Есть страна и крепость Булгар, —

Там и надобно мне сидеть.

Если же мира-покоя впредь

И в Булгаре не обрету, —

Я утрою свою быстроту,

В дебри лесные помчу коня.

Там по дну оврага бежит,

Волны вздымая, река Ашыт

В чаще лесной, черна, глубока,

Гулко течет Казань-река,

А над нею — каменный град,

Много в Казани высоких врат,

И Казань я силой займу.

Если мира-покоя и там

Сердцу не будет моему, —

Переплыву я реку Чулман.

Перевалю чрез гору Джуке.

А за этой горой вдалеке

Ик течет в затишье лесном.

Поднимусь до истока верхом, —

Вновь окажусь я в степном краю,

Там сохраню я душу свою».

 

И когда в глубине степной

Бегством спасался Токтамыш,

Идегей овладел страной.

В стольный Сарай Идегей вступил.

Сотни башен взметнулись там,

Восемьдесят улиц там,

Там стоит Золотой Дворец,

Лег на желтый мрамор багрец.

Белая рать стоит кругом,

Белая дверь блестит серебром.

Дверь булатным открыв острием,

Избивая тех, кто стерег,

Он вступил в Золотой Чертог.

Попросил Темира: «Сарай

И его дворец охраняй.

Я же, —так судил мне Бог, —

Следом за Токтамышем пущусь,

Догоню и на всем скаку

Голову у него отсеку.

Так успокою душу страны,

Мир и покой и бойцам нужны».

 

С шахом простился Идегей

Взял с собою ратных людей,

Нурадына взял он с собой

Прямо в древний город Булгар

Поскакал военной тропой.

Вот Булгар перед ним встает,-

Он Булгара не узнает:

В честь победы не видит ворот;

Из Корана священный стих

Золотом вытеснен был на них.

Там, где стоял минарет двойной,-

Пыль под разрушенною стеной.

Тлеют уголья, всюду зола:

Жизнь как будто здесь не была.

В этой дикой, внезапной глуши

Ни единой не видно души.

 

Был недавно Булгар таков, —

Шестьдесят мечетей сошлись:

Верх — блистание жемчугов,

Камень породы редкостной — н…

Будто из-под железных бровей

Минареты раскрыли глаза.

Вот подъехал к ним Идегей.

Уничтожила их гроза!

Превратились в груду камней,

Над камнями вздымался дым.

Идегей увидал: под ним

Вудай-бий в печали сидел

Выл не старым, а поседел.

 

Вопросил его Идегей:

«Почему ты сидишь в пыли?

Волосы почему твои

Стали степной полыни белей?

Что с Булгаром твоим стряслось?»

 

Так ответствовал Будай-бий:

«Видишь ты цвет моих волос?

Серым он стал, как знойная степь.

Сын Чингиза Джучи был смел,-

Разорить мой Булгар не сумел

Внук Чингиза Байду пришел,

Нанести он решил удар,

Но священный город Булгар

Покорил, а не разорил.

Отпрыск Талха-Забира пришел

Лунных Врат коснулся стопор

И Врата сравнял он с Землей.

Потому-то моя голова

Стала бела, как в степи трава.

В знойной, выгоревшей степи.

Что же сделать мог Будай-бий,

Если пошел и ты войной

А с тобой и наставник твой,

Чей отец - БабаТуклас.

Ты, Идегей, —свет моих глаз,

Почему же в богатый Сарай,

Почему же к вратам дворца,

Ты привел Темира-Хромца,

Чтобы он разрушил наш край?

Не захотел, не смог уберечь

Деньги чеканящий град Атряч.

С прахом сравнял вражеский меч

Деньги чеканящий град Булгар.

Здесь Токтамыш прошел в ночи,

Розовые развалил кирпичи

Там, где лили на целый свет

Золото и серебро монет.

Там, где травы были густы,

Растоптал Токтамыш цветы,

 

 

Будай-бий, охвачен тоской,

Голову обхватил, замолчал.

Идегей ему отвечал:

«Не кручинься ты, Будай-бий,

Ты увидишь еще, потерпи, —

Токтамыша, чьей волей злой

Стал священный Булгар золой, —

Вместе с войском его истреблю,

Кровью бороду хану залью,

Обезглавлю его потом.

С бородою обросшим ртом,

Князя, что ворвался в наш дом

И четырнадцать городов

Истребил огнем и мечом,

И лопатами загребал

Множество золотых монет, —

Я заставлю держать ответ:

Злато вернуть заставлю я,

И врага обезглавлю я.

А когда страну укреплю,

Все твои восстановлю

Я четырнадцать городов.

Так и будет, мой бий Будай,

Не кручинься и не страдай!»

 

За Токтамышем вслед Идегей,

Чтобы настичь его поскорей,

В лес углубился, где бежит,

Воды сгущая, река Ашыт,

Воды катит Казань-река

В чаще, трудной для седока,

Над рекою — каменный град,

Много в Казани высоких врат,

Но Казань разрушена дотла,

Только щебень кругом и зола,

Только пепел и пыль руин!

 

Идегей, а с ним Нурадын,

К Сабакулю, где розов рассвет,

Двинулись Токтамышу вослед,

Но до рассветов было ль двоим,

Скачущим за врагом своим!

Где Токтамыш? 

В темной чащобе остановясь.

Идегей сказал: Нурадын,

Эй, Нурадын, послушай, мой сын!

Если Темир, страны властелин

Пребывает в Сарае моем.

Возвращусь-ка и я в свой дом.

Благодарный, восславлю Хромца

И домой отправлю Хромца

Эй,Нурадын. послушай меня,

За Джуке-Тау помчи коня,

Гору минуешь, а за горой

Ик течет в чащобе глухой.

Ты взметнись над потоком речным -

Степь да степь за истоком речным.

На своем коне Сарале

Поскачи по этой земле.

Как взмахнет хвостом Сарала,-

Чтоб в хвосте не осталось узла,

Скакуна ты поторопи,

Токтамыша настигни в степи

Не отходят от ханских очей

Сто дородных, сто силачей.

Ты в живых не оставь никого.

Всех ты вырежь до одного.

Если исполнишь мой наказ,

Если наступит победы час

Ты обретешь то, что желал.

Коль моей покорятся руке

Розовощекая Ханеке

И черноокая Кюнеке,

Ханша высокая Джанике,

И душой воспылаешь ты

Ханеке возжелаешь ты, —

Для тебя ее сохраню,

Но прикажи своему коню:

«Токтамыша ты догоняй!»

Так сказав, поскакал в Сарай,

С сыном простившись, Идегей.

Он достиг столицы своей, —

Всюду щебень смешан с золой.

Поскакал во дворец золотой,

Двери Хан-Сарая раскрыл,

Подлых проклиная, раскрыл,

Увидал: в кольчуге стальной,

Средь везиров, довольных собой,

Восседает хан Кыйгырчык.

— Где Шах-Темир? — Идегей спросил.

Так отвечал хан Кыйгырчык:

 

— Шах-Темир, владыка владык,

С попугаем вещим своим,

С драгоценным Древом златым.

С золотом, что хранилось в казне,

С троном, верхом на белом слоне,

С множеством красавиц-рабынь,

С достоянием всей страны, —

Этим богатствам нет цены, —

Тучи пыли взметнув над собой.

Ускакал степною тропой,

Удалился в свой Самарканд.

Ныне твоя страна — его.

Власть его и казна его!

Мне повелел наместником стать,

Руку его скрепила печать.

Десять тысяч мне войск подчинил.

Ныне я хочу, Идегей,

Чтобы ты предо мною склонил

Буйную голову свою.

Взысканный славой Идегей,

Орлиноглавый Идегей,

Мне отныне ты подчинись,

Ибо мой прародитель — Чингиз,

Бием будешь, прочих знатней.

Так ответствовал Идегей-

«Если с ног, сам хромоног,

Сбил страну мою Шах-Темир,

Если этот разбойник-эмир

Дома-Идиля нарушил покой,

Если ты стал Темиру слугой,

Если Чингиз-прародитель твой,

Если ты - в кольчуге стальной-

Будешь хорошей дубиной моей!»

 

С этим приблизился Идегей

Кыйгырчыка за ногу хвать,

Превратил ее в рукоять.

Кыйгырчыковой головой,

Как дубовою булавой,

Двадцать везиров стал ударять

Тридцать биев стал разгонять,

Ярость в сердце его вошла,

Все упали, крича: «Алла!»

 

Всех разметая, вышел он,

Из Хан-Сарая вышел он,

Десять тысяч войск поднялись,

Будто ветер взметнул их ввысь.

Все полки Идегей сгрудил.

Колотил он их, колотил,

Истребил дубиной живой.

С поднятой высоко головой

Идегей тревогу забил,

Чтоб услыхали и степь, и град,

Чтобы в стране загремел набат:

«Чей этот день? Столетье чье?

Идегея столетье, мое!

Чье это время? Время чье?

Идегея время, мое!»

Услыхали град и страна:

Власть Токтамыша сокрушена.

Всех собрав подневольных людей,

Освободил рабов Идегей.

Юношей запретил продавать,

Золото начал он раздавать,

Чтоб возрадовались бедняки.

Весь народ приказал созвать,

Живший у Идиля-реки.

Для народа устроил всего

Пиршественное торжество.

Прежде был беспорядок, разброд.

Пребывал без совета народ.

Выбрал опытных, мудрых мужей

Учредил диван Идегей,

Поднял из руин города,

И войска укрепил он тогда.

Песнь одиннадцатая
О том, как Идегей бился с войском хана Токтамыша.

 

Молвил - и вот что произошло.

Тучей небо заволокло,

Тьма от черной тучи взвилась,

С небесами земля слилась,

Небо разверзлось, земля затряслась.

Молния огненная зажглась,

Возглашая, что Тенгри-Бог

Это яркое пламя зажег,

Ханы смотрели, окаменев,

Будто увидели божий гнев.

В ужасе прижались войска,

Им казалось: гибель близка.

Пыль взметнулась со всех сторон.

Поднялись пятьдесят знамен:

Так, пятьдесят тысяч бойцов

Возглавляя, пришел Идегей,

А за ним — семнадцать мужей,

Сорок храбрых, готовых к войне.

На игривом гарцуя коне,

 

Двинулся Идегей вперед.

Токтамыш, властелин господ,

Сытых, как спелой пшеницы зерно, —

Им тарханами зваться дано, —

И султаны, чей предок Чингиз,

Сыновья отцов боевых,

Братья отважных братьев своих, —

Завороженным взором впились

В Идегея, который, в броне,

Гарцевал на мощном коне.

Слился он с чубарым конем,

Шлем орлиный блещет на нем,

Шуба — золото и парча,

Широки два батырских плеча,

Побежденных он слышит мольбы,

Крепкая грудь шире арбы,

Руки могучи, как лапы льва, —

Вот он, грозной рати глава!

 

Он послал привета слова

Бию Кыпчаку издали.

Испугал врага Идегей:

Дух его оказался сильней!

Бий Кыпчак сперва побелел,

А потом, ослабев, почернел,

В пятки ушла его душа.

«Видно, сегодня я заболел», —

Он подумал, с трудом дыша,

Поле боя покинул он.

 

Идегей, богатырь-исполин,

На майдане остался один.

Саблю из ножен вынул он,

Размахнулся, сжав рукоять,

Криком битвы начал кричать.

Мнилось: разверзлись небеса.

Мнилось: ослепли у всех глаза

Лик степи стал красней огня.

Идегей пришпорил коня, —

Выступил у Чубарого пот.

Перед Идегеем встает

Девяностоглавая рать.

Идегей, продолжая кричать,

Сделал один сабельный взмах.

 

Вражьи рати почуяли страх.

Врезался в их середину конь,

Извергая из пасти огонь,

Испугавшись, бросилась в степь

Девяностоглавая рать.

 

Начал Идегей воевать, —

Мир такой войны не знавал!

Так отважно не воевал

Искандер, что Румом владел,

Так отважно не воевал

Сам Рустам — уж на что был смел!

Муж Чингиз, чей отец Юзекей,

Сказывают, был таков:

Пламень высекал из камней,

Воду высекал из песков,

Высекал он кровь из мужей.

Высекал он дух из врагов,

Но когда ударял Идегей,

Всех вместе взятых был он сильней!

 

Из огня была рождена

Сабля, в Дамаске закалена,

С молнией сходна круговой,

А на солнце сверкала она

Быстрой родниковой струей,

И дышала она как дракон.

Идегей, войной распален,

Раз взмахнул — убил одного,

Десять свалилось возле него,

Вихрь взметнулся, стало темно,

От удара упала в прах

Сотня с десятью заодно,

С сотней — тысяча заодно.

Не различая, где чернь, где знать,

Он с холодной водою котел

Смертью не соизволил признать.

Был таков Идегея удар,

Что обволакивал шатры

Над котлами шипящими пар.

Радуясь своему торжеству,

Раздвигая, как волк, траву,

Заставляя падать людей,

Устремился вперед Идегей.

Опрокинул, когда пришел,

Он с холодной водою котел,

Всех давя, валя, гоня,

Наземь свалил Чингиза стяг,

И копыта его коня

Раздавили Чингиза стяг.

 

В трепет муж Идегей привел

Девяностоглавую рать,

Силы никто в себе не нашел

Идегею противостоять.

Токтамыш и вся его знать

Бегством кончили этот бой,

Уповая на Божий суд,

В стольном Граде нашли приют,

Заперли врата за собой.

 

Сразу пришел в себя Темир-Шах.

Вспыхнула гордыня в очах.

Вслед Идегею, к битве готов,

Он направил своих слонов.

«Рати, потерпевшей разгром,

Баба покажется богатырем», —

Так подумал Темир-Хромец,

И во главе своих полков,

Словно испуганных овец,

Гнал, давил, истреблял врагов.

 

Саблю заставив пуститься в пляс,

Двигался Идегей вперед,

Мертвых не замечал его глаз,

И живых не брал он в расчет.

Так вступил он в стольный град,

Так достиг он железных врат:

Выли в двенадцать обхватов они,

Берегли супостатов они.

В те врата один только раз

Стукнул ладонями Идегей, —

В небо взлетели они тотчас,

Солнце затмилось, спустилась мгла.

Одиноко луна взошла,

В небе двенадцать звезд зажглось.

С неба врата полетели вкось

И со звоном зарылись в прах.

 

Нурадын, светлолоб, светлолик,

Подоспел к вратам в этот миг.

Своего отца ученик,

Ратным овладев ремеслом,

На коне огнецветном верхом,

Сквозь врага скача напролом,

Грозно доспехами гремя,

Он упасть заставлял плашмя

Тех, кому умереть суждено.

Превращал в бессильных калек

Тех, кому в муках прожить дано.

 

Алман-бия, аланов главу,

Так избивал, что завыл Алман

Байназара, дивана главу,

На него накинув аркан,

Так избивал, что поднял он вой.

Бия Дюрмена, что был главой

Секироносной орды боевой,

Он привязал к железным вратам,

Так его бил по мягким местам,

Что, крича, запрыгал Дюрмен

На глазах у своих бойцов.

Карим-бия, главу писцов,

Так порол он ремнем своим,

Что заикою стал Карим.

Умар-бия орать заставлял,

Чагмагыша, что управлял

Ратным хозяйством огневым,

На лопатки его положив,

Так порол он, что, еле жив,

Тяжело Чагмагыш застонал.

Тех, кого Токтамыш возвышал, —

Илтераса и Янгуру, —

Так избивал, что, забывши стыд,

Зарыдали оба навзрыд.

Сына отец не мог узнать,

Дочку не признавала мать,

Воины не могли понять,

Где своя, где чужая рать.

Глянул на небо Токтамыш, —

Пламень высокий увидел он.

Глянул на землю Токтамыш, —

Крови потоки увидел он.

И когда он панцирь надел,

Недоступный для тучи стрел,

Непробиваемый и копьем,

И когда, несравнимый ни с чем,

Девятиглазый надел он шлем

И конюшему повелел

Вороного коня привести,

И когда, готовясь к пути,

На коня густогривого сел, —

На поводьях, в страхе, в тоске

Ханша повисла Джанике:

 

«О мой хан, себя пожалей!

Бедную голову твою

Отсечет в степи Идегей.

Не выезжай ты в степь, я молю:

Венчанную главу твою

Унесет, отрубив, Идегей».

Ханше хитрый сказал Джанбай-

«Госпожа, не плачь, не рыдай,

Если приходится кочевать,

С тяжким вьюком идет верблюд

Если в город врывается рать,

Девушки в испуге бегут.

Если за ворот хватает боец,

Мухе-душе приходит конец.

Если голову сбережешь,

То и муху-душу спасешь.

Ханша, ни к чему твоя речь-

Голову должен хан уберечь».

Токтамыш, отстранив Джанике,

Крепко сжав поводья в руке,

К Белой Улице поскакал.

Улица эта, светла-бела,

Лишь для знатных открыта была.

С сотней воинов, на вороном,

Хан спасался во чреве степном.

 

Песнь десятая
О том, как опозорился Аксак-Темир, вступив в битву с ханом Токтамышем.

 

Токтамышу Пир Галятдин

Передал Идегея ответ.

Войско собрал хан-властелин,

Выехал из дворца чуть свет,

С ним его девять стариков —

Девять родичей-смельчаков,

Отпрыск Мютана Кыпчак-бий,

Сын Исентея Худайберды-бий,

Кара-Куджа Аргын-бий,

Сын Камала Джанбай-бий,

Бий Янгура — владетель страны,

Бий Илтерас — владетель страны,

Аланов властитель Алман-бий,

Полков предводитель Дюрмен-бий,

Из Кинегеса Карим-бий,

Из Уймавыка Умар-бий,

Из Тарлавыка Тюмен-бий,

Множества были — для дела войны —

Тысяцких, сотских, десятских видны,

И иргавылы на конях,

И сургавылы на конях,

И ясаулы на конях

Все, кто мог помчаться в поход,

Все, чей род—Чингизов род,

Выехали из дворца.

Не осталось даже юнца, —

Лишь бы способен был сесть в седло,

Сапоги надев наголо.

Неизмеримо было число

Пеших бойцов на всех путях

Черный взметнув Чингиза стяг,

С черной пушкой, внушавшей страх,

Выстрелами колебля прах,

Оглашая рассветную тишь,

Войско повел хан Токтамыш.

Увидав эту сильную рать,

Начал шах Темир размышлять:

«Двинулся в поход Идегей,

И пока не вернулся он,

Это дело свершу похитрей.

Токтамыш от Идиля идет, —

От Яика пойду наперед.

Прежде, чем враг удар нанесет,

Я удар нанесу ему.

Идегея, власть не деля,

Я в союзники не возьму,

Станет моей его земля,

Станет Идиль-река моей,

И не нужен мне Идегей!»

Так сказал Темир-хитрец.

Поднял рать Темир-хромец.

Правое возглавил крыло

Бий Каплан, храбрецов вожак,

Левое возглавил крыло

Именитый бий Кыйгырчак,

Впереди стояли слоны,

А особенно был силен

Белый остробивневый слон.

Шахский был на слоне балдахин,

В нем, на престоле, — шах-властелин.

От Яика до Идиля-реки

Растянулись Темира полки.

Так свела две рати война

Каждая — огромна, сильна,

Между ними майдан, как струна.

 

Наступила на миг тишина.

В латы серебряные одет,

Что слепили, как солнечный свет,

С булавою наперевес,

С девятизубою булавой, —

Девять батманов — вот ее вес, —

Вышел для схватки Ир Каплан.

 

С Токтамышевой стороны

Выехал бий Кыпчак на майдан,

Всадник в лиственницу высотой,

С шлемом увенчанной головой,

Он спокойно держал копье

В восемьдесят вершков длиной.

Прах заставив дрожать под собой,

В лиственницу длиною свое

В Ир Каплана метнул он копье.

В восемьдесят вершков длиной,

Панцирь пробить копье не смогло,

В белое тело оно не вошло.

Ловким оказался Каплан.

Он крюком изогнул свой стан,

Он к Кыпчаку будто прилип,

И железной своей булавой

Он копье Кыпчака расшиб.

В девяносто вершков длиной,

Девятизубая булава,

Крепко изранив тело коня,

Оземь ударилась, звеня.

 

Вздрогнул пестрый конь-аргамак, —

Не пошевелился Кыпчак.

Ир Каплан к нему подскочил

И за медный ворот схватил,

Дернул его за медный крюк,

Белого света не взвидев вокруг,

Словно шест, пошатнулся конь, —

Как верблюд, покачнулся конь, —

Даже не шевельнулся Кыпчак,

На врага спокойно глядит.

Вот, держа на вытяжку щит,

К Ир Каплану он подскочил,

За плечо Ир Каплана схватил

И предплечье его свихнул,

Как барана, его скрутил,

И в охапку его загреб,

Токтамышу под самый нос

Пленного Ир Каплана поднес.

Гордые слова произнес:

 

«Я — Кыпчак-бий, чья сильна рука.

Отчий мой дом — Идиль-река.

Вот мое слово: свой дом врагам

Я никогда разрушить не дам.

Перед Темиром я не склонюсь,

Не упаду к его ногам.

Ир Каплан — отважен, силен.

Я его захватил в полон.

Вот он, пленный Ир Каплан,

Что с ним делать, —скажи, мой хан!»

 

Хан Токтамыш сказал тогда:

«Холодна в котле вода.

Если батыра ты поборол,

Сердце у него разорви,

Окуни его труп в котел,

Крепким камнем его придави, —

Да не страшимся его обид!»

 

Был Каплан Кыпчаком убит.

Сел Кыпчак на скакуна, —

Лиственница — его вышина, —

Снова в руки взял он свое

В восемьдесят вершков копье

И на майдан поскакал опять,

Заставляя землю дрожать.

 

Солнце уже погружалось во тьму.

Не уступил он майдан никому.

На майдане врагов поборов,

Он двенадцать копий сломал,

Уничтожил шесть топоров,

Тридцать девять богатырей,

Что Каплана были храбрей,

В быстрых схватках он победил, —

Одного за предплечье схватил,

Взял другого за воротник,

Третьего из седла извлек,

Пленника по земле поволок,

Бросил у Токтамышевых ног.

Пораженья не знавший в войне,

На остробивневом белом слоне

Восседавший, вздрогнул Темир.

Тесным ему показался мир.

Глядя, едва не ослеп эмир,

Кровью глаза его налились,

Черные думы в душе поднялись:

 

«Вижу теперь, что он — богатырь,

Всю захватил он степную ширь.

Ставка его — моей грозней,

Черный стяг Чингиза над ней.

Черный стяг, осенивший рать,

Дюжине воинов не поднять,

Вьючным верблюдам, чье двадцать — число,

Черный стяг поднять тяжело».

Возвышаясь над ширью степной,

Хан Токтамыш восседал так:

На котел с холодной водой

Приказал поставить думбак.

Били воины в барабан,

Возбуждали воинский стан.

Тут же сидел батыр Кыпчак:

Тридцать девять богатырей

Одолел этот бий-смельчак!

 

Токтамыш восседал, возгордясь,

Токтамыш хохотал, развалясь,

Чаши своих расширял он глаз,

Темир-шаха бойцы не раз

Собирались удар нанести,

А пришлось назад отойти.

Шах-Темир из рода Бырлас

Посинел, стал губы кусать:

«Оказалось, — злился Хромец, —

Токтамыша один боец

Сорока моих стоит бойцов —

Знаменитейших храбрецов.

Оказалось, эта земля —

Та земля, где погибель моя».

Убоявшись, Темир трепетал,

Испугавшись, молитву читал,

То вставал, то садился шах,

А в глазах — тревога и страх.

Красный солнечный шар погас.

Выплыл месяц в вечерний час.

В свой шатер удалился шах,

Неохота ни пить, ни есть,

То он справа пробует сесть,

То он слева пробует сесть,

Голова тревогой полна,

Шаху нет ни покоя, ни сна.

 

Пробуждается утром трава,

Разливается дня синева.

Там, где близко святой Сарай,

Где Великой степи благодать,

Зашумела татарская рать.

Ставку ханскую утвердив

И майдан в степи оградив,

Начала похлебку варить:

Десять тысяч наполнив котлов,

Разожгла десять тысяч костров,

А голоса все шумней и шумней.

 

Стяг Чингиза взметнула рать:

Крепкоруких пятнадцать мужей

Выли не в силах его поднять.

Вьючным верблюдам, чье двадцать - число,

Стяг Чингиза поднять тяжело.

Выл подвешен, столь же тяжел,

Со студеной водою котел.

Вот сурная заслушался дол,

Зазвенели в утренний час

Чангкубыз златоглавый и саз.

Оглушили воинский стан

Маленький и большой барабан.

Из Чингизова дома хан, —

Токтамыш на престоле воссел,

Озирая степной предел.

 

На другой восседал стороне,

На могучем белом слоне

Шах-Темир, готовый к войне.

Появился на быстром коне,

Равном лиственнице по вышине,

На средине майдана Кыпчак.

Заставляя землю дрожать.

 

«Кто остался майдан держать?» —

Вопросил с тревогой в очах.

Полководцев своих Темир-Шах.

Приподнявшись, направо взглянул.

Приподнявшись, налево взглянул

И бойцов он увидел, и мулл,

Всех объял, — увидел он, — страх.

Вспыхнул внутри Темир-Шах,

Мнилось, пламя его сожжет,

А снаружи он посинел,

Превратился в холодный лед.

Он вспомнил свои дела:

«В Самарканде — да знают все —

Я мечетей воздвиг купола.

Я мечетями и медресе

Разукрасил свою Бухару.

Воевал в холода и в жару

Семьдесят ханов я убил,

Семьдесят городов истребил.

Семьдесят мне исполнилось лет.

Где же мои смельчаки? Их нет.

Где бойцы, внушавшие страх?

Утонули в холодных котлах,

Там опухают их сердца, —

Ни одного нет храбреца.

Если начал войну Токтамыш,

Разве перед ним устоишь?»

Темир-Шаха объял испуг,

Черным, как уголь, стал он вдруг.

Песнь девятая
О том, как Нурадын прибыл к отцу, и о походе Идегея совместно с Аксак-Темиром на хана Токтамыша.

 

За струею — речная струя,

За рекою — река Сыр-Дарья,

За волною бурлит волна.

Пестрого вплавь пустив скакуна,

Через желтую Сыр-Дарью

Переправился Нурадын.

Он скакал средь гор и долин,

Стала грива коня сухой,

Веки сделались тверже льдин,

Белой пеной покрылось седло.

 

Сорок дней и ночей прошло, —

Увидал Самарканд Нурадын.

До ворот доскакал крепостных,

И как будто бы сквозь туман

Увидал украшенья на них,

Увидал у ворот часовых.

Страже сказал, кто его отец.

Въехал в город и, наконец,

Увидал Идегея дворец.

Пред отцом предстал Нурадын.

«Ты ли это, мой милый сын?» —

Отрока вопросил Идегей.

К сыну двинулся он стремглав.

Очи отрока поцеловав,

Лоб обнюхав, приласкав,

Отрока вопросил Идегей:

«Прибыл ли ты один, без друзей?

Ехал ли безопасным путем?

Все ли спокойно в краю родном?

Здравы ль ровесники твои,

Родичи, сверстники твои?»

Нурадын промолвил в ответ:

«Посылает тебе привет

Наш дорогой родимый край —

Идиль, Яик, Булгар, Сарай,

Черные пески Нуры,

Уел, Кыел, Илек, Каргалы, —

Вся татарская наша земля!

Матушка моя Айтулы,

Город Кум-Кент и вся страна,

Что тебе навсегда верна,

Твой барашек, чья шерсть нежна,

С рогом, как молодая луна,

С выгнутым, словно кубыз, хвостом,

Твердым при этом, как кетмень,

На Сары-Тау, в летний день,

Твой верблюд, чьи горбы жирны,

Ребра — необычной длины,

Этот с широким желудком верблюд, —

Каранаром его зовут, —

С пожеланием долгих лет

Посылают тебе привет!»

 

Так сказал тогда Идегей:

«Слышу я уста твои,

Слышавшие Идиля волну!

Вижу я глаза твои,

Видевшие родную страну!

Рот открыл ты, сказал: «Яик»,

«Сары-Тау» сказал твой язык,

Я от этих радостных слов

Принести себя в жертву готов!»

 

Услыхал богатырь Идегей,

Каково житье-бытье.

Увидал богатырь Идегей

Шубу на сыне — рвань, тряпье,

Жалкое снаряженье его, —

Понял, каков Токтамыш,

Понял злоумышленье его!

Дал он сыну и дом, и слуг,

Угостил из собственных рук,

Дал коня, чтоб на нем скакать,

Игрищами стал развлекать,

В честь Нурадына устроил пиры,

Были все гости к нему добры.

Много прошло месяцев-дней.

Нурадына позвал Идегей

И сказал: «Говори, дорогой».

Сын ответствовал речью такой:

 

«Конь, пока не споткнется в пыли,

Не постигнет сущность земли.

Муж, пока судьба не согнет,

Прелесть родины не поймет.

Пока на могучей реке Идиль

Есть у меня родная страна,

Мне Темира страна не нужна.

Здесь не светит мне небосвод,

Здесь река для меня не течет».

 

Произнес Идегей слова:

«Эй, Нурадын, мой Нурадын,

Цель твоя, скажи, какова?»

Так ответствовал Нурадын:

«Если сказать, то таков закон:

Конь стремится к земле, где трава,

Муж стремится к стране, где рожден.

И пока есть земля, где с моей

Пуповины капала кровь,

Есть Идиль — серебра светлей,

Есть к родному краю любовь,

Есть прогнавший тебя Токтамыш,

Есть прогнавший меня Токтамыш,

Деда казнивший мучитель есть, —

Есть в моем сердце жаркая месть!

Нет греха в отмщеньи святом.

О мой отец, коней повернем,

Устремимся к реке Идиль,

В кущах прибрежных раскинем стан!

И пока дополна колчан

Острыми стрелами набит,

И пока Токтамыш-хан

Не низвергнут, не убит, —

Будем стрелять, будем стрелять!»

«Эй, Нурадын, — сказал Идегей, —

Я по стране тоскую своей.

Хоть тоска в моем сердце есть,

Хоть мне дорога моя честь, —

Ты не те слова говоришь.

Не возвращусь я в ту страну,

Что такого, как Токтамыш,

Властелином своим признает.

Пока послушен ему народ, —

Та земля меня не влечет,

Та вода для меня не течет».

 

Так сказал тогда Нурадын:

«Эй, отец, мой отец дорогой!

Там, где над Идилем-рекой —

Города Сарай и Булгар,

Поднимаются млад и стар,

Татары твои, нугаи твои

Свергнуть злобного хана хотят.

Возглашает и стар, и млад:

«Пусть у нас правит Идегей!

Пусть нас возглавит Идегей!

Меч, молоком омытый, — вновь

Пусть омоет ханская кровь!»

Это, нагнав меня в степи,

Мне поведал булгар Бодай-бий.

Эй, отец дорогой, поскорей,

Натянув поводья коней,

Переправимся через Идиль.

В кущах прибрежных раскинем стан.

И покуда есть стрелы-колчан,

И покуда с нами народ,

И покуда земля — наш оплот,

Будем стрелять, будем стрелять!»

 

Так Идегей тогда сказал:

«Верно ты говоришь, Нурадын,

Вижу, — ты благороден, мой сын.

Если Сарай, если Булгар,

Если Чулман, если Нукрат,

Дети нугаев, дети татар

Свергнуть Токтамыша хотят,

Если ждет меня мой народ, —

Будем там, где народ живет!

Мы внемлем зову родной страны,

А мужем того лишь назвать мы должны,

Кто внемлет слову родной страны!»

 

Шаху-Темиру сказал Идегей:

«Был мне Кутлукыя отцом, —

Его обезглавил Токтамыш.

Меня прогнал он, изгнал наш дом

Скитаться заставил Токтамыщ

Две реки — Идиль и Яик,

Адыр, где скот числом велик,

Сарай, где чеканят издавна

Множество монет золотых,

Булгар, где полна серебром казна,

Дом татар, всех близких, родных —

Покинуть мне приказал Токтамыш

Сын у меня достойный есть.

Он для меня — светлая весть,

Нурадына изгнал Токтамыш.

По-иному ныне бурлят

Наши реки Чулман и Нукрат.

Ныне ждет меня мой народ,

Токтамыша не признает.

Дай мне разрешенье, эмир, —

Я к реке Идиль поскачу,

Свой народ соберу, сплочу,

На Токтамыша стрелой полечу,

Поведу на злодея народ,

И пока моя смерть не придет,

Буду стрелять, буду стрелять!»

 

Шах-Темир Идегею сказал:

«Истину ты, Идегей, говоришь.

Кутлукыя был твоим отцом, —

Обезглавил его Токтамыш.

Он изгнал твой татский дом,

И тебя изгнал Токтамыш.

Сына, рожденного тобой, —

Нурадына изгнал Токтамыш.

Учинить задумав разбой,

В Самарканд пришел Токтамыш.

Я жеребенка ему подарил, —

Он ответил мне похвальбой,

Хлеб из моих получил он рук,

И, наглец, возгордился вдруг.

Лишь получил он ханство свое,

Сразу явил он чванство свое.

Если он твой корыстный враг,

Он и мне ненавистный враг!

День мой настал, победа близка,

Если такого, как ты, смельчака

Обрела теперь моя рать.

Я соберу свои войска,

Токтамыша пойду воевать,

С Токтамышем расправлюсь я,

И навеки прославлюсь я!»

 

Так сказал Аксак-Темир.

Полное издевки письмо

Токтамышу направил эмир.

Войско воедино собрав,

Полководцев поставил эмир:

Ир Каплана — на правом крыле,

Кыйгырчака — на левом крыле,

 

Идегея — над всеми главой.

Двинулось войско во весь опор,

Словно шумный вихрь круговой.

Из замечтавшихся тихих озер

Рыбу на берег извлекло.

Пило воду из родника,

Замутив его слегка.

Там, где среди степи росло

Дерево с синеватой листвой,

Где текли, волна за волной,

Среброструйные ковыли,

Там, наплывая в дали степной,

Двигалось войско — волна за волной.

 

Там, где устраивалась на ночлег

Впереди скакавшая рать,

Утром воду пила из рек

Позади скакавшая рать,

Шумя и звеня, как саранча,

Шипя, шевелясь, как черный змей,

Все живое давя, топча,

Всех сметая с дороги своей,

Иль заставляя пасть пред собой, —

Двигалось войско на грозный бой.

А полководец Идегей

Не бросает уставших людей,

Не терзает хромых лошадей.

 

Полноводна Инджу-река,

Мелководна Ванджу, узка,

Над Ак-Тубе склонился тростник.

Далее — река Яик.

Здесь и стал на отдых Темир, —

Тот, кто к обману и козням привык

Степью измученные бойцы

Воду пили из Яика —

Так, что стала мелкой река,

Отступила от берегов.

Шах Аксак-Темир приказал

На берегу устроить привал.

И когда Идегей верхом

У Яика взобрался на холм,

Увидал Идиля струю,

Родину увидел свою, —

Спешился, землю стал целовать,

Песню сердца стал напевать:

 

«Здравствуй, Идиль, Отчизна-Дом!

Мир да будет в Доме родном!

Здесь, в этом доме, мой отец

Счастлив стал, как жених и зять.

Выйдя замуж, здесь моя мать

Стала невесткой, стала женой.

Здравствуй, Идиль, мой Дом родной!

Здесь, где мое началось бытие.

Перерезали пуповину мне.

Здесь полоскали мое белье,

Здесь я плескался в речной волне.

Здесь доили наших кобыл,

Здесь кумыс я когда-то пил.

О, мой Дом, желанный мой Дом

Между Идилем и Яиком!

О, мой Дом, где птицы звенят,

Радостно ржание жеребят,

О, мой Дом, что хлебом богат,

Дом, где дни мои были светлы,

О, города Ибрагим и Ашлы

Меж городами Казан и Булгар!

Славный Дом моих предков-татар!

Что светлей на земле, чем луна,

Если безоблачен небосвод,

Что милей, чем родная страна?

Выродком окажется тот,

Кто, возвратясь, страны не найдет.

Еду, еду, в жарком бою

Отвоюю отчизну свою!

О подсолнух в дуб высотой,

Стадо, склоненное над водой,

Листья деревьев-щитов плотней,

Серьги серебряные ветвей,

Яблоко в сердце величиной.

О не ты ль это, Дом родной,

Где я голод свой утолял?

Здравствуй, будь счастлив, родимый край!

Здесь, где рос изумрудный тугай.

Мы привязывали кобыл

Здесь я со сверстниками дружил

Здесь поудобней садились мы.

Как жеребята, резвились мы.

Здесь, ровесники, мы сошлись

Здесь мы пили свежий кумыс.

Травы ласкали нашу гурьбу.

Здесь наполняли мы сабу

Идиль-реки сладкой водой...

О мой Дом, что стало с тобой?

Каждый лист на ветвях пожелтел

Изумрудный тугай почернел.

Токтамышем угнетена,

Чем ты стала, родная страна?

Чем стал и я, печали копя,

Я, отторгнутый от тебя?

Но пока для меня сладка

Дорогая Идиль-река,

С ней — Яик, Нукрат и Чулман

Орошают двенадцать стран,

Но пока у меня есть кров,

Дом, который с детства люблю, —

Я не сдамся, не отступлю:

Превратившего вольных в рабов

Токтамыша я зарублю.

Дом родной, отвоюю тебя,

Благоустрою, восстановлю,

Я избавлю тебя от зол,

Дом родной, я к тебе пришел!»

И когда отдыхали полки

На берегу Яика-реки,

Хан Токтамыш увидел сон.

Он проснулся, сном потрясен.

Стал раздумывать, стал гадать.

Что же может сон означать?

Был у властелина страны

Старец, разгадывающий сны.

Хан Токтамыш его призвал.

 

«Эй, предсказатель, — хан сказал, —

Снов толкователь, — хан сказал, —

Сон мне приснился во тьме ночной.

Белый заяц бежал предо мной,

Но упустил я беляка.

В светлом Идиле вода глубока,

В добром Идиле на утре дня

Белого утопил я коня.

От коня избавился я,

И домой отправился я,

Домочадцев собрал и родных,

Пир-горой устроил для них.

На золотой положив поднос,

Ляжку с грудинкой я принес,

Но получилось ни это, ни то:

Сокол-чеглок спустился вдруг,

Ляжку с грудинкой выбил из рук.

Вырос осокорь на дворе.

Рухнул осокорь на заре,

Девяносто листов разбросал.

Я к насесту орла привязал, —

Взмыл он в страхе до самых небес.

Дунул я в охотничий рог, —

Возвратить я птицу не мог,

Навсегда мой орел исчез.

Растолкуй, о мудрец, мой сон».

Ясновидец сказал в ответ.

«Без лебедей, —таков закон, —

Лебединого озера нет.

Думаешь, — не гремит перекат

В озере, где чайки кричат?

Думаешь: твоя голова

Будет спокойна, будет жива,

Если живет на земле Идегей?

Да тебя помилует Бог!

Если ты зайца не уберег,

Значт, — не приведи Аллах, —

Не удержишь державу в руках, —

Ту, что тебе оставил Чингиз.

Эй, Токтамыш, судьбе подчинись!

Если родного Идиля вода

Мутною стала, — это беда.

Если коня утопил в реке,

Если видны следы на песке, —

Значит, прольется татарская кровь!

К тяжкому горю себя приготовь:

Если ты пир устроил во сне,

То наяву, значит, быть войне.

Ляжка — это ханша твоя,

А грудинка — дочка твоя.

Если съел их сокол-чеглок,

Значит, уже Идегей недалек.

Не обесчестил бы Идегей

Двух твоих близнецов-дочерей!

Лишней души в себе не держу,

Если же начал я речь, то скажу.

Осокорь на землю упал,

Этот осокорь — ты сам.

Девяносто листов разбросал, —

то, поверь моим словам,

Девяносто ратей твоих,

Столько же полководцев твоих,

Столько же знамен боевых!

Улетел в испуге орел, —

Это, пред правдой согреша,

Улетела муха-душа.

Береги, береги ее, хан!»

 

Токтамыш, повелитель стран,

Выслушав то, что сказал старик,

Головою сперва поник

И сказал, побелев, как снег:

«Идегея ты человек,

Ты наставник его души,

Но живого ты не страши

Мертвого волка головой.

С прахом я род сравняю твой!»

 

Палачам разъяренный хан

Приказал провидца схватить,

Бросить старца в узкий зиндан.

Слух прошел средь тысяч людей,

Что походом идет Идегей,

Всполошился огромный край.

Мстительный сын Камала Джанбай

К хану пришел с советом дурным:

«Идегей был мужем таким:

Тем, кто был его старше на год,

Говорил: «Всему свой черед,

Мы восстанем, как время придет».

Тем же, кто был младше на год,

«Не торопитесь, — говорил, —

Накопите побольше сил».

Пир Галятдин, старец святой,

Идегея учителем был,

С детства — руководителем был.

Хан, вниманья меня удостой:

Не предпримет твой враг ничего

Без наставника своего.

Пир Галятдина уговорим:

Лишь приблизится с войском своим

Идегей к реке Яик,

Пусть подскажет святой старик

Чтоб Идегей повернул вспять

С грозной местью пришедшую рать.

Мы же войско свое соберем,

Учиним Идегею разгром».

 

Принял эти слова властелин.

Был отправлен Пир Галятдин

К Идегею в званье посла

Вместе с ним — ученый мулла.

Там, где быстрый Яик течет,

Там, где военного стана привал

Им оказал Идегей почет.

Мудрого старца поцеловал,

Выбрал барана пожирней,

Приготовить велел повкусней

Он девятиблюдный обед.

Был он для важных гостей слугой.

Вечер лег, наступил покой,

Забелел над рекой рассвет,

Розовея, заря взошла.

Тут поднялся Пир Галятдин,

А за ним — ученый мулла.

 

Пиру-наставнику Идегей

Молвил, встав на колено одно:

«Так мне стоять пред вами дано,

Мудрости внять ваших речей»

Слово Пир Галятдин изрек:

«Эй, мой сынок, эй, мой сынок,

Ты, кто с войной сюда пришел,

Слушай, что говорит посол,

Тот, кто с миром к тебе пришел:

У Токтамыша, — тебе ли не знать, —

«Девяностоглавая рать.

Во главе его мулл стоит

Славный потомок пророка Саид.

Если в чем-то хан виноват,

Если грех Токтамыша тяжел,

Я прощенья просить пришел.

Поверни свое войско назад.

От сраженья ты откажись,

К хану приди, мир возлюбя,

В Белый Дворец, сынок, возвратись,

Бием сделает хан тебя!»

 

Идегей в ответ произнес:

«Ты, посланник, что мир принес,

С воином хорошо говоришь.

Но когда этот хан Токтамыш

Дорогому отцу моему, —

Голову Кутлукые отрубил,

Где, мой наставник, тогда ты был?

ДжанТемир, почтенный отец

Сыновей отважных шести,

Как и ты, мой наставник-мудрец,

Кутлукыю пытался спасти,

Он-то и есть спаситель мой,

Истинный он учитель мой!

В день, когда я в люльке лежал,

Запеленутый слабый малыш,

И меня убить приказал

Этот самый хан Токтамыш,

И дитя свое ДжанТемир

В люльку вместо меня положил,

И Токтамыш дитя зарубил,

Кровь младенца из люльки текла, —

Где во время этого зла,

Где, мой наставник, тогда ты был?

 

В дни, когда из страны родной,

Ханом, овладевшим страной,

Изгнан был мой татский род,

Столько тягот познал и невзгод, —

Где, мой наставник, тогда ты был?

 

В день, когда приказал властелин,

Чтоб Нурадын, мой невинный сын,

На жеребенка тощего сел,

Шубу-рвань на себя надел

И в пустыне упал без сил, —

Где, мой наставник, тогда ты был?

 

В дни, когда беззащитных вдов,

Нищих, калек, сирот, рабов

Токтамыш притеснял, губил,

И когда их мольбы-голоса

Соединяли с землей небеса, —

Где, мой наставник, тогда ты был?

 

Ты, желающий мира посол,

В дни, когда мира я не нашел,

Мира-покоя в стране родной,

Где, мой наставник, тогда ты был?

Да, я воин, пришедший с войной:

День возмездья теперь наступил!

Хан Токтамыш в грехах погряз,

И за него в этот грозный час

Ты не молись, наставник мой,

К хану вернись, наставник мой?»

Речь Идегея пришла к концу,

Он отправил старца назад

И поднялся, гневом объят,

И сказал Темиру-хромцу:

«Там, где Идиль и Яик бурлят,

Там, где Чулман, там, где Нукрат,

Там, где Булгар, что златом богат,

Чьи монеты знает весь мир,

Там, где богат серебром Адыр,

Там, где черных песков предел,

Там, где Уел, там, где Куел, —

Подымается мой народ.

Двинусь и я теперь вперед.

Жизни врага кончается срок, —

Хана и я ударю разок!

Счастье свое хочу испытать,

Прикажи — поведу я рать!»

 

Так Темиру сказал Идегей.

Сына справа поставил он,

Сорок слева поставил он

Воинов, подчиненных ему,

Устремился в ночную тьму.

 

Песнь восьмая
О том, как Токтамыш-хан с позором прогнал Нурадына.

 

Токтамыш, властелин держав,

Об Идегее весть услыхав,

Так сказал в один из дней:

«Мой смертельный враг Идегей

Убежал от меня, говорят.

Девять знатных моих мужей,

Устрашась, вернулись назад.

В Самарканде сидит Темир-Шах.

Он мне враг, и я ему враг.

Пусть, отца безродного сын,

Самарканда он властелин,

Пусть он глава двенадцати стран, —

Он для меня не шах и не хан.

Пусть он мнит, что он велик, —

Свой с печатью алой ярлык

Никогда ему не отдам,

Я не подчиняюсь врагам.

Есть у меня Джанбай-мудрец —

Тот, кем гордится мой дворец

Есть у меня богатырь-смельчак —

Сын Мютана бий Кыпчак.

Есть у меня престол золотой,

Я владею несметной ордой

Если Шах-Темир на меня

Снова поведет свою рать, —

Есть моя мощь, чтоб его покарать»

 

Мне враги Идегей и Темир, —

Ни одного из них не боюсь.

Если вступили они в союз, —

Ровней не станут мне вдвоем:

Дом Чингиза - мой древний дом,

От Чингиза веду я свой род.

Если вдвоем пойдут в поход, —

Оба не станут единой страной,

Не сравняются оба со мной,

Оба моих коварных врага!

Идегей — Темира слуга:

Как перебежчика позабыть?

Здесь у него остался сын,

Отрок по имени Нурадын, —

С этим отроком как поступить?»

 

А между тем в краю родном

Нурадын мужал с каждым днем.

Отроки, чей предок Чингиз,

Лучшего друга узнали в нем.

Видя, что ростом он высок,

Что, как муж, он в плечах широк.

Джанике, от злости бледна,

И от зависти зелена,

Хану-мужу сказала так:

«Идегей пустился в бега,

Он теперь Темира слуга.

Здесь его находится сын,

Со знатными водится Нурадын,

Низкий, не почитает тебя,

Ровней ханам считает себя.

На непорочных твоих дочерей,

На Ханеке и Кюнеке,

Зарится он в гордыне своей.

Хвастовство его слышу я, —

Говорит: «Токтамышу я

Отомщу, потому что убил

Деда старого моего,

Свергну я с престола его,

За отца моего отомщу,

Месть мою в войну превращу».

 

Токтамыш, повелитель вельмож,

Нурадына позвать приказал,

И пришедшему он сказал:

«Отпрыск бия на бия похож,

Отпрыск хана на хана похож,

Кречетом будет, как и отец,

Кречета незрелый птенец.

Не подчинившись воле моей,

К Шаху-Темиру бежал Идегей.

Здесь у него остался сын, —

Будет ли он на отца похож,

На Идегея похож Нурадын?»

 

Так ответствовал Нурадын:

«Хан-господин, эй, хан-господин,

Эй, послушай ты меня!

Жеребенок похож на коня.

Малый холмик на гору похож.

Отпрыск бия на бия похож.

Кречетом станет птенец в гнезде

А пока наш хан — Токтамыш.

Будет его народ в беде,

Будет в рабстве жить человек

Будут похожи на чью судьбу

Судьбы вдов, сирот и калек?

Речь с правителей я начну:

Развалили они страну.

Страна нища, страна слаба, —

На чью похожа ее судьба?

 

На чужбине теперь мой отец, —

На чужом скакуне беглец.

Кобылицу чужую доит,

И чужой у него верблюд,

И чужой вокруг него люд,

От тебя мой отец ушел

Места в стране своей не нашел,

Оборвал родовую нить,

Был он вынужден так поступить, —

На чью похожа его судьба?

 

Хан-господин, зорче взгляни-

Горький пот потечет со лба —

Солью станет, дойдя до ступни.

Холод слова до сердца дойдет, —

Превратится тотчас же в лед.

Ветер на дерево дохнет, —

Он макушку его повернет.

Слово человека согнет, —

Голову его повернет.

Так повелось с давнишних пор-

Хвастуну-бедняку — позор,

Хвастуну-богачу - почет.

Бий кручину раба не поймет

Бия кручину хан не поймет.

Хан судьбу бедняка не поймет,

Недруг тайну врага не поймет.

Знатный безродного не поймет,

Сытый голодного не поймет,

Здоровый больного не поймет,

Речистый немого не поймет,

Друга друг не поймет никогда,

Если речь его другу чужда.

Ценность злата ценитель поймет,

Ценность мужа властитель поймет.

То, что знает мудрый старик,

То и познавший дороги постиг!»

 

И пока говорил Нурадын,

Токтамыш, страны властелин,

То садился, то вставал.

Он Джанбая к себе позвал.

Попросил: «Дай мне совет.

Был у меня Кутлукыя, —

Отрубил ему голову я.

Идегею не отрубил, —

Недальновидным тогда я был, —

Взял я на голову беду.

Вышло так: Идегеем был

Тот, кого я звал: Кубугыл.

Ныне погоню отправлю я,

Беглеца обезглавлю я, —

На голову получил врага.

Жизнь живущему дорога,

Мертвому страшен Страшный Суд.

Здесь у меня Идегея сын, —

Страшен мне молодой Нурадын.

Посмотри-ка на мой народ:

Сирота, калека, бедняк,

Раб, который бессилен и наг, —

Ненависть в каждом из них живет.

На Нурадына я покушусь, —

Этой ненависти страшусь.

Ярый мой враг— Темир-Шах;

Не этот мой враг внушает мне страх.

С ним Идегей вступил в союз; —

Этого Идегея боюсь!

Если я сына его не убью,

Страх обессилит душу мою».

 

Молвил советник Джанбай в ответ:

«Славный хан, прими мой совет.

Коль Нурадына ты умертвишь,

С местью придет к тебе Идегей.

Коль Нурадына ты пощадишь,

Смута начнется в стране твоей.

Нурадына не обезглавь,

Но и в стране его не оставь,

У себя его не держи,

«Поезжай к отцу, — прикажи, —

Доберись к нему жив-здоров».

Сразу же после этих слов

На стригунка его посади,

В степь-пустыню его проводи:

Не умрет, — будет жизнь дана,

А умрет, —не твоя вина».

 

Так советник Джанбай сказал,

И двенадцать биев своих

Грозный хан Токтамыш призвал:

«Ставший моих писцов главой,

Дел моих знатоком, Байназар!

Родич и сокольничий мой,

С золотым кушаком Кушназар!

Отрока Нурадына сейчас

С головы оденьте до ног.

Ты, беспечный крепыш Алман-бий.

Ты, держащий бердыш Дюрмен-бий,

Дайте копье, кольчугу, клинок

Отроку Нурадыну сейчас.

С книгой моей описной Карим-бий,

Ведающий казной Умар-бий,

Отроку Нурадыну сейчас

Дайте сбрую, —таков приказ.

Верный мой юрт-бий Янгура,

Честный мой иль-бий Илтирас,

Отроку Нурадыну сейчас

Дайте аргамака-коня,

Но такого, однако, коня,

Чтоб можно было на нем бежать,

Чтоб можно было его догнать».

 

Услыхав Токтамыша слова,

Байназар, дивана глава,

Ханский сокольничий Кушназар

Принесли Нурадыну в дар

Шубу с рваным воротником,

Без наушников рваный треух.

Нурадыну со злобным смешком

Беспечный крепыш Алман-бий,

Держащий бердыш Дюрмен-бий

Саблю принесли без ножон,

Был топор, топорища лишен.

С книгою описной Карим-бий,

Ведающий казной Умар-бий

Из пеньки подпругу, а плеть —

Из веревок, что начали тлеть,

Да из лыка седло без стремян, —

Как приказал Токтамыш-хан,

Нурадыну в дар принесли.

Бий Янгура, бий Илтирас

Так исполнили ханский приказ.

Оба направились к табуну,

Жалкую лошаденку одну

Увидали, вспугнув коней.

Как стебелек, шея у ней,

Вздулся живот, на тыкву похож,

Грива облеплена репьем,

Жесткие космы стоят торчком,

Ноги — врозь, копыта — врозь.

Двое биев двинулись вкось,

Окруженные табуном,

Недоуздок из лыка вдвоем

Накинули на лончака,

Янгура, держа в поводу,

Илтирас, толкая слегка,

К Токтамышу его привели.

 

Так сказал страны властелин:

«Гай, Нурадын, гай, Нурадын,

Да пребудет с тобою Творец!

Не хотел Идегей, твой отец,

Подчиниться воле моей,

Головы своей не склонил,

Убежал от меня Идегей,

Но я жизнь ему сохранил.

Шубу дал, чтоб ее надел,

Дал коня, чтоб в другой предел

Ускакал, расстался с ордой.

Сам ты молод, твой конь — худой,

Если ты по безводным степям,

Нурадын, доберешься к отцу,

То от нас передай салям».

 

Как садился отрок в седло,

Ханских слуг орава, крича,

«Гай!» и слева, и справа крича,

Жеребенка толкала зло.

Нурадын покинул Сарай,

По степному поехал песку.

Он ударил по тебеньку,

Мягкой плетью огрел седок

Жеребенка лоснящийся бок,

Не жалел жеребенок сил,

И такое ретивый покрыл

Расстояние за три дня,

Что Нурадын оценил коня, —

Понял: жеребенок свой род

От могучих чубарых ведет!

О том, как Идегей прибыл к Аксак-Темиру и привез ему его дочь Акбиляк.

 

Прибыли в Темиров дом

На быстроногих скакунах.

Принял их великий шах

Отдав учтивый салям сперва

Произнесли такие слова:

 

«Вот радостная весть, Шах-Темир!

О, сладостная весть, Шах-Темир!

Если Кара-Тиин-Юсунчи,

Землевладыка, злодей

Муж, поработивший людей

Батыр батыров, великан.

Страстью и злостью обуян,

Твою несчастную Акбиляк,

Твою прекрасную Акбиляк

С милым ее отцом разлучил,

С Белым твоим Дворцом разлучил,

Ее в жестокий плен увез,

Заставив алое лицо

Вянуть от горючих слез, —

То безлошадному ставший конем,

Заблудившемуся — путем,

Для жаждущего — питьем,

Для страждущего — врачом,

Тот, кто братом безродному стал,

Тот, кто пищей голодному стал,

Кто посохом — пешеходу стал,

Опорою — народу стал

Тот, кого зовут: Идегей, —

В горе тебе сумел помочь:

Убил Кара-Тиина он,

Освободил от плена он

Акбиляк — твою чистую дочь,

Освободил от рабства нас,

Акбиляк он тебе везет.

Между вами пути сейчас

Три месяца и десять дней».

 

Когда зазвенела весть в ушах,

Сказал Темир, эмир и шах:

«Дальний сей путь покройте вы,

Встречу в пути устройте вы.

Берегите — наказ даю —

Идегея и дочь мою,

Чтоб не дышал им в лица зной,

Чтоб не мешал их вихрь степной!»

Много сказал им добрых слов,

Тридцать тысяч отправил послов.

Ой речная, живая струя!

За той рекою Сыр-Дарья,

За Сыр-Дарьею - Самарканд

Сто минуло долгих дней

Прибыл сюда Идегей.

Справа тридцать биев стоят.

Слева ждут его пятьдесят

Вышел Шах-Темир из ворот:

Он спешит увидеть приход

Такого мужа, как Идегей

 

Оказался таков Идегей-

Потомок Тулпара под ним

Пятнисто-чубарый под ним

Гордо ступает по траве

Царственная шапка-луна,

Воркута крылья на голове.

В белое золото убрана,

Шуба расшитая на нем

Следуют за его конем

Семнадцать грозных мужей

Грудь батыра шире арбы.

Плечи созданы для борьбы.

Львиная сила в его руках

Барсова крепость в его ногах.

 

У коня взыграла душа.

По майдану, не спеша,

Подъехал к Темиру Идегей,

Поклонясь, произнес привет

Рядом с ним, на рыжем коне.

Лучась, как солнечный свет,

Сияя, подобно луне, —

Акбиляк, чиста и светла.

Идегей с коня соскочил.

Девушку снял он с седла,

К Шаху-Темиру подойдя,

Шаху-Темиру дочь вручил,

За кончики пальцев ее ведя.

 

Эмир Бырлас Шах-Темир

Девушкам дочь лелеять велел.

Ситами золото сеять велел,

Лопатами — серебро.

Празднества затеять велел.

Он пригласить Идегея велел

В шатер, разукрашенный пестро.

Два костра зажечь приказал.

Идегею почет оказал:

Между кострами велел пройти.

Повелел он чанг-чалгам звенеть.

Повелел дум-думбакам греметь,

На сурнай-курнае играть,

В кожаный барабан ударять,

Неисчислимых рабов собрать

Из всех своих городов и столиц,

Резать приказал кобылиц,

Помоложе, погорячей.

 

Ровно сорок дней и ночей

Длились игрища, длился пир.

Утром сорок первого дня

Идегея спросил эмир:

Шах-Темир: «Кто ты такой?»

 

Ответствовал Идегей:

«Инджу-Дарья — твоя река,

Эта река широка.

Банджу-Дарья — твоя река,

Она не глубока.

Знай, что подлунный свет велик.

Реки мои — Мать-Идиль и Яик.

Булгар — моя страна.

Там чеканят азгари, —

Полна монетами казна.

Хан-Сарай — мой родимый дом.

Множество золотых монет

В доме чеканят моем.

Татский неистребимый род;

Нугая лучезарный дом —

Вот откуда мой приход,

Вот каким я прибыл путем!

 

Славный бий Кутлукыя —

Вот кто моим родителем был.

Хан Токтамыш его убил.

Если несчастный Кутлукыя

Со своей головой разлучен;

Если с великим Идилем я,

С полноводной рекой разлучен.

с благородной страной разлучен;

Если с блеском моих очей,

С Нурадыном я разлучен,

С мужем-сыном я разлучен, —

Если ты не примешь меня,

Где ступит нога моего коня?

В арбакеша я превращусь,

По дорогам с водой потащусь,

Заработаю на еду,

Пропитанье себе найду».

 

Ответствовал Шах-Темир:

«Да будет благословен твой приход»

Был в Уняне могучий хан, —

Никогда твой татский род

Не склонял пред ним головы,

Робких не знавал он сердец.

Елкыбай, твой большой отец,

Не подчинялся никому, —

Лишь Тимучину одному!

Будь и ты подобен ему,

Перед ханом ты не склонись,

Токтамышу не подчинись,

Что же будет, если ты

Станешь тарханом моим,

Другом желанным моим,

Близким из близких людей?

Хан убил отца твоего.

Из-за меня — кончина его.

Теперь я вижу сына его.

Это — ты, Идегей!

Если грубый хан Токтамыш,

Такого, как ты, не признает,

Если он сам тебя отдает, —

Оставайся возле меня,

Да будет благословен этот день!

Шубу с плеча моего надень.

Ворот — золото и два

Из ткани шелковой рукава!»

«Бием ты будешь!» —Темир сказал.

«Славу добудешь!» —Темир сказал.

«Подавляй мятежи!» — сказал.

«Охраняй рубежи!» — сказал.

«Оплотом своим тебя изберем.

Если ударишь тебя топором —

Голова не отскочит с плеч.

Шеи — с размаху — коснется меч —

Шеи не повредит.

Ты сумел победить Юсунчи,

Тебя — никто не победит.

Акбиляк, мою дочь, ты спас, —

Тебе отдам ее сейчас.

Прими, Идегей, прими!

Сделал Темир, как сказал.

Муж Идегей, что сказал он, — взял

Дочери шахской супругом стал.

Шах-Темир ему другом стал,

Сделал бием, главой людей.

Но все же: кто таков Идегей?

Этого Шах-Темир не узнал!

IV. О том, как Токтамыш-хан, выслушав песенное прорицание Субры, испытывал Идегея
Когда величавый певец,

Согнувшись, вошёл во дворец,

Великий хан Токтамыш

С почётом принял его.

Устроил он торжество.

Приглашение разослал

Старикам мудрейшим он.

Вызвать велел и старейшин он, —

Тех, что были мудры,

Повелел на Кук-Тубе

Белые поставить шатры.

Был окружён мурзами он.

 

Суровыми глазами он

Собрание оглядел.

Сказал: «Для высоких дел

Вас, мудрейших в стране,

Я сейчас пригласил,

Чтобы вы поведали мне:

Хорош или плох Кубугыл?»

 

Быстро внесли в кадке мёд,

Бражный, хмельной, сладкий мёд.

Кравчим назначен был Идегей.

Он поднёс чашу певцу.

Опрокинул чашу Субра,

Пламя разлилось по лицу.

Голосом, сделанным из серебра,

Молвил величавый Субра:

 

«Если помчится конь, торопясь,

Выйдет пот из бегунца.

Выйдет из белого хлопка — бязь.

Выйдет слово от мудреца.

Я же гляжу на суетный свет

Сто девяносто пять лет.

Расшатались, исчезнуть спеша,

Кости, зубы мои и душа.

Чтоб не упала, в белый шёлк

Завязана моя щека.

Из такого, как я, старика,

Какой же может выйти толк,

Ай, какой же может выйти толк?

 

Я спел бы, да стал язык мой сух.

Я спел бы, но петь отвык мой дух.

Влаги в сухой траве не найти.

Жира не сыщешь в сухой кости.

У выживших из ума стариков

Не бывает слуха достойных слов.

Хан их в уши свои не возьмёт,

А хан возьмёт — не возьмёт народ.

А если хан с дороги свернёт,

По которой пошёл народ,

Хан пропадёт, попадёт в тупик…

Я уже слышу сердитый шум:

— Ай, какой многословный старик!

Всё говорит, что взбредёт на ум!

 

Милость явите вашу мне!

Поднесите-ка чашу мне,

Да не расплёскивая мёд…

Лейся, поблёскивая, мёд,

Обожги ты грудь мою,

Откашляюсь и запою:

 

Послушай, хан Токтамыш, меня!

Если конём наградишь меня,

Дай ты мне молодого коня,

Чтобы не потело седло.

Если птицу дашь для взмёта мне, —

Ястреба дай для охоты мне,

Чтоб торока набивал тяжело.

Шубу мне дашь — да будет черна,

Чтобы не полиняла она,

Пока не износится мех.

Девушку дашь для поздней любви —

Из красавиц её призови,

Чтобы сладок был её смех,

Чтоб, когда она станет вдовой,

Взял её в жены муж другой.

Если мне дашь скотину в хомут, —

 

Да будет — холощёный верблюд,

Чтоб тысячи вьюков перевёз.

Дашь кобылицу для молока —

Пусть молоко не сякнет, пока

Нашу траву не тронет мороз.

Милость проявите ко мне.

Чашу поднесите-ка мне,

Да не расплёскивая мёд.

Лейся, поблёскивая, мёд!

На Идиль-реке, говорят,

Было властителей пятьдесят.

Был и на Яике хан —

Меньшой среди больших,

Большой среди меньших.

Много лет гляжу я на свет.

Ханом был старый твой дед.

Поборов он брал меньше, чем ты,

Наград раздавал больше, чем ты.

Говорят, говорят: «Слова скажи».

Говорят, говорят: «Стихи сложи».

Но что вам скажу, что вам сложу,

Но что же вам в усладу пойдёт

И что же мне в награду пойдёт?»

 

Хан Токтамыш тогда сказал:

«Дам я шубу соболью тебе.

Ястреба с колокольчиком дам.

Чтобы скакать по раздолью тебе,

Я тебя награжу конём.

Будешь без плети ездить на нём.

Запечатлён его бег на земле.

Я тебе красавицу дам, —

Не видал такой вовек на земле, —

 

Моей Ханеке нежней,

Моей Кюнеке милей.

Справа можешь сажать её[26],

Павой наряжать её

И на славу ласкать её,

Если, певец, ты скажешь сперва

О сегодняшнем кравчем слова.

Муж Кубугыл перед тобой.

Что он за муж? Кто он такой?»

 

С этим хан Токтамыш певца

В шубу бобровую облачил,

Чашу с мёдом ему вручил.

Чашу взяв, не пригубил певец,

Оглядел он ханский дворец.

Двух батыров глаза нашли.

Подал знак, чтоб к нему подошли

Идегей и Кин-Джанбай.

Спросил Кин Джанбая певец,

Сказал, вопрошая, певец:

 

«Жил-был когда-то хан Тунику.

Много свершил на своём веку.

Кто был ему друг — того любил.

Кто был ему враг — того губил.

Старший из младших владык,

Младший из старших владык

Необозримой земли

Покорство ему принесли.

Когда не смолкали о нём слова,

Когда он сделал набег на Китай,

 

Старший везир его, Кулатай,

Татского рода глава,

Бесприютного мальчика нашёл,

По степи на коне летя.

Усыновил он это дитя.

Когда приёмыш мужем стал,

Когда владеть оружьем стал,

Поднял он весь татский род,

На Тунику пошёл в поход

И прогнал его, когда победил,

Кулатая на престол посадил.

Ханом сделался Кулатай —

И голову отрубил ему,

Ребёнку, что вырос в его дому,

И Тунику её преподнёс,

Хану вернул престол везирь[27].

Слушай меня, старший батыр!

Я задаю тебе вопрос:

Кто правильнее поступил —

Приёмыш или Кулатай?»

 

Так отвечал Кин-Джанбай:

«Старший в державе Субра-отец!

В дряхлой оправе Субра-мудрец!

Сто девяносто пять лет

Ты глядишь на суетный свет.

Что я тебе скажу в ответ?

Перед тобой — бессилен я,

Перед тобой — филин я!

Я скажу, что муж Кулатай

Правильно поступил:

 

Приёмыша он убил,

Законному хану власть вернул».

Тогда на Идегея взглянул

И сказал величавый певец:

«Я не знаю, кто твой отец,

Но ты, не достигший тридцати,

Прославленных сумел превзойти.

Отвечай же мне, Кубугыл:

Кто из них правильней поступил?»

Тут Идегей сказал:

«Старший в державе Субра-отец!

В дряхлой оправе Субра-мудрец!

Много видя, блеснул ты, старик.

Многое зная, сказал твой язык.

Зачем же от мира скрываешь ты

Имя приёмыша-сироты?

Этого не простит тебе мир!

Тимертау звался батыр.

Младший из старших владык,

Старший из младших владык

Унянь — восьмиханной земли

Тунику покорство несли.

Возвысился Тунику до небес,

Китай покорил он, страну чудес,

Стал косо смотреть на свой народ,

Который вознёс его до высот.

Рабством стал бессильных удел,

Сильный рабами завладел,

Край родной стал беден и слаб:

Народ нищает, когда он — раб.

Тунику не держал в уме,

Что народ страдает в ярме.

 

Но Тимертау-сирота

В каждые входил ворота,

В каждый город, в каждый шатёр

Он сиротские взоры простёр.

Услышал народное горе он.

Бессильных поднял вскоре он.

Он для рабов — дорогой стал.

Для хана — карой строгой стал.

Выгнал он хана Тунику.

Честь и слава за то смельчаку,

Правильно он поступил!

А Кулатай изменил свой цвет,

Он коварным ящером был,

Обезглавил народа слугу!..

Таков, Субра-отец, мой ответ,

А больше сказать не могу».

 

На Идегея Субра седой

Испытующе взглянул,

Серебряной головой

Одобрительно кивнул

И сказал такие слова.

«И молодая голова

Бывает богата умом.

Можно и в молодой кости

Жирный мозг обрести!»

 

Древен и величав, и красив,

Поднял чашу с мёдом Субра,

Идегея и Джанбая спросив:

«Эй, из ханской кадки мёд,

Бражный, жёлтый, сладкий мёд!

Батыры, кто будет пить?»

Задумался Кин-Джанбай,

Не зная, как поступить.

Идегей мигом дело решил:

Всю чашу до дна осушил!

 

 «Хан Токтамыш увидел сон.

Он проснулся, сном потрясён…»

 

  

Весело воскликнул Субра, —

Старый прорицатель-мудрец:

«Вот он, истинный молодец,

Вот он, оказывается, батыр!

Ты, оказывается, — батыр!

Скажи, подумай, я подожду:

Захочешь выказать хану вражду,

Как ты выкажешь её?

Сослужить захочешь службу ему,

Проявить захочешь дружбу к нему, —

Как ты проявишь её?»

Идегей, подумав, сказал:

«Дружбу выявить захочу —

На чубарого я вскочу,

На враждебную рать полечу

И враждебную рать растопчу,

И добычу я захвачу,

Дань богатую получу,

Хану её поспешу отдать,

Буду хану во всём угождать.

Если вражду проявить захочу,

Я на чубарого бодро вскочу.

Ястребом на дворец налечу,

Ястребом хана в когти схвачу,

За народ ему заплачу:

Голову ему откручу,

Голову его превращу

В разодранную овцу.

Шапку сделаю из неё, —

Шапка будет мне к лицу.

Отниму у хана казну,

И народу её верну.

Если же слова я не сдержу,

Пусть буду я в прах поверженный сын.

Пусть я прозвание заслужу:

«Отца своего отверженный сын!»

 

Обоих батыров испытав,

Величавый Субра сказал:

«Эй, владыка-хан, владыка владык!

Ты мне почёт оказал,

Стихи сложить приказал, —

Но мой не ворочается язык.

Но пусть не ворочается язык,

Попробую, песню спою,

Особую песню свою,

И будет запев мой прост.

Два сокола у тебя,

Но птицы — из разных гнёзд.

Два воина у тебя,

Два мужа — из разных гнёзд.

Старший воин — перед тобой.

Старший воин с отвислой губой,

Старший воин с выпуклым лбом

Неустрашимым выглядит львом.

Мастер он говорить красно,

Счастье слова ему дано,

Даже старцами уважаем он,

Прозывается Кин Джанбаем он!

 

Младший воин пред ханом стоит.

Вот он, с волчьим станом стоит!

Ноги крепкие у него,

Руки цепкие у него,

Он — татарин, видать по всему,

Ай, татарин, видать по всему!

Речи звонкие у него,

Губы тонкие у него, —

Красноречив, видать по всему!

Сияют, как месяц, волоса,

Пальцы — как медь, как звёзды — глаза,

Статен, красив, видать по всему!

Длинная шея, широкая грудь,

Сделаны руки, чтоб лук натянуть, —

Меток в стрельбе, видать по всему,

Грозен в борьбе, видать по всему!»

 

Так сказал престарелый Субра,

Голосом, сделанным из серебра,

Стихов слагатель запел,

Седой прорицатель запел:

«Я — твой старик, я — твой старик,

Дряхлый годами старик.

Слабый глазами старик.

Много на светел видел я.

Чего только не видел я!

В древности правил хан Башлык,

Я — знавший его старик.

Потом пришёл Абыл-хан,

Потом пришёл Кара-хан,

Потом пришёл Ала-хан,

Я — живший при них старик.

 

Ты на один шесток

Сразу двоих усадил.

Дальний предок твой — Тумавыл,

Я — знавший его старик.

Не выпускавший из рук

Двенадцатипядевый лук,

Чингиз величья достиг,

Я — знавший его старик.

Многие за ним пришли,

В свой черёд за ним ушли,

Не заставляя нас горевать.

Стоит ли всех называть?

Я — всех видавший старик.

Был Яучи одним из владык,

Я — видавший его старик.

Хан Байду, Саин-хан,

Берке, что мчался, как ураган,

Тот, кто мечом побеждать привык,

Я — всех видавший старик!

Жил Узбек в прошедшие времена.

Золотыми были его стремена.

Я — видавший его старик.

Владел Асылбек золотой уздой,

У Тинибека — чепрак золотой,

Я — обоих видавший старик.

Золотым оружьем владел Джанибек,

А после него сидел Бирдибек,

Я — обоих знавший старик!

Жил я, предкам твоим служа,

Их имена — Туктуга, Туйгуджа,

Я — обоих знавший старик!

Тридцать и девять ханов я знал,

Беков я знал, султанов я знал,

Я подданным быть привык.

 

Эй, Токтамыш, Токтамыш!

Разве не ты вчера

Бегал, босоногий малыш,

Опалённой степной травой

С непокрытою головой?

А теперь ты ханом сидишь,

На меня сурово глядишь.

 

Напрасно злобы не трать.

Убьёшь? Но что мне терять?

Загробный дом я найду,

Из дома в дом перейду.

Если ж мой смертный час не пробил,

Если забыл обо мне Азраил[28],

Не вгонит в трепет меня, —

Крючком не зацепит меня, —

Разве ты мне сказать запретишь:

«Некогда жил хан Токтамыш.

Я — переживший его старик,

Ай, переживший его старик!»

 

Если б ты знал, как древен мир!

Жил на Уняни Кук-батыр.

Самый сильный из десяти,

Равных ему нигде не найти.

Радуга есть меж небесных дуг,

Равен радуге был его лук.

Прозван Небесным Богатырём,

В синий целился окоём,

В небо стрелял батыр иногда —

Падала на стреле звезда.

Воистину Кук-батыр велик:

Я — знавший его старик.

 

О пяти батырах скажу,

Живших на Инджу и Банджу[29].

Тау-батыр был их главой,

Палицей владел он такой:

Весом в пять батманов была,

Ужасом для ханов была!

Сабля его — в сто пядей длиной,

Гору он саблей разрушал.

Целое войско уничтожал,

Прозванный Горным Богатырём.

Я — старик, живший при нём!

 

Ты послушай такую быль:

Там, где Яик, там, где Идиль, —

Было батыра четыре там.

О лучшем твердили батыре там:

Ярко в лазури щитом блистал,

Ядра гяуров[30] песком считал,

Пушкам в глаза не боялся взглянуть,

Не пробивало ядро ему грудь!

«Непробиваемый ядром», —

Такого имени он достиг.

Я — видавший его старик!

 

Многих я властелинов знал,

Многих я исполинов знал.

Сто девяносто пять лет

Я гляжу на суетный свет,

Многих батыров я пережил,

Многих я пережил владык,

Но такого, как муж Кубугыл,

Я — никогда не видавший старик!

 

Если взгляну я на брови его, —

Выведены каламом[31] они!

Если взгляну я на очи его, —

Ясному небу они сродни!

Если на лик его я взгляну, —

Из гнева явился он!

Если на стан его я взгляну —

Из света родился он!

 

С лошадиным загривком смельчак,

Посмотри, как широк он в плечах,

Посмотри, как ростом высок!

Выберет иву батыр удалой,

Ту, что воткнута в песок,

Выберет верёвку с петлёй, —

Твоих быстроногих коней угон,

Скоро совершит Кубугыл.

Среди твоих многих земель-племён

Знамя водрузит Кубугыл.

Из коней саврасых твоих

Выберет мощного скакуна,

Выберет двух запасных гнедых.

У нугаев сохранена

Удивительная страна.

Волка безродного зов,

Барса голодного рёв, —

Голос будет таков,

Который стране подаст Кубугыл?

По широкой равнине степной

В сорокадневный путь шириной

Арык проведёт Кубугыл!

Берега Идиля красны, —

Сделает кувшины он,

Сделает из глины он!

К ним приблизит, отвагой дыша,

Кара Тун — исток Иртыша.

У тебя Кубугыл отберёт

Бражный, хмельной жёлтый мёд

И с воинами разопьёт.

Чтоб насытить огромную рать,

Стада повелит у тебя забрать,

Зарежет всех твоих овец,

Котлы повесит этот храбрец,

И костёр разведёт Кубугыл!

 

Из чистого золота твой дворец.

Двери — из чистого серебра.

Настанет такая пора.

Настанет, поверь, такой день.

Ударит в дверь железный кистень.

Кубугыла широкая тень

Ляжет на стены дворца.

Свой гнев на тебя обрушит он.

Дворец золотой разрушит он.

В пепел он дверь его превратит,

В топливо дерево превратит,

Золота жёлтый избыток твой,

Золота каждый слиток твой

Отберёт, отберёт Кубугыл.

По ложке ты собирал серебро,

Копил по крохотной ложке добро,

Ковшами его разольёт Кубугыл!

 

У тебя орду отнимет он, хан,

На твой престол накинет аркан.

Тёмные твои волоса

Поседеть заставит он.

Мутные твои глаза

Покраснеть заставит он.

Жили здесь твои отец и дед,

Но тебя, хан Токтамыш,

Он прогонит на старости лет.

Разрежет он твою ступню,

Волосами её набьёт.

Подобную светлому дню

Супругу твою Джанике;

Сладкогласную Ханеке,

Подобную соловью;

И прекрасную Кюнеке,

Подобную деве в раю, —

В добычу свою превратит,

Веселье их прекратит,

Зачахнет их красота.

Плётка шею твою рассечёт.

Кровью грудь твоя истечёт.

Венценосной твоей голове

Этот муж окажет почёт:

С плеч её отсечёт.

Ужели я не знаю людей?

А ежели я знаю людей,

Этот батыр, Кубугыл, —

Сын Кутлукыи — Идегей!

V. О том, как Идегей убежал к Аксак-Тимиру
Так Субра стихами сказал…

Повторяя последний стих,

То затихал, то вздыхал

Сбор старейшин седых.

В смятенье пришёл Токтамыш,

Он слова не мог сказать,

Вставал, садился опять…

Люди, что были хороши,

Приняли в тайники души

Слова, что старец произнёс,

Плакали, не скрывая слёз.

Те, что дурной имели нрав,

Старца слова душой не приняв,

Говорили, над старцем смеясь:

«Одряхлел, поглупел старик…

Чушь болтает его язык!»

 

Тут воскликнул Кин-Джанбай:

«Оказывается, таков

Таинственный Идегей!

Среди множества наших сынов —

Единственный Идегей!

Да будет он вечно здоров —

Воинственный Идегей!

Испытал Идегея хан:

Высок Идегея сан!

Сановники, бии, мурзы!

Мёд прозрачней слезы

Идегею нальём поскорей.

Когда среди нас Идегей

Оказался мужем таким, —

Окажем ему почёт,

Пусть в чаши мёд потечёт:

Досыта напоим!»

 

Тут зашумел ханский сбор.

Молчавшая до сих пор

На хана взглянула Джанике,

И хану шепнула Джанике:

 

«Если Идегей не погиб,

Если сын Кутлукыи живёт,

Пусть ему гибелью будет мёд.

За отцом последует он!

Одну чашу с мёдом подай,

Одну чашу с ядом подай,

И пускай отведает он!

Бии твои держат ножи.

Крепче ножи держать прикажи.

Чтобы не выпали из рук,

Чтобы не притупились вдруг!»

 

Но стоял средь ближайших слуг

Тангысын, напрягая слух.

Он подслушал ханши слова.

Глаз прищурив едва-едва,

Тангысын Ангысыну мигнул.

Ангысын головою кивнул,

И кончив на том разговор,

Незаметно вышел во двор.

Чтобы дело пошло верней,

Перерезал он стремена

На приколе стоявших коней.

И чубарого скакуна,

На котором скакал Идегей,

На дорогу вывел потом,

И дворец обогнув на нём,

У наружных сошёл дверей.

Идегею дал он понять:

«Если вздумаешь пировать —

Первым иди, первым уйди.

Ночь у тебя впереди.

На дорогу я вывел коня.

Твой отец бы понял меня!

Ночь пройдёт, чтобы день открыл

Из ястребиных, чёрных крыл

Тебе приготовленный пух.

Таков мой голос, таков мой слух.

Ещё я скажу слова:

У биев остры рукава,

А ты — единственный сын.

 

Имя моё — Ангысын.

Остальное сам разумей»[32].

Понял его Идегей.

Посмотрел на знатных мужей.

Увидал в концах рукавов

Блеск обнажённых ножей.

Кин-Джанбай выходит вперёд.

Отравленный жёлтый мёд

Преподносит и говорит:

«Ханский отведай саркыт»[33].

И когда он чашу поднёс,

Отрава, что в ней была,

Идегею ударила в нос.

Воскликнул муж Идегей:

«Ай, ай, мне больно до слёз,

Ты окровавил мой нос?»

 

Зажимая пальцами нос,

Шагнул он через порог,

А там он увидеть мог

Пятнисто-чубарого коня,

Из рода Тулпарова коня,

По имени Тим Чуар.

Не тратил времени Идегей.

Коснулся стремени Идегей,

Нагнувшись, поднял колчан с земли,

И вот уже конь скрылся вдали.

Обернулись, — а всадника нет,

Скакуна теряется след.

Случившееся понял Субра,

Прорицанье своё изрёк,

В песенное слово облёк:

«Вы теперь не ждите добра.

Если шагнул он через порог,

За Идиль убежит он, кажется?

Если от вас убежать он смог,

До Шах-Тимира, чтобы помог,

Скакуна устремит он, кажется!

Если переплывёт через Идиль,

Если вдали поднимет он пыль,

В Самарканд поспешит он, кажется!

Если до Шаха-Тимира дойдёт,

Шаха-Тимира сюда приведёт,

Хан-Сарай разгромит он, кажется!»

 

 «Ир-Каплан к нему подскочил

И за медный ворот схватил…»

 

  

И Токтамыш понял тогда,

Какая грозит ему беда,

И позвал он девять мужей,

Приказал им сесть на коней,

Поскакать во весь опор.

Вышли девять биев во двор.

Что же предстало их глазам?

Сёдла валяются тут и там,

Перерезаны стремена.

Как взобраться на скакуна?

Не видят батыры пути:

С какой стороны подойти?

Не знает один, где стать ногой,

III. О том, как Токтамыш повелел своим биям испытать, кто такой в действительности Кубугыл

Джанике в одну из ночей

Токтамышу сказала так:

«Супруг мой, свет моих очей,

Погляди-ка, мой хан, погляди!

Табунщик вчерашний твой,

Вчерашний овчар, а теперь

Советник всегдашний твой,

Словно он бий иль мурза,

Что делает Кубугыл,

Погляди-ка во все глаза!

Родился сын у него,

Праздник устроил он,

Как ты, властелин орды,

Когда у тебя, мой хан,

Родился Кадыр-Бирди,

Когда я родила от тебя

Двух девочек-близнецов.

С ханским отпрыском Кубугыл

Своего ребёнка сравнил!

 

Оглянись, мой хан, оглянись!

Завещал тебе знамя Чингиз,

Это знамя в руке у него!

Он сидит, не страшась никого,

Будто он — державы глава.

И щетинится голова!

 

Погляди-ка, мой хан, мой супруг,

Как он судит в твоей стране,

Как стоят твои сорок слуг,

Натянувшись, подобно струне,

Как он входит сюда, погляди, —

До начала суда погляди!»

 

Хан-Сарай, исполненный благ,

Открывается поутру,

А над ним черноцветный стяг

Развевается на ветру.

На престол властелин взошёл.

Попугай, украшая престол,

Заговаривает вслух.

Появляются сорок слуг,

Наклоняются до земли,

Выпрямляясь, подобно струне.

 

Сорок первым, от них в стороне,

Появляется Идегей.

Исполина встречая того,

Поднимается с места хан,

Сам не замечая того,

Ай, поднимается с места хан!

Видала это и раньше Джанике.

Сказала супруга-ханша Джанике:

«Овчар вчерашний твой,

Пастух вчерашний твой,

Ставший бием теперь

Советник всегдашний твой,

Твой судья Кубугыл, поверь,

Оказался твёрже, чем клён!

Воля, которой он наделён,

Твёрже воли твоей!

Известней он в мире, чем ты!

Станом он шире, чем ты!

Мыслью — быстрее, чем ты!

Сердцем — храбрее, чем ты!

Память, видно, твоя слаба.

Забыв о рабьей породе его,

Вскочив, себя превратив в раба,

Ты с места встаёшь при входе его,

Ай, с места встаёшь при входе его!»

 

Сказал, обидевшись, Токтамыш:

«Не разжигай ты сердце моё

Речью горючей, жена!

Не растравляй ты сердце моё,

Не лги, не мучай, жена!

 

Пастух вчерашний мой,

Овчар вчерашний мой,

Кубугыл, который теперь —

Советник всегдашний мой, —

Не будет он твёрже, чем клён!

А будет он твёрже, чем клён, —

Воля, которой он наделён,

Не будет твёрже воли моей.

Щетинится его голова,

Но я, а не он — державы глава!

Не будет он станом, как я, широк!

А будет он станом, как я, широк, —

Не будет он саном, как я, высок,

Я — венценосный властелин!

Не будет раб равен мне,

Мне, чьим предком был Тимучин!

Мыслью я быстрей, чем он,

Сердцем я храбрей, чем он,

Шире, чем он, станом я,

Ибо рождён ханом я!

При входе его не поднимусь,

Не то опозорюсь повсюду я, —

Токтамышем не буду я!»

 

Хан-Сарай, исполненный благ,

Открывается поутру.

А над ним черноцветный стяг

Развевается на ветру.

И хан Токтамыш взошёл

На золотой престол, —

Приколола к престолу Джанике

Иголками ханский подол!

 

У Токтамыша — страна под пятой,

А над ним — попугай золотой

Разговаривает вслух.

Сорок знатных высоких слуг

Входят, кланяясь до земли,

Выпрямляясь, подобно струне.

Сорок первым, от них — в стороне,

Появляется Идегей.

Мужа встречая того,

Сам не замечая того,

С места вскочил Токтамыш,

Отодвигая престол!

Лопнул проклятый подол.

Иголок пронзительный треск,

Подкладки разорванной блеск

Сделали большим позор.

Потупил он ханский взор.

Он понял свою вину.

Он понял свою жену.

Обида пронзила его насквозь.

Он лёг на постель — ему не спалось.

Три ночи не мог он заснуть,

И очи не мог он сомкнуть.

Ласкаясь к нему, Джанике

Сказала в четвёртую ночь:

 

«Гони уныние прочь,

Расстанься с тревогой ты

И рану не трогай ты.

Если воля его твёрже твоей,

Мы сделаем волю слабей.

Если сердце храбрей твоего —

 

Уничтожим отвагу его.

Снова к нам Кубугыл придёт,

Подадим ему сладкий мёд.

Мы в нём тоже усладу найдём:

В медовину мы яду нальём.

Друг он, враг ли — сразу поймёшь.

Если он, обнажив свой нож,

Взметнёт его вверх остриём,

Прежде чем выпить мёд, —

Окажется он врагом.

Взметнёт его вверх черенком, —

Мы другом его назовём.

Не горюй, мой хан, соверши

Испытанье его души,

Мне печали свои доверь».

 

В Хан-Сарае — белая дверь.

Справа — страж Ангысын,

Слева — страж Тангысын.

Хану были рабами они,

Идегею — руками они,

Идегею вручили сердца.

Узнавал от них Идегей

Каждую новость дворца.

В Хан-Сарае стало светло.

Хан-властелин сел на престол.

Составляя одно число,

Идегей сорок первым вошёл.

Он вошёл, «салям» произнёс.

Улыбаясь, хан Токтамыш

Чашу с мёдом ему преподнёс:

Чем-то приправленный мёд,

Жёлтый, отравленный мёд!

 

Ангысын Тангысыну мигнул,

Тангысын Ангысына толкнул,

Голову со значеньем пригнул,

Идегей загадку смекнул.

Нож обнажил и так сказал:

«С золотой рукояткою нож!

В медовину сладкую, нож,

Ты войдёшь у всех на виду.

Если есть отрава в меду,

Всю отраву себе возьмёшь!»

Так сказав, Идегей обнажил

Свой алмазный, свой острый нож,

В жёлтый мёд его погрузил.

На четыре части ножом

Он тягучий мёд разделил,

Размешал в середине потом

И, вынув, ханше сказал:

«Сито твоё красиво, пестро,

Дурно пахнет твоё ведро».

Так сказав, Идегей ушёл.

Плача, ворот порвав на себе,

Ханша упала на престол.

Сказала: «Понял, владыка мой,

Супруг мой, хан великий мой,

То, что сделал сейчас Кубугыл?

Он и тебя, и меня оскорбил!

Если он вверх взмахнул остриём, —

Он оказался нашим врагом.

Разделил на четыре части мёд.

Кто его замысла не поймёт?

Четыре части — ты понял, мой хан? —

Иртыш, Яик, Идиль, Чулман,

На четыре части разрежет край.

 

Мёд размешал в середине он.

Ясно тебе ли? Отныне он

Возмутит Булгар и Сарай…

Сито, сказал он, и ведро.

Скрытно сказал он и хитро:

К ведру приравнял твою младшую дочь,

А ситом назвал твою старшую дочь.

«Если, мол, сын мой будет не прочь,

Если ровней сочтёт их жених,

Он в жёны возьмёт одну из них…

Ай, в жёны возьмёт одну из них!»

 

Ответил хан Токтамыш:

«Смутное сердце моё

Смущать не надо, жена!

В чистое сердце моё

Не лей ты яда, жена!

Другом был мне всегда Джантимир,

Были меж нас любовь и мир,

Мудрым, добрым он был стариком.

От него родившийся Кубугыл

Тоже не будет мне врагом.

Судья и воин Кубугыл,

Хвалы достоин Кубугыл,

Он тягаться не станет со мной,

На меня не нагрянет войной.

Пусть он духом твёрже, чем я, —

Он мне служит, зла не тая».

И ещё сказал Токтамыш:

«Не придёт от него беда.

То, что ты сейчас говоришь,

Не случится никогда,

Ай, не случится никогда!»

 

Сказала ханша Джанике:

«Если не враг тебе Кубугыл,

Если он мести не затаил,

Если не знаешь ты цены

Верным словам своей жены, —

Созови ты своей страны

Девять самых мудрых мужей.

Празднество большое устрой,

Испытать прикажи поскорей:

Кто же он, кто он такой,

Тот, кто везде Кубугылом слывёт,

За Кубугыла себя выдаёт,

Ай, кто он, кто он такой?»

 

Тут великий хан Токтамыш

В смятение пришёл.

Ответа не нашёл.

Обернулся хан Токтамыш —

Совета не нашёл.

Девять созвал он певцов,

Девять созвал мудрецов,

Одного привести приказал

И слова такие сказал:

«Худай-бирде, мой батыр!

Если тебя по плечу

Ударить я захочу,

Знаю — не сядешь ты.

Одежду с плеча моего

Носить не станешь ты.

Стихи, батыр мой, сложи,

В стихи всю правду вложи».

Слово Худай-бирде сказал.

Не понравилось оно.

«Выйди!» — хан ему приказал.

 

«Акбалтыра сын — мой Уак

И Мунджира сын — мой Чуак,

С красными огоньками в глазах,

Посеребренные в жарких боях,

Волки, врагам внушавшие страх!

Пили их кровь не однажды вы

И всё ж умирали от жажды вы!

Скажите стихи, оба войдя!»

Два седоголовых вождя

Руки сложили сперва,

Звонко сложили слова.

Но хан прогнал и этих двух:

Не утешили ханский слух.

 

«Избранный среди людей,

Аргамак[22] среди лошадей,

Беркут среди дальнозорких птиц,

Охранитель наших границ,

Мечом исфаганским[23] украшен ты,

Врагам многочисленным страшен ты.

Ты против них, как буря, стоял,

Как туман, ты, брови нахмуря, стоял!

Мой батыр Кара Куджа,

Войди в мой дом, стихи скажи!»

Но слово Кара Куджи

Хану не пришлось по душе.

«Выйди!» — он приказал Кудже.

 

Измучился хан Токтамыш,

Всю душу свою истерзал.

 

Озираясь, он так сказал:

«Кого только на сборище нет?

Но песни до сих пор ещё нет!

За какие наказан я грехи?

В день, когда беспомощен я,

Некому сказать стихи!»

 

Дом нугаев в смятенье пришёл,

Никто ответа не нашёл,

Никто совета не нашёл,

Хану стихами сказать не сумел,

Подойти к нему не посмел,

Ханский гнев стоял в ушах.

«Мы не знаем, — все говорят», —

Простите нас, падишах!»

 

И тогда воззвал Токтамыш:

«Найдёшь дорогу вслепую ты,

Откроешь тайну любую ты.

Трепещет саз у тебя в руке,

Играет стих на его языке.

Рыдает саз в печальный час,

В хороший час смеётся саз.

Сын Туктара, батыр Тугач,

Звонкого дара сейчас не прячь,

Стихами правду мне скажи,

Своё искусство покажи!»

Руки Тугач сложил сперва,

Эти потом сложил слова:

«Дума необычайна твоя,

Недоступна мне тайна твоя.

Мысли твоей не достигну я,

 

Речи твоей не постигну я.

Но теперь стоит у ханских врат

Девяти батыров старший брат,

Бий Кыпчак, твой надёжный оплот.

Он один твою думу поймёт».

 

 «Здравствуй, Идиль, Отчизна — Дом!»

 

  

Воззвал тогда хан Токтамыш;

«Чужим словам не внимаешь ты.

Брони вовек не снимаешь ты,

Не считаешься с ханским приказом ты,

Лишь на свой надеешься разум ты!

Бий Кыпчак, войди в мой дом,

Слушай, что тебе я скажу.

На каждом боку твоём по ножу.

Ростом в лиственницу твой конь.

Панцирь твой, батыр-исполин,

Из тысячи железных пластин.

Длина копья — двадцать аршин.

Юрта твоя — из пологов двух,

Речью чужой не тешишь ты слух,

Без разумения не войдёшь

В край, в котором живёт чужак.

Сын Мютана бий Кыпчак,

Стихами правду скажи,

В стихи всю правду вложи».

 

Кланяясь низко, вошёл Кыпчак.

Он вошёл, колено преклонил,

Под колено шапку подложил,

В руки взял медовину он,

Отведал её половину он,

Начал было стихи говорить.

Но сын Камала Кин-Джанбай

Сразу дело смекнул,

Кыпчаку он намекнул:

Отойди, мол, назад, —

Чтобы не говорил невпопад.

 

Сказал тогда Токтамыш-хан:

«Сорок верблюдов везут с трудом

На себе твой мощный колчан.

Сын Камала, войди в мой дом.

Ростом ты выше райских слуг.

Много пред ханом имеешь заслуг.

Шесть изо рта выпускаешь письмен.

Шесть понимаешь чуждых племён.

Здесь раздавались других голоса.

Ты, Кин-Джанбай, в моём бурдюке[24] —

Капля последняя кумыса.

Вот и последний дай мне совет,

Кин-Джанбай, очей моих свет,

Если плохо Кыпчак говорил,

Сам скажи мне стихами тогда:

Кто он, кто такой Кубугыл?!»

 

Кин-Джанбай тогда сказал:

«Великий мой хан, владыка мой хан!

Ты в эту тайну проникнуть не мог,

И я эту тайну постигнуть не мог,

И я этой цели достигнуть не мог!

Тайна эта — как трудный сон.

Не понять нугаям его,

Здесь мы не разгадаем его.

 

На берегах шести рек

Пребывает один человек.

Прозывается он Субра.

Лицо пожелтело, как у бобра.

Голова, как выдра, седа.

Лёгок меч его, как вода,

Прочности нет в его зубах,

Ноги одеревенели его,

Скоро отвезёт его прах

Конь на деревянных ногах[25].

Сто девяносто пять лет

Он глядит на суетный свет.

Семьдесят семь обошёл он краев,

Убивал леопардов и львов.

Этот в шубе красивый мудрец,

Этот в куньей шапке певец

Знает, кто такой Кубугыл.

Не знает он — не знает никто!»

 

Так батыр Кин-Джанбай сказал.

Вызвать певца хан приказал.

Услыхав Токтамыша приказ,

Ханский гонец Баймурат тотчас

Шапку надел, затянул кушак,

Хвост коня скрутил узлом,

Поскакал к Шестиречью верхом.

За шесть дней резвый скакун

Прискакал, убыстрив бег,

К берегам шести рек.

Увидал гонец певца,

Удивился осанке его,

 

Но был он похож на мертвеца:

Движутся, мнилось, останки его!

Расшатались зубы его.

Не держались губы его.

Щеку, готовую упасть,

Подвязал он белым платком!

Таким он древним был стариком,

Что на коня не мог он сесть,

Если сядет — не сможет слезть.

И тогда гонец Баймурат

Без певца вернулся назад.

Токтамышу сказал Кин-Джанбай:

«Из далёкой стоянки мудрец,

С величавой осанкой певец

На коня верхом не может сесть,

А если сядет — не сможет слезть.

Владыка мой, ласку окажи,

В золотую коляску прикажи

Шесть коней вороных запрячь.

Цветами осыпать прикажи,

Оглобли украсить прикажи,

Пуховики положить вокруг

И посади двух своих слуг.

Отказаться сумеет ли тогда,

Не приехать посмеет ли тогда?»

 

Токтамыш эту ласку оказал.

В золотую коляску приказал

Шесть коней вороных запрячь.

Цветами осыпать велел,

Оглобли украсить велел,

Пуховики положить вокруг

И посадить двух своих слуг.

 

Шестиречья видны берега.

Входит с речью один слуга:

«В шубе красивой мудрец,

В куньей шапке певец!

Осанка величава твоя,

Не тускнеет слава твоя.

Сто девяносто пять лет

Ты глядишь на суетный свет.

Почестей достойный старик,

Ты в грядущее взором проник.

Мой повелитель Токтамыш

Приглашает тебя в свой дом.

Если ты в доме его погостишь,

Что же ты потеряешь на том?

Если ты дело его разрешишь,

Что же ты потеряешь на том?»

 

Исполнили слуги свой долг.

Опоясав певца кушаком,

Подвязав ему щёки платком,

Рот закутали в белый шёлк,

Чтобы голос певца не замолк.

Соком цветка намазав глаза,

Чтобы глаза не затмила слеза,

На руку положили алмаз —

Таков был ханский приказ.

В коляску старика посадив,

Клятву приняв, что будет правдив,

Рядом поставили костыли,

Старца к владыке повезли.