3 książki za 35 oszczędź od 50%

Звездные дороги. Истории из вселенной Эндера

Tekst
2
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

– Я догадался, – раздраженно буркнул мужчина.

– Так что, если вы уйдете, он окажется победителем.

«Неплохо», – подумал Ян Павел. Женщина была совсем не глупа. Она знала, что сказать, чтобы убедить мужчину поступить так, как нужно ей.

– Или победителем окажется кто-то другой. – Она подошла к Яну Павлу. – Полковник Силлаайн считает, что я соврала ему, когда сказала, что ты отлично справился с тестами.

– И насколько я справился? – спросил Ян Павел на общем.

Слегка улыбнувшись, женщина бросила взгляд на полковника Силлаайна, который снова сел.

– Ладно, – сказал он. – Ты готов?

– Готов, если вы будете говорить по-польски, – ответил по-польски Ян Павел.

Силлаайн рассерженно повернулся к женщине:

– Чего он хочет?

– Скажите ему, – обратился к ней на общем Ян Павел, – что я не хочу, чтобы меня тестировал тот, кто считает моих родных отбросами.

– Во-первых, – сказал полковник, – я так не считаю…

– Вранье, – заявил Ян Павел по-польски и взглянул на женщину, которая беспомощно пожала плечами.

– Я тоже не говорю по-польски.

– Вы правите нами, – сказал ей Ян Павел на общем, – но даже не желаете выучить наш язык. Вместо этого нам приходится учить ваш.

– Это не мой язык, – рассмеялась она. – И не его. Общий – всего лишь упрощенный вариант английского, а я немка. – Женщина показала на Силлаайна. – Он финн, но никто больше не говорит на его языке. Даже сами финны.

– Послушай, – сказал Силлаайн Яну Павлу. – Я больше не собираюсь играть с тобой в игры. Ты говоришь на общем, а я не говорю на польском, так что отвечай на мои вопросы на общем.

– И что вы мне сделаете? – спросил Ян Павел по-польски. – В тюрьму посадите?

Забавно было смотреть, как все сильнее багровеет физиономия Силлаайна, но тут в комнату вошел отец, вид у которого был крайне усталый.

– Ян Павел, – велел он. – Делай то, что тебе говорят.

– Они хотят меня у вас забрать, – сказал Ян Павел на общем.

– Ничего подобного, – возразил полковник.

– Он врет, – ответил Ян Павел. Полковник слегка покраснел. – И он нас ненавидит. Он думает, что мы бедные и что иметь столько детей – просто отвратительно.

– Неправда, – сказал Силлаайн.

Отец не обратил на него никакого внимания.

– Мы в самом деле бедные, Ян Павел.

– Только из-за Гегемонии, – ответил Ян Павел.

– Не читай мне мои собственные проповеди. – Отец перешел на польский. – Если не станешь делать то, что тебя просят, они могут наказать маму и меня.

Порой отец тоже умел найти подходящие слова. Ян Павел снова повернулся к Силлаайну.

– Я не хочу оставаться один с вами. Хочу, чтобы она тоже была здесь.

– Часть теста заключается в том, – сказал Силлаайн, – чтобы выяснить, насколько хорошо ты умеешь исполнять приказы.

– Значит, я его провалил, – ответил Ян Павел.

Женщина и отец рассмеялись, но Силлаайн оставался серьезен.

– Очевидно, что этого ребенка учили неподчинению, капитан Рудольф. Идемте.

– Никто его не учил, – сказал отец.

Ян Павел заметил тревогу в его взгляде.

– Никто меня не учил, – подтвердил мальчик.

– Мать даже не знала, что он умеет читать на уровне колледжа, – тихо проговорила женщина.

Уровень колледжа? Яну Павлу это показалось забавным. Если знаешь буквы, чтение – это просто чтение. Какие тут могут быть уровни?

– Она хотела, чтобы вы так подумали, – возразил Силлаайн.

– Моя мама не врет, – заявил Ян Павел.

– Нет-нет, конечно, – кивнул Силлаайн. – Я вовсе не имел в виду…

Теперь стала ясна правда: он боялся. Боялся, что Ян Павел может не пройти этот тест. И страх его означал, что власть в данной ситуации принадлежала Яну Павлу – даже в большей степени, чем он мог предположить.

– Я отвечу на ваши вопросы, – сказал Ян Павел, – если она останется здесь.

На этот раз он знал, что Силлаайн скажет «да».

В конференц-зале в Берлине собралось около десятка экспертов и военных чинов. Все уже читали доклады полковника Силлаайна и Хелены, видели результаты теста Яна Павла, смотрели видеозапись разговора Силлаайна с Яном Павлом Вечореком до, во время и после теста.

Хелену забавляло недовольство полковника, вынужденного наблюдать, как им манипулирует шестилетний поляк. Тогда, естественно, это было не столь очевидно, но после нескольких просмотров видео становилось ясно до боли. И хотя все сидевшие за столом вели себя достаточно вежливо, некоторые не удержались от приподнятых бровей, кивка или легкой улыбки, услышав слова Яна Павла: «Значит, я его провалил».

Когда видео закончилось, русский генерал из ведомства Стратега спросил:

– Он что, блефовал?

– Ему всего шесть, – пожал плечами молодой индиец, представлявший Полемарха.

– Именно это больше всего и пугает, – заметил преподаватель Боевой школы. – Как, собственно, и во всех детях в Боевой школе. Вряд ли многим за всю свою жизнь доводилось встретить хотя бы одного такого.

– Значит, капитан Графф, – спросил индиец, – по вашему мнению, он не представляет собой ничего особенного?

– Они все особенные, – ответил Графф. – Но этот… У него выдающиеся результаты тестов, на высшем уровне. Может, и не самые лучшие из всех, что нам встречались, но тесты не настолько хорошо предсказывают будущее, как нам бы хотелось. Что меня впечатлило, так это его умение вести переговоры.

«Или отсутствие подобного умения у полковника Силлаайна», – хотела сказать Хелена, но поняла, что это было бы нечестно. Силлаайн пытался блефовать, но мальчик раскрыл его. Кто мог предположить, что у ребенка хватит на это ума?

– Что ж, – сказал индиец. – Это определенно подтверждает, что мы поступили разумно, открыв Боевую школу для неподчинившихся наций.

– Есть только одна проблема, капитан Чамраджнагар, – заметил Графф. – Во всех этих документах, в этой видеозаписи, в нашем разговоре никто даже не предположил, что мальчик готов туда отправиться.

За столом наступила тишина.

– Нет, конечно же, – сказал полковник Силлаайн. – Это всего лишь первое знакомство. Его родители повели себя несколько враждебно – отец даже не пошел на работу и остался дома, когда Хелена… капитан Рудольф пришла протестировать троих старших братьев. Думаю, могут быть проблемы. Прежде чем заводить разговор, нам следует оценить, какие рычаги давления я могу получить.

– В смысле – чтобы силой принудить родителей? – спросил Графф.

– Или чем-то соблазнить их, – сказал Силлаайн.

– Поляки – упрямый народ, – заявил русский генерал. – Это в их славянском характере.

– Еще немного, и у нас появятся тесты, – сообщил Графф, – способные с точностью в девяносто процентов предсказать военные способности.

– У вас есть тест для определения лидерских качеств? – спросил Чамраджнагар.

– Это один из компонентов, – ответил Графф.

– Потому что у этого мальчика они явно есть, причем выходящие за все пределы. Я даже не знаю, каковы эти пределы, но сомнений у меня нет.

– По-настоящему лидерские качества познаются в Игре, – сказал Графф. – Но – да, полагаю, мальчик отлично с ней справится.

– Если он вообще согласится, – буркнул русский.

– Мне кажется, – сказал Чамраджнагар, – что следующий шаг должен совершить не полковник Силлаайн.

Силлаайн возмущенно фыркнул. Хелена хотела было улыбнуться, но вместо этого заметила:

– Полковник Силлаайн – глава команды, и в соответствии с протоколом…

– Он уже скомпрометировал себя, – возразил Чамраджнагар. – Я вовсе не критикую полковника – не знаю, кто из нас подошел бы на эту роль лучше. Но мальчик заставил его отступить, и вряд ли это поможет установлению близких отношений.

Будучи опытным карьеристом, Силлаайн знал, когда стоит преподнести собственную голову на блюде.

– Конечно – лишь бы это способствовало достижению цели.

Хелена знала, что он злится на Чамраджнагара, хотя и не показывает виду.

– И тем не менее вопрос, заданный полковником Силлаайном, остается в силе, – сказал Графф. – Какие полномочия будут даны переговорщику?

– Любые, какие только потребуются, – заявил русский генерал.

– Но мы как раз не знаем, какие именно, – ответил Графф.

– Думаю, мой коллега имеет в виду, что любые средства побуждения, которые сочтет необходимыми переговорщик, будут поддержаны Стратегом, – сказал Чамраджнагар. – Уверяю, ведомство Полемарха считает так же.

– Вряд ли этот мальчик настолько важен, – заметил Графф. – Боевая школа существует из-за необходимости начинать военное обучение в детстве, чтобы выработать соответствующий образ мышления и действий. Но мы располагаем достаточным количеством данных, которые…

– Мы знаем эту историю, – сказал русский генерал.

– Давайте не начинать дискуссию заново, – предложил Чамраджнагар.

– После того как ученики достигают зрелости, наблюдается четко выраженное падение показываемых ими результатов, – сказал Графф. – Это факт, независимо от того, нравится он нам или нет.

– Они знают больше, но справляются хуже? – спросил Чамраджнагар. – Странно. В это трудно поверить, а поверив, столь же трудно объяснить.

– Это значит, что нам вовсе не обязательно заполучить этого мальчика, поскольку нам не придется ждать, пока ребенок вырастет.

– Поручить нашу войну детям? – насмешливо бросил русский генерал. – Надеюсь, до такой отчаянной ситуации никогда не дойдет.

Последовала долгая пауза, а затем заговорил Чамраджнагар, похоже получавший указания через наушник.

– Ведомство Полемарха считает, что, поскольку данные, о которых говорит капитан Графф, неполны, благоразумно действовать так, как если бы мальчик в самом деле был нам нужен. Время поджимает, и никто не может сказать, не станет ли он нашим последним шансом.

– Стратег придерживается того же мнения, – подтвердил русский генерал.

– Да, – кивнул Графф. – Как я уже говорил, результаты не окончательны.

 

– Значит, любые полномочия, – подытожил полковник Силлаайн. – Для того, кто будет вести переговоры.

– Думаю, – сказал Чамраджнагар, – директор Боевой школы уже продемонстрировал, кому он больше всех доверяет в данный момент.

Все взгляды обратились к капитану Граффу.

– Был бы рад, если бы мне составила компанию капитан Рудольф. Насколько я понимаю, в наших записях зафиксировано, что этот польский мальчик предпочитает, чтобы она была рядом.

На этот раз отец с мамой приготовились к визиту офицеров Флота получше. Между ними на диване сидела их подруга Магда, которая была адвокатом, хотя и лишенным практики за нарушение закона о регулировании рождаемости.

Яна Павла, однако, в комнате не было.

– Не позволяйте им запугивать ребенка, – сказала Магда, и мама с папой тотчас же выгнали его за дверь, так что он даже не видел, как пришли посетители.

Тем не менее с кухни ему все было слышно. Он сразу же понял, что мужчины-полковника, который ему так не понравился, теперь нет, зато женщина была все та же. С ней был другой мужчина, в голосе которого не было лжи. Его звали капитаном Граффом.

После обмена любезностями и предложения сесть и выпить Графф быстро перешел к делу.

– Вижу, вы не желаете, чтобы я увидел мальчика.

– Его родители сочли, что ему лучше не присутствовать, – высокомерно заявила Магда.

Наступила долгая пауза.

– Магдалена Тэчло, – мягко проговорил Графф, – никто не запрещает этим людям пригласить подругу. Но мне крайне не хотелось бы, чтобы вы играли роль их адвоката.

Если Магда что-то и ответила, Ян Павел этого не расслышал.

– Я бы хотел увидеть мальчика, – сказал Графф.

Отец начал объяснять, что этого никогда не будет, так что если это единственное его желание, то он с тем же успехом может встать и уйти.

Снова последовала пауза. Капитан Графф никак не мог подняться со стула, не издав ни звука, так что он наверняка продолжал сидеть, не собираясь уходить, но и не пытаясь убедить родителей.

Жаль – Яну Павлу очень хотелось узнать, что тот мог бы им сказать, чтобы заставить их поступить по его воле. То, как Графф заставил замолчать Магду, поразило мальчика, к тому же ему не терпелось выяснить, что вообще происходит, и он выглянул из-за разделявшей комнаты перегородки.

Графф ничего не делал. Во взгляде его не было угрозы, он не пытался к чему-то принуждать родителей – лишь весело смотрел то на маму, то на папу, полностью игнорируя Магду, как будто ее вообще не существовало.

Повернув голову, Графф взглянул прямо на Яна Павла.

Ян Павел подумал, будто тот собирается сказать что-то такое, отчего у него будет куча проблем, но Графф смотрел на него лишь мгновение, а затем снова повернулся к родителям.

– Естественно, вы понимаете… – начал он.

– Нет, не понимаю, – ответил отец. – Вы не увидите мальчика, пока так не решим мы, и для этого вы должны согласиться на наши условия.

Графф бесстрастно посмотрел на отца:

– Он не кормилец вашей семьи. На какие трудности вы можете сослаться?

– В подачках мы не нуждаемся, – гневно бросил отец. – И не требуем компенсации.

– Все, чего я хочу, – сказал Графф, – это переговорить с мальчиком.

– Но не наедине, – заявил отец.

– В нашем присутствии, – добавила мама.

– Вполне устроит, – ответил Графф. – Но, думаю, Магдалена занимает его место.

Мгновение поколебавшись, Магда встала и вышла, хлопнув дверью чуть громче обычного.

Графф поманил к себе Яна Павла. Тот вошел и сел на диван между родителями.

Капитан начал рассказывать ему про Боевую школу – про то, что он полетит в космос и станет учиться на солдата, чтобы помочь сражаться с жукерами, когда случится очередное их вторжение.

– Однажды ты сможешь повести флот в бой, – сказал Графф. – Или возглавить отряд морпехов, врывающихся на вражеский корабль.

– Я не могу, – сказал Ян Павел.

– Почему? – спросил Графф.

– Я пропущу уроки, – ответил мальчик. – Мама учит нас прямо тут, в этой комнате.

Графф не ответил. От его пристального взгляда Яну Павлу стало не по себе.

– Но у тебя там будут учителя, – заговорила женщина с Флота. – В Боевой школе.

Ян Павел даже на нее не взглянул, продолжая наблюдать за Граффом. Сегодня вся власть была в руках капитана.

– Ты считаешь нечестным, что, пока ты будешь в Боевой школе, твоя семья будет все так же прозябать здесь? – наконец спросил Графф.

Ян Павел об этом не думал. Но теперь, когда Графф об этом сказал…

– Нас у родителей девять детей, – объяснил мальчик. – Маме очень трудно учить нас всех сразу.

– Что, если Флот сумеет убедить правительство Польши…

– В Польше нет правительства, – заявил Ян Павел и улыбнулся отцу, который в ответ тоже расплылся в улыбке.

– Нынешние власти Польши, – охотно поправился Графф. – Что, если мы сумеем убедить их снять санкции с твоих братьев и сестер?

Ян Павел попытался представить, как бы было, если бы все они могли ходить в школу. Маме точно стало бы легче. Не так уж и плохо.

Он посмотрел на отца.

Отец моргнул. Ян Павел понял, что означает выражение его лица – отец пытался скрыть разочарование. Что-то пошло не так.

Ну конечно же – наказание распространялось и на отца. Анджей как-то раз объяснял, что отцу не разрешают заниматься его настоящей работой – преподавать в университете. Вместо этого отец вынужден целый день трудиться клерком, сидя за компьютером, а по ночам заниматься нелегальной работой для католического подполья. Если они могли освободить от наказания детей, то почему заодно и не родителей?

– Почему нельзя поменять все эти дурацкие правила? – спросил Ян Павел.

Графф посмотрел на капитана Рудольф, затем на родителей мальчика.

– Даже если бы мы могли, – ответил он, – нужно ли это делать?

Мама слегка погладила Яна Павла по спине.

– Ян Павел желает всем добра, но, разумеется, согласиться мы не можем. Даже ради образования других наших детей.

Ян Павел тут же разозлился. Что значит – «разумеется»? Если бы родители потрудились ему все объяснить, он не совершал бы дурацких ошибок – но нет, даже после того, как пришли люди с Флота, чтобы доказать, что Ян Павел вовсе не глупый малыш, они продолжали относиться к нему как к несмышленышу.

Но он ничем не выдал своей злости. От отца в любом случае ничего хорошего ждать не приходилось, а мама начинала волноваться и хуже соображать.

И потому в ответ он лишь с невинным видом широко раскрыл глаза:

– Почему?

– Поймешь, когда станешь постарше, – сказала мама.

«А когда ты хоть что-то поймешь насчет меня? – хотелось ему крикнуть. – Даже после того, как тебе стало ясно, что я умею читать, ты до сих пор думаешь, будто я ничего не знаю!»

Но с другой стороны, он, видимо, и в самом деле пока не знал всего – иначе понял бы то, что казалось очевидным взрослым.

Если ему не хотят ничего говорить родители – может, скажет капитан?

Ян Павел выжидающе посмотрел на Граффа.

И тот все ему объяснил.

– Все друзья твоих родителей – неподчинившиеся католики. Если твои братья и сестры вдруг пойдут в школу, если твой отец вдруг вернется в университет – что они подумают?

Значит, дело было в соседях? Ян Павел с трудом мог поверить, что родители готовы пожертвовать собственными детьми и даже собой, лишь бы соседи не стали их презирать.

– Мы можем переехать, – сказал Ян Павел.

– Куда? – спросил отец. – Есть неподчинившиеся вроде нас, и есть те, кто отрекся от своей веры. Других вариантов нет. И я предпочту жить, как мы живем сейчас, чем пересечь эту черту. Речь вовсе не о соседях, Ян Павел. Речь о наших убеждениях. О нашей вере.

Ян Павел понял, что ничего не выйдет. Он думал, что идею насчет Боевой школы можно обратить на пользу семье. Ради этого он готов был отправиться в космос и не возвращаться много лет – лишь бы помочь родным.

– Ты все равно можешь полететь, – сказал Графф. – Даже если твоя семья не хочет освободиться от санкций.

И тут отец взорвался. Хотя он и не кричал, но в голосе его чувствовались горячность и напор:

– Мы хотим освободиться от санкций, идиот! Мы просто не хотим стать единственными! Мы хотим, чтобы Гегемония перестала твердить католикам, что они должны совершить смертный грех, отрекшись от Церкви. Мы хотим, чтобы Гегемония перестала вынуждать поляков вести себя как… как немцы!

Подобные речи были Яну Павлу хорошо знакомы, и он знал, что отец частенько завершал свою тираду словами: «вынуждать поляков вести себя как евреи, атеисты и немцы». Отец явно хотел избежать последствий, которые могли бы возникнуть, выскажись он перед людьми с Флота так же, как высказывался перед другими поляками. Ян Павел прочел достаточно книг по истории, чтобы понять почему. И ему вдруг пришло в голову, что, хотя отец и немало страдал от санкций, возможно, гнев и обида превратили его в человека, который больше не годился для работы в университете. Отец знал другой набор правил и предпочел не жить в соответствии с ними. Но отец также не хотел, чтобы образованные иностранцы знали, что он не живет по этим правилам. Он не хотел, чтобы они знали, что он обвиняет во всем евреев и атеистов. Однако обвинять немцев было вполне допустимо.

Внезапно Яну Павлу захотелось только одного – покинуть родной дом. Отправиться в школу, где ему не придется слушать предназначенные для других уроки.

Единственная проблема заключалась в том, что война нисколько не интересовала Яна Павла. Читая книги по истории, он пропускал эти главы. Тем не менее школа называлась Боевой, и он не сомневался, что там ему придется учиться воевать. А потом, если он успешно ее закончит, – служить во Флоте. Подчиняться приказам таких же мужчин и женщин, как эти офицеры. Всю жизнь делать то, что велят другие.

Ему было всего шесть, но он уже знал, что терпеть не может делать то, чего требовали другие, когда понимал, что они ошибаются. Ему не хотелось быть солдатом. Ему не хотелось убивать. Ему не хотелось умирать. Ему не хотелось подчиняться глупцам.

И в то же время ему не хотелось торчать почти весь день в тесной квартире. Мама очень уставала, и никто из детей не учился столько, сколько мог бы. Им никогда не хватало еды, все носили старую, потрепанную одежду, зимой недоставало тепла, а летом всегда стояла жара.

«Они все думают, будто мы герои, – размышлял Ян Павел, – как святой Иоанн Павел Второй во времена нацистов и коммунистов. Будто мы защищаем нашу веру от всей лжи и зла этого мира, так же как папа Иоанн Павел Второй.

Но что, если мы просто глупые упрямцы? Что, если все остальные правы и нам не следует иметь больше двух детей в семье?

Но тогда я бы просто не родился.

В самом ли деле я живу на свете, потому что этого хочет Бог? Может, Бог хотел, чтобы рождались любые дети, а весь остальной мир не позволяет им родиться за их грехи, из-за законов Гегемона? Может, это как в истории про Авраама и Содом, когда Бог готов был спасти город от разрушения, если найдутся двадцать праведников или даже десять? Может, мы и есть праведники, которые спасают мир самим своим существованием, служа Богу и отказываясь кланяться Гегемону?

Но я хочу не просто существовать, – подумал Ян Павел. – Я хочу что-то делать. Я хочу всему научиться, все знать и творить добрые дела. Я хочу, чтобы у меня был выбор. А еще я хочу, чтобы такой же выбор был у моих братьев и сестер. У меня никогда больше не будет подобной возможности изменить мир. Как только эти люди с Флота решат, что я им больше не нужен, у меня уже не будет другого шанса. Нужно что-то делать, и прямо сейчас».

– Я не хочу здесь оставаться, – сказал Ян Павел.

Он почувствовал, как напрягся рядом с ним на диване отец, а мать едва слышно судорожно вздохнула.

– Но и в космос я тоже не хочу, – продолжал он.

Графф не пошевелился, лишь моргнул.

– Я никогда не учился в школе. Я не знаю, понравится ли мне там, – объяснил мальчик. – Все мои знакомые – поляки и католики. Я не знаю, каково это – жить среди других.

– Если ты не поступишь в Боевую школу, – сказал Графф, – мы ничем не сможем помочь остальным.

– А мы не можем уехать куда-нибудь и попробовать? – спросил Ян Павел. – Куда-нибудь, где мы могли бы ходить в школу и никого бы не волновало, что мы католики и нас девять детей?

– В мире нигде нет таких мест, – горько проговорил отец.

Ян Павел вопросительно посмотрел на Граффа.

– Твой папа отчасти прав, – ответил тот. – Семью с девятью детьми всегда будут презирать, куда бы вы ни уехали. А здесь, где так много других неподчинившихся семей, вы поддерживаете друг друга. В этом проявляется солидарность. В каком-то отношении будет даже хуже, если вы уедете из Польши.

– Во всех отношениях, – заявил отец.

– Но мы могли бы поселить вас в большом городе, а потом отправить в одну и ту же школу не больше двух твоих братьев и сестер. И если они будут вести себя достаточно осторожно, никто не узнает, что их семья нарушает закон.

 

– То есть если они станут лжецами? – спросила мама.

– О, простите, – сказал Графф. – Я не знал, что в вашей семье никто никогда не лгал, защищая ее интересы.

– Вы пытаетесь нас соблазнить, – сказала мама. – Разлучить семью. Отправить наших детей в школы, где их будут учить отрицать веру, презирать Церковь.

– Мэм, – заметил Графф, – я пытаюсь убедить весьма многообещающего мальчика поступить в Боевую школу, поскольку миру угрожает кошмарный враг.

– В самом деле? – спросила мама. – Я постоянно слышу про этого кошмарного врага, про этих жукеров, про чудовищ из космоса – но где они?

– Вы не видите их потому, – терпеливо объяснил Графф, – что мы отразили первые два их вторжения. И если вы когда-либо их увидите, то только потому, что в третий раз мы проиграем. Хотя даже тогда вы их не увидите, поскольку они сотворят на поверхности Земли такой кошмар, что на ней не останется в живых ни одного человека, чтобы увидеть, как на нее ступит нога первого жукера. Мы хотим, чтобы ваш сын помог нам это предотвратить.

– Если Бог насылает этих чудовищ, чтобы убить нас – может, это в чем-то подобно временам Ноя? – сказала мама. – Может, мир настолько погряз во зле, что должен быть уничтожен?

– Что ж, если это действительно так, – ответил Графф, – то мы проиграем войну, несмотря на все наши усилия, и на том конец. Но что, если Бог желает нашей победы, чтобы у нас осталось время раскаяться в совершенном зле? Вам не кажется, что следует рассматривать и такой вариант?

– Не спорьте с нами на богословские темы, – холодно проговорил отец, – как будто вы верующий.

– Вы не знаете, во что я верю, – ответил Графф. – Вам следует знать только одно: мы пойдем на многое ради того, чтобы ваш сын попал в Боевую школу, поскольку верим в его выдающиеся способности и считаем, что в этом доме они пропадут впустую.

Мать резко наклонилась вперед, а отец вскочил на ноги.

– Да как вы смеете! – крикнул отец.

Графф тоже встал, и в гневе он был страшен.

– Я думал, это вам не нравится ложь!

На мгновение наступила тишина. Отец и Графф не сводили друг с друга взгляда.

– Я сказал, что его жизнь пропадет впустую, и такова простая истина, – спокойно проговорил Графф. – Вы даже не знали, что он на самом деле умеет читать. Вы вообще понимаете, что делал этот мальчик? Он читал и прекрасно понимал книги, с которыми возникли бы проблемы у ваших студентов, профессор Вечорек. Но вы этого не знали. Он читал у вас на глазах и прямо говорил об этом, но вы отказывались верить, поскольку это не вписывалось в вашу картину мира. И в этом доме вынужден получать образование столь выдающийся разум? Может, в вашем списке грехов это мелочь? Получить от Бога такой дар и потратить его впустую? Что там говорил Иисус насчет метания бисера перед свиньями?

Этого отец уже выдержать не мог. Он бросился на Граффа, намереваясь его ударить, но Графф, будучи солдатом, легко отразил удар. Отвечать он не стал, лишь приложил ровно столько усилий, чтобы остановить отца, пока тот не успокоился сам. Но даже при этом отец оказался на полу, корчась от боли, а мама с плачем опустилась рядом с ним на колени.

Однако Ян Павел понял, что сделал Графф: он нарочно подобрал такие слова, которые разозлят отца и выведут его из себя.

Но зачем? Чего этот военный пытался добиться?

И тут он сообразил: Графф хотел продемонстрировать мальчику эту сцену – униженного, побитого отца и рыдающую над ним мать.

– Война – отчаянная борьба, – заговорил Графф, пристально глядя Яну Павлу в глаза. – Они едва не сломили нас. Они едва не победили. Нам едва-едва удалось выиграть лишь потому, что нашелся гений, командир по имени Мэйзер Рэкхем, который сумел перехитрить врагов, найти их слабое место. Кто станет этим командиром в следующий раз? Окажется ли он на своем месте? Или он останется где-то в Польше, вкалывая на двух жалких работах намного ниже его интеллектуального уровня, и все потому, что в возрасте шести лет не захотел полететь в космос?

Ах вот оно что! Капитан хотел показать Яну Павлу, как выглядит поражение.

«Но я уже знаю, как выглядит поражение, – подумал мальчик. – И я не позволю вам меня победить».

– За пределами Польши тоже есть католики? – спросил он. – Неподчинившиеся?

– Да, – ответил Графф.

– Но не каждой страной правит Гегемония, как Польшей?

– В подчинившихся государствах сохраняется их традиционная система правления.

– Значит, есть такая страна, где мы могли бы жить вместе с другими неподчинившимися католиками, но без всяких санкций, из-за которых нам не хватает еды, а папа не может работать?

– Все подчинившиеся ввели санкции против перенаселения, – сказал Графф. – Именно это и означает подчинение закону.

– А есть страна, – спросил Ян Павел, – где мы могли бы стать исключением и никто бы об этом не знал?

– Канада, – ответил Графф. – Новая Зеландия. Швеция. Америка. Неподчинившиеся, которые об этом не разглагольствуют, живут там вполне пристойно. Вы были бы не единственными, чьи дети ходят в разные школы, – власти делают вид, будто этого не замечают, поскольку им не хочется наказывать детей за грехи родителей.

– И где лучше всего? – спросил Ян Павел. – Где больше всего католиков?

– В Америке. Там больше всего поляков и больше всего католиков. И американцы всегда считали, что международные законы писаны не для них, так что воспринимают правила Гегемонии не слишком серьезно.

– Мы могли бы туда уехать? – спросил Ян Павел.

– Нет, – заявил отец, который теперь сидел на полу, склонив голову от боли и унижения.

– Ян Павел, – сказал Графф, – нам не нужно, чтобы ты уехал в Америку. Нам нужно, чтобы ты поступил в Боевую школу.

– Только если моя семья уедет туда, где мы не будем голодать и где мои братья и сестры смогут ходить в школу. Иначе я просто останусь тут.

– Никуда он не поедет, – заявил отец. – Что бы вы ни говорили, что бы вы ни обещали и что бы ни решил он сам.

– Кстати, о вас, – сказал Графф. – Вы только что совершили преступление, напав на офицера Международного флота, за что полагается наказание в виде тюремного заключения на срок от трех лет, – но вам не хуже моего известно, что суды наказывают неподчинившихся намного серьезнее. Так что вы, полагаю, получите лет семь или восемь. Естественно, все происшедшее записано на видео.

– Вы явились в наш дом как шпион, – бросила мама. – Вы его спровоцировали.

– Я сказал вам правду, но вам она не понравилась, – ответил Графф. – Я не поднял руку ни на профессора Вечорека, ни на кого-либо из вашей семьи.

– Пожалуйста, – попросил отец. – Не отправляйте меня в тюрьму.

– Естественно, не отправлю, – сказал Графф. – Я не хочу, чтобы вы оказались за решеткой. Но я не хочу также, чтобы вы делали дурацкие заявления о том, чему быть, а чему нет, – что бы я ни говорил, что бы я ни обещал и что бы ни решил Ян Павел.

Теперь Ян Павел понял, зачем Графф раздразнил отца – чтобы у того не осталось выбора, кроме как согласиться с тем, что решат между собой Ян Павел и Графф.

– Как вы заставите меня поступить так, как нужно вам? – спросил мальчик. – Так же, как папу?

– Если ты не полетишь со мной добровольно, – ответил Графф, – мне не будет от этого никакого толку.

– Я не полечу с вами добровольно, пока моя семья не окажется там, где они смогут жить счастливо.

– В мире, которым правит Гегемония, такого места не существует, – заявил отец.

Но на этот раз уже мама заставила его замолчать, мягко коснувшись щеки мужа.

– Мы можем быть добропорядочными католиками и в другом месте, – сказала она. – Уехав отсюда, мы не отберем хлеб у наших соседей. Никому не будет от этого вреда. Только взгляни, на что готов ради нас Ян Павел. – Она повернулась к сыну. – Прости, что я не знала про тебя всей правды. Прости, что оказалась такой плохой учительницей.

Мама расплакалась, и отец привлек ее к себе. Они сидели на полу, утешая друг друга.

Графф посмотрел на Яна Павла, слегка приподняв брови и словно говоря: «Я убрал все препятствия, так что… делай так, как хочу я».

Но все было еще не совсем так, как хотелось Яну Павлу.

– Вы меня обманете, – сказал он. – Вы увезете нас в Америку, но потом, если я все-таки решу не лететь в Боевую школу, вы будете угрожать отправить всех обратно, и станет еще хуже, чем сейчас. И все равно заставите меня полететь с вами.

Графф молчал.