3 książki za 35 oszczędź od 50%
Za darmo

Защитник для Веры

Tekst
31
Recenzje
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 28

Вера

– Всем лежать! Руки за голову! Сука, ты не поняла меня? Лежать, сказал!

Девушку-официантку, встретившуюся на пути человека с оружием, резким ударом кулака в голову валят на пол. Она падает, как куль, наверняка, больно ударяясь, поднос с посудой и едой летит на нее, красное вино на белой блузке, словно кровь.

Их было трое, огромные, с озверевшими, ничем не прикрытыми лицами. Десять часов утра, зал «Олимпии», одного из дорогих и пафосных ресторанов нашего города. Золото, белый мрамор, хрусталь, французский классицизм, – Геша Штольц – не любитель современного стиля, в нем нет истории, а, значит, жизни.

Трое мужчин смотрятся совершенно неуместно в этой роскоши. Высокие берцы, тренированные тела под черной одеждой, начищенные стволы оружия и короткие стрижки, а еще совершенно озверевшие глаза.

Первое мгновение я решила, что это розыгрыш, абсурд, не может быть здесь этих персонажей. У кого пуля застряла в голове, и он решился на такое? Все знают, это ресторан моего приемного отца, не последнего человека в городе.

Уважаемого человека среди бизнесменов, чиновников и криминала. Все знают, кто его зять, и чем Толя Бес занимается. И тут такое представление.

Но от всего, происходящего дальше, накрывал страх. Мужчины действовали жестко, грубо, люди, что находились в зале, падали на пол. Дядя Геша, который так неожиданно пригласил меня на поздний завтрак, бормотал что-то невнятное. Я поднялась, прикрывая уже порядком увеличившийся животик руками.

Нам было уже пять месяцев. Пять месяцев пребывания в полной эйфории. Я снова придумала и создала свой собственный мир, но там нас уже было двое. Меня не волновало ничего вокруг, только мой ребенок, цветочный салон, мир полного счастья, красоты и невероятных цветочных ароматов.

Толя смотрел странно, но что-то изменилось и в нем. В глазах было больше мягкости, в прикосновениях к животу – тепла и нежности. В эти моменты я замирала, но его руки не одергивала, и сама не отстранялась.

Я, то есть мы, ждали сына. Я знала, у него будет все самое лучшее, его отец, каким бы он ни был, свернет горы, а, скорее, головы всем, кто посмеет его тронуть или отобрать. Даже его матери. Поэтому я добровольно приняла свою клетку, это мой дом, другого нет и не будет, пока в нем мой сын.

Дядя Геша стал говорить о документах, хотя я решила, что он пригласил меня так неожиданно к себе в ресторан, чтобы обговорить мой предстоящий день рождения. Он будет через два дня, сырой и ветреный февраль – не самое радостное время года, но, как всегда, даже из этого устраивали событие.

Очередь мужчин с оружием дошла до нашего столика в дальнем углу. За это время можно было уйти по-тихому, рядом дверь в подсобку, но я не подумала о ней, не воспринимая всерьез происходящее.

– Что тебе не ясно, сука! На пол всем, и тебе тоже! Всех касается, давай дед, на пол.

– Молодые люди, вы делаете огромную ошибку. Даю вам несколько минут, чтобы уйти, иначе у вас будут проблемы, – дядя Геша, как всегда, был вежлив и культурен, даже с отморозками.

– Закрой пасть, дед.

За приказом следует удар в живот, мужчина сгибается, начинает задыхаться, падает коленями на пол. Я подрываюсь к нему, чтобы помочь, но меня резко одергивают за руку. Боль пронзает плечо, на глаза тут же наворачиваются слезы. Его дыхание у самого лица, курево и алкоголь.

– Я сказал на пол, тварь. Что, на деньги повелась, ноги раздвинула перед стариком? Фу бля…ь, шкура.

Толкает на пол, падаю, но не больно, здоровой рукой придерживая живот. Мужик сплевывает рядом со мной, как на что-то мерзкое и низкое. Отворачивается, идет к своим. В зал загоняют персонал – повара, охрана, официанты. У кого разбиты губы, носы, у девочек порваны блузки и юбки. Это что, захват заложников? Будут просить выкуп?

Один из отморозков проходится по всем, собирая деньги, драгоценности, телефоны. Снова удары, женский плач. Начинаю искать свой телефон, он остался в сумке. Ищу ее глазами, она на стуле у нашего столика. Дядя Геша, отдышавшись, сидит очень бледный, прислонившись к стене, кожа у рта посинела, держится за сердце.

Как можно незаметнее встаю на колени, ползу в сторону сумки. Лихорадочно ищу среди вороха ненужных вещей телефон. С третьего раза только получается разблокировать навороченный аппарат. Идут гудки, один второй…пятый, Толя не берет.

Продолжая набирать, ползу к дяде Геше, он еще бледнее.

– Как ты? – ищу в его карманах таблетки, а в телефоне только гудки. – Где твои таблетки?

– Они в…в кабинете, – кивает в сторону той двери, куда я могла уйти и не ушла. Рука безумно больно ноет, до слез, видимо вывих.

– Да что ж такое. Говорила же, носи с собой.

– Прости, доченька, я так виноват.

– Да теперь-то уж что, чертов Бес не отвечает, когда он нужен.

В зале продолжается потасовка, но как только я собираюсь набрать охрану, что привезла меня сюда, телефон выбивают. Тяжелая рука обрушивается на мое лицо в пощечине. Голова запрокидывается, щека горит, словно меня протащили по асфальту. Чувствую, как лопается губа, и кровь стекает по подбородку.

– Я же сказал, тварь, чтобы ты лежала, а не ползала около своего ебаря. А ты такая сочная лялька, я и не посмотрю, что пузатая, даже интересней будет.

Сглатываю, дышу через раз. Лучше сразу пусть убьет, я сама направлю дуло его пистолета и помогу нажать на курок. Только не насилие.

Его мерзкие пальцы стальной хваткой впиваются в лицо. Снова очень близко, от запаха пота и крови начинает тошнить. Глаза совершенно пустые, лишь на самом дне толстый осадок ненависти и злобы. Нет, он не наркоман или отморозок, он точно знает, что делает.

В зале раздаются выстрелы, меня отпускают. Стараюсь не упасть слишком больно. Но чьи-то руки сзади удерживают на месте. Дядя Геша еле стоит на ногах, но пытается задвинуть за свою спину меня.

– Какого хуя, парни, бл…ь, я просил без стрельбы.

На ходу достает оружие, я смотрю на него, словно в замедленной съемке, по телу прокатывается холодная волна. В зале сущая суета, становится больше людей, руки дрожат, обхватила живот.

От криков закладывает уши, слишком много людей в масках с автоматами. Это ОМОН, он работает быстро, мужчина, что ударил меня, вскидывает оружие, но не палит без разбора. Поворачивается в нашу сторону, стреляет точно в упор, словно именно для этого пришел.

Глава 29

Вера

Что было потом, помню плохо. Дуло пистолета в руках мужчины переводится на дядю Гешу, я вскидываю руку в жалкой попытке его остановить, одновременно звучит выстрел. Затем второй, более оглушительный, следом целая очередь, шквал огня.

Острая боль пронзает правый бок, прошибает, скручивает все тело. Смотрю на мужчину, он оседает на пол, вокруг бойцы группы захвата. Лежит, смотрит на меня стеклянными, ничего не видящими, мертвыми глазами. Обнимаю руками живот, чувствую что-то мокрое и теплое под ладонями, понимаю, это кровь, ей пропитано все светлое платье.

Боль пронзает еще больше, дикий страх и ужас заполняют сознание. Медленно оседаю рядом с бездыханным телом дяди Геши. Подбегают люди, узнаю свою охрану, в этой суматохе и диком ужасе ничего не разобрать. Несут на улицу, даже не чувствую холода, с меня словно вытекает жизнь, между ног тепло и липко. Ослабевшими руками закрываю живот, чтобы согреть малыша.

Теряю сознание, но сквозь пелену беспамятства слышу сирены машин, крики людей. Холодно, очень холодно. Меня снова куда-то несут, голос зовет настойчиво, требовательно.

– Вероника, очнись! Вероника, слушай мой голос, не отключайся! Вероника! – у Толи в голосе тревога и боль. Неужели это мой муж?

– Быстро работайте! Чего застыли? Сделайте все, сука, возможное и невозможное! Иначе я закатаю вас в асфальт!

Жесткая кушетка, автомобиль реанимации, пищат приборы, меня трогают. Не могу даже поднять руки, чтобы оттолкнуть, чтобы никто не трогал моего малыша, ему и так больно. Острая игла входит в сгиб локтя, сквозь этот шум, крик врачей, угрозы моего мужа я отключаюсь.

***

– Прошло трое суток, ваша жена все еще без сознания. Состояние тяжелое, но стабильное. Огнестрельное ранение в брюшную полость, печень задета по касательной, большая удача, что не задеты желчные протоки, кровопотеря, шок. Проведено две операции, к сожалению, ребенка не удалось спасти. Вы сами скажете жене, когда она очнется?

– Ничего нельзя было сделать?

– К сожалению, нет, даже не стоял выбор между мамой и малышом.

Я все слышала, очнулась недавно, не было сил даже открыть глаза или пошевелить рукой. Я все слышала, каждое слово. Они колокольным набатом проносились по телу, оставляя в голове дикий, страшный, истошный вой моей души. Она кричала, металась, она хотела вырваться из клетки моего тела. На подушку текут слезы, истошно пищат аппараты, в палату вбегают еще люди. Кто-то берет за руку.

– Вероника, посмотри на меня, – с трудом узнала голос мужа. Севший, хриплый, без оттенков гнева и приказного тона.

Я не хотела открывать глаза, я не хотела вообще ничего. Я не хотела жить.

– Птичка моя, Вероника, посмотри на меня.

С трудом разлепила веки, в глазах стоят слезы, силуэт Толи размыт. Он вытирает лицо, прикосновения нежные, рядом суетится медперсонал.

– Всем выйти! – тихий, но грозный рык Анатолия заставляет всех подчиниться.

– Пить, дай пить, – только сейчас чувствую жуткую жажду, словно меня выжали и во мне ни капли влаги.

– Нельзя, птичка. Потерпи.

– Что с малышом? – задаю вопрос, хотя знаю ответ, я его слышала.

– Его нет, мы потеряли его.

С силой закусываю пересохшую губу, чувствую привкус крови. Толя смотрит на меня, глаза потерянные, челюсть плотно сжата, так, что играют желваки на скулах. Он бледный, растерянный, первый раз вижу его таким открытым, раненым. Но там, в глубине глаз, бурлит вулкан гнева.

– Толя, кто? Кто это сделал? Почему? За что?

 

– Не плачь, птичка, не плачь. Я все сделаю, я во всем разберусь, я перережу весь город, но узнаю, кто это сделал. Город захлебнётся в собственной крови. Только не плачь, не рви мне сердце, не плачь, не плачь.

Он хаотично гладит меня по волосам, покрывает поцелуями лицо, собирает губами слезы, его трясет так, что начинает колотить меня. Всхлипываю, из горла вырывается крик, похожий на вой. Приборы пищат с новой силой, Толю отрывают от меня, снова игла в вену, и меня уносит.

***

Геннадия Штольца, убитого при бандитском нападении на собственный ресторан залетными гастролёрами, похоронили без меня, как и моего сына. Я не могла поверить в реальность происходящего. Это все сон, это не правда, это все не со мной.

Реабилитация после ранения и кесарева была долгой. Я сама не желала выбираться из этой ямы боли, отчаяния, горя. Свернулась клубочком на самом ее дне, просила не трогать меня, не лезть, не прикасаться. Оплакивала свою потерю, заливая ее бездонным океаном слез.

Четыре месяца психологов, долгих с ними бесед, сделали свое дело. Но редкие поездки на кладбище выворачивали душу наизнанку. Я стойко отказывалась принимать какие-либо препараты и становиться овощем. Пропадала в цветочном салоне, вникала в бухгалтерию, во все тонкости и особенности бизнеса, лишь бы чем-то занять голову и мысли. Лишь бы не думать.

Анатолий лишний раз ко мне не лез. Пропадал неделями, бизнес, тусовки, алкоголь, наркотики. Я все видела, все понимала, но мне было абсолютно безразлично на всех и на все вокруг. Я снова жила в своём собственном мире, теперь уже в мире моей боли и потери.

– Вероника, поехали отдохнуть. Ты ведь любишь там, где жарко и есть море. Куда ты хочешь? Говори.

– Я не устала и никуда не хочу.

– Ну что ты как не живая, птичка? Мне тоже больно, я чуть не сдох тогда, вместе с нашим ребёнком, когда увидел тебя, истекающую кровью. Я тоже живой, а ты всегда холодная, полная ко мне презрения и ненависти. Что мне сделать для того, что ты стала ближе? Я уже несколько лет выворачиваюсь наизнанку рядом с тобой. Я одержимый, больной. Больной тобой, а ты ничего не замечаешь.

Толя яростно жестикулировал, потирал лоб и переносицу, обдумывая и подбирая нужные слова. Эти откровения мужа хлестали, словно плетью по телу. Оказывается, у него ко мне чувства, но они до такой степени искажены, безобразны и не понятны мне.

– Но твои действия всегда говорят о другом. Ты унижаешь, ломаешь, играешь со мной, но я не кукла. Я живая. Так нельзя, Толя. Ты знал, беря меня в жены, я не любила тебя.

– А я люблю, всегда любил, как одержимый и ненормальный. Как только увидел тебя тогда, в первый раз, у Штольца.

– В том-то и дело, пойми, Толя, это нелюбовь. Это одержимость, болезнь. Так неправильно, так нельзя. Отпусти меня, пожалуйста. Если любишь, отпусти.

– Нет. Даже не думай об этом.

Глава 30

Егор

Ее снова накрыла истерика. Сидела на корточках, зажав голову руками, раскачивалась и повторяла только одно: «Не стреляй, не стреляй, не стреляй…» Да что ж с ней такое было? Что пережила эта девочка, что ее так мучает.

Я сам не лучше, устроил допрос, она сразу закрылась, а я не выношу лжи и неправды. Вспылил. Кто вообще она такая? Что их может связывать, Толя Бес и эта хрупкая девочка. Словно поломанная кукла, кто же тебя поломал, Вероника? Вероника, пробую это имя, произношу вслух, пока она спит. Неужели муж, ну и ублюдок.

Толя Бес оказался занятным персонажем. Такой интеллигент с оскалом шакала и замашками отморозка. Сидел по малолетке, взялся за ум, большие и серьезные дяденьки вправили мозги, выдвинули смотреть за несколькими областями на юге. В политику пока не лезет, все стандартно, наркотики, оружие, бои без правил, проституция. Через связи и каналы Штольца Геннадия контрабанда антиквариата. А сама Вероника – дочь Штольца, вот это ребус.

Что эта женщина делала с ним? Как она стала его женой? Любовь? Расчет? Одни, сука, ебучие загадки. Не поверю, что любовь. Хотя, нет, не знаю, не стану гадать, а то снова понесет, сорвусь.

Спит, свернувшись калачиком, лоб горячий, в испарине. Ну, все, загонял девочку, теперь лечи. Ищу аптечку, где-то одна должна быть в этом доме. На кухне так и стоят нетронутые сырники, зависаю, глядя на них. На душе становится еще хуже, сердце сдавливает. Аптечка, конечно, пустая, зеленка и презервативы, сука, хоть смейся, хоть плачь.

– Морозов, ты мне нужен, – без приветствия набираю начальника своей долбаной бездарной охраны.

– Говори.

– Скупи в аптеке все от простуды и вирусов, порошки, таблетки, антибиотики, что там вообще есть. Вези все мне на квартиру, быстро. Да, и еще еды, всякой, разной, много.

Сажусь у Веры, пусть так и будет Вера, никаких Вероник, не знаю и знать не хочу никакую Веронику. Она только Вера, хрупкая, ранимая, но такая стойкая, Вера без веры в себя.

Морозов приезжает через два часа, Вера уже мечется по дивану в бреду. Меня колотит от того, что не могу ничем помочь.

– Ну, наконец-то, тебя за смертью посылать, а не в аптеку.

– А чего случилось-то?

– Ничего, все, вали обратно.

– Она что, у тебя? Вера-Вероника? Егор, у тебя напрочь вышибло мозг? Ты понимаешь, кто она такая? Ты всегда думал головой, а не членом. Что случилось сейчас?

– Если ты не захлопнешься, я сам тебя захлопну. Глеб, уйди по-хорошему.

Каждый раз, когда о Вере говорят плохо, меня переклинивает. Внутри клокочет злоба, готовая вырваться наружу и крушить все вокруг. Сдерживаюсь, но с трудом.

– Я-то захлопнусь, но я не враг тебе, пойми. Да я ничего не имею против этой девочки, будь она простой девочкой, да кем угодно, только не женой Толи Беса. Ты понимаешь, что будет война. Он в городе со своей сворой, они приехали за компанией убитого Романова и за ней. Один труп уже есть, непонятные люди вокруг особняка. Ты думаешь, он остановится и не возьмет то, что принадлежит ему по праву? Ты бы остановился?

Глеб был прав, много раз прав. Я бы не отступился. Выгрыз глотку, но взял свое.

– Он знает, что она со мной?

– Скорее всего, нет. Он знает, что она в этом городе, его люди ищут. Подумай, что будет, если он узнает и увидит вас? Это будут пиздец, конечно, нам есть чем ответить, но мы не по беспределу, Егор, ты сам знаешь, а у Беса это конек.

– Что по «Легранду»?

– Совет директоров через 3 дня. Нужны документы на передачу контрольного пакета акций.

– В офисе, в сейфе, возьми, привези их мне.

Меня не волновали никакие документы, пакеты акций и компания. Мысли были заняты Верой, ее мужем, гори он огнем. И почему она не простая девушка, и муж ее не менеджер офиса? Вот же, бя…ь, ирония судьбы, не бывает все просто, и что легко не будет, я это чувствовал сразу.

Пришлось разбудить Веру, она была вся мокрая и горячая.

– Вера, маленькая, открой глаза, посмотри на меня. Надо выпить таблетки, ты вся горишь. Давай, поднимись, садись, вот так, молодец.

Аккуратно сажаю ее, открывает глаза, долго смотрит на меня, кивает головой, выпивает все таблетки, разбавленный сироп от простуды. Щеки горят, облизывает пересохшие губы.

– Пить, хочу пить, еще.

Берет стакан с ягодным морсом, жадно выпивает, глотает, не может отдышаться.

– Пойдем в кровать, надо снять одежду.

Беру на руки, она словно невесомая, тонкая. Снимаю платье, колготки, белье, тело в испарине, влажное, ее колотит.

– Сейчас, малышка, подожди.

Надеваю на нее свою чистую футболку, укутываю в одеяло. Ложусь рядом и прижимаю к себе, обнимаю, хочу оградить от всего мира. Целую волосы, Вера утихает, ее перестает бить озноб, дыхание выравнивается. Надеюсь, что таблетки подействуют, иначе придется ехать в больницу.

Долго думаю о том, как быть, но то, что я не отпущу Веру, сомнений нет. Всегда было табу на чужих женщин, тем более жен, какие бы они ни были. Здесь же пусть она будет трижды замужем, она моя. В голове сотни вопросов, не знаю, правильные ли были первые выводы. Но уже не важно, ничего не важно. Кроме нее. Здесь. Сейчас.

Я на самом деле ничего не знаю, она права, выкрикивая мне в лицо, там, на улице, обвинения. Меряю своими шаблонами, делаю выводы, хочу, чтобы сама рассказала, доверилась, открылась.

Переворачивается, утыкается мне в грудь, обнимает. Прижимаюсь губами ко лбу, чувствую, что температура спадает. Шторы задернуты, полумрак накрывает, сам проваливаюсь в сладкое марево сна. Так и должно быть, все на своих местах. Моё место рядом с ней, ее – в моих руках.

Глава 31

Вера

Слишком жарко, душно и невыносимо тяжело. Открываю глаза, полная темнота. Голова вжата в подушку, раскалывается от боли. Лежу, подмятая под тело мужчины, Егор. Сопит мне в ухо, крепко обхватив рукой. Пытаюсь высвободиться, потому что нечем дышать.

– Егор, Егор…– зову, не узнаю свой голос.

Хочу подвинуть его, но не выходит, слишком тяжелый. Голос хриплый, безумно хочется пить. Ладони липкие, трогаю за руку, разворачиваюсь, пытаюсь разглядеть сквозь темноту его лицо. Провожу пальцами по губам, не вижу, только чувствую их, мягкие. Невесомо касаюсь всего лица, ресницы подрагивают.

– Егор, проснись, – шепчу, точнее, хриплю.

– Что такое, Вер? Что? Больно? Пить? Что ты хочешь?

Вскидывает голову, задает кучу вопросов, притягивает к себе, гладит по плечам.

– Мне надо выйти, ты придавил меня, тяжелый очень.

– Куда выйти? Ты болеешь, всю ночь бредила.

Включается торшер, свет слепит глаза, прикрываю ладонью.

– В туалет надо.

– Да, конечно, пойдем, я тебя отведу.

– Не надо, я сама.

– Конечно, я знаю твое «я сама», пошли уже, самостоятельная моя.

Опускаю ноги на пол, встаю, но меня качает, держусь за голову, пытаясь найти опору, но меня подхватывают и несут. Это уже, как в сопливых романах, не смешно, меня постоянно носят на руках. Футболка противно липнет к телу. Яркий свет уборной, Егор закрывает дверь, но я чувствую, что стоит за ней, ждет. Безумно качает, под футболкой Егора совершенно голая. Хочется снять ее, принять душ, но понимаю, что это нельзя.

– Ты можешь дать мне другую футболку? Егор?

– Да, конечно, выходи.

Меня умывают в ванной, словно маленького ребенка, заправляют волосы, снимают промокшую футболку. Голова кружится, подташнивает, Егор быстро обтирает тело влажным полотенцем, такая забота трогает, но и напрягает. Не хочу к этому привыкать, оставаться в его жизни, зная, что придется уйти. Не хочу настолько, что наворачиваются слезы.

– Ну, все, перестань, будешь реветь – вызову скорую, увезут в больницу.

– Я нормально.

Надевает сухую футболку, ведет за руку в кровать, когда-то уже успел застелить свежие простыни.

– Ложись, сейчас будем лечиться.

– Который час?

– Около трех ночи. Ты куда-то собралась?

Говорит так, будто и не было его вопросов с пристрастием, кто я и откуда, будто и не просил меня уйти. И я ведь ушла, но не далеко. В его голосе тревога и забота, я чувствую, но это все под слоем легкого сарказма. Никаких телячьих нежностей, это для сопливых девчонок, а он мужчина. Как бы я хотела назвать его своим мужчиной.

Меня поят сиропами, морсом, пытаются накормить бульоном. Потом таблетки, спреи в горло. За мной мать родная так не ухаживала.

– Егор, я хочу все объяснить.

– Объяснишь потом. Хотя, по сути, мне не важно. Мне не важно твое прошлое, и что ты делала в моем доме. Если за этим последуют проблемы, я с ними разберусь. На то я и мужчина, чтобы решать проблемы своей женщины. Извини за те слова, что сказал, погорячился. Думал, избавился от этой привычки рубить с плеча. Но с тобой все, как в первый раз.

– Но ты многого не знаешь, могут возникнуть проблемы.

– Все проблемы – это моя забота, не твоя, Вер.

– Я даже не Вера.

– Ты моя Вера, вера в то, что все будет хорошо. Спи.

– Но…

– Никаких, но.

Зачем он так? Зачем он так добр и открыт со мной? Может, мне пора научится доверять людям, принимать их помощь и заботу. Но мне страшно, мне безумно страшно, что я могу его подставить. Он не отступится, я это вижу, и Глеб его не убедит. Сердце давит от того, что Толя может ему навредить.

Ложится рядом, поправляет одеяло.

– Ты снова много думаешь, все будет хорошо, доктор Воронцов тебя вылечит.

Целует в лоб, прижимая к себе ближе. Накрывает слабость, беру его руку, подношу к губам.

– Ты заразишься от меня.

– Нет, у меня прививка, – голос спокойный, так все привычно и просто у него.

– Врешь, – улыбаюсь, целую его ладонь. – Спасибо тебе.

– Спасибо потом отработаешь.

– Пошляк.

– Я такой.

Засыпаю с улыбкой на губах, но скоро снова накрывает темнота, барахтаюсь в ней. Понимаю, что вокруг меня море грязи, я в ней тону, цепляясь руками за такую же грязь вокруг. Никак не могу выбраться, задыхаюсь. Трогаю живот, понимаю, что ничего нет, как тогда, в больнице, после операции, только пустота и ужас. Стойкий запах лекарств, такой, что начинает тошнить.

 

Резко поднимаюсь, голова кружится, в комнате уже светло. Слышу голос Егора, он с кем-то разговаривает. Речь резкая, обрывистая, он зол, очень зол.

– Я тебя просил привезти документы из офиса, как ты не смог их найти?

– Егор, их там не было, я все изрыл, Маринку твою заставил ползать на коленях под всеми столами и стульями. Ничего нет. Отправил ребят в особняк, должны отзвониться.

– Не может быть, они были там, я сам их видел, держал в руках. Мы были там с Верой.

– С Верой, да? – Морозов, так с издевкой спрашивает. – И тебя это не настораживает? Ты представляешь, что это значит?

– Не накаляй, сам знаю, что это значит. Не будет документов, будет то, за чем сюда приехал Толя Бес. А приехал он за «Леграндом» и возможностями, которые он может дать.