3 książki za 35 oszczędź od 50%

Мост Дьявола

Tekst
33
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Мост Дьявола
Мост Дьявола
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 54,41  43,53 
Мост Дьявола
Audio
Мост Дьявола
Audiobook
Czyta Наталия Урбанская
29,30 
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Рэйчел
Тогда

Понедельник, 24 ноября 1997 года

– Мою… мою дочь изнасиловали? – Джасвиндер Раи едва может произнести эти слова, но потребность знать перевешивает его страх перед знанием. Они с Пратимой сидят напротив меня на диване с цветочным узором. Люк примостился на маленьком стуле справа от меня; при своих мощных габаритах он выглядел бы комично, если бы не ужасные новости, с которыми мы пришли. Я чувствую, как он поглядывает на меня. Время только перевалило за полдень, но мы устали. По крайней мере, я устала. Мы рано встали и после морга сразу же направились сюда, чтобы лично сообщить причину смерти дочери Раи.

– Да, есть признаки половой агрессии, – тихо говорю я.

– Что значит признаки? – спрашивает Пратима. Ее голос прерывается; она дрожит всем телом, так что шифоновый шарф у нее на голове трепещет над щеками.

– Некоторые… – я откашливаюсь, – …некоторые вагинальные разрывы, указывающие на грубое совокупление.

Пратима закрывает рот ладонью. В ее глазах блестят слезы. Муж кладет руку ей на колено. Его глаза, угольно-черные и свирепые под красным тюрбаном, впиваются в меня. Его лицо искажается от еле сдерживаемой ярости.

– А после этого нападения ее избили дубинкой, ногами и утопили в реке?

– Мы еще не установили точную последовательность, но да, причиной смерти является утопление. Мне очень жаль.

– Значит… это и было мотивом нападения? – спрашивает Джасвиндер. – Изнасилование?

– Сейчас мы прорабатываем эту предпосылку, – говорю я. – С учетом времени суток и того факта, что Лиина была одна и беззащитна, есть вероятность, что преступление было совершено под влиянием момента. Ваша дочь могла оказаться в неподходящем месте и в неподходящее время.

– Но почему, почему? – причитает Пратима. – Почему моя Лиина… как кто-то мог сделать это?

Она начинает раскачиваться взад-вперед. В ее горле зарождается стонущий звук животного страдания. Мое собственное тело инстинктивно отзывается на эту материнскую реакцию. Я не знаю, что бы я сделала, если бы это была моя девочка, моя Мэдди. Я гляжу на обрамленные фотографии, расставленные на каминной полке. Семейные снимки. Прелестная фотография Ганеша, шестилетнего брата Лиины. А вот и сама Лиина, смотрит в камеру с воинственным выражением. Цвет ее лица темнее, чем у родителей. Ее черные глаза близко посажены по обе стороны крупного носа, который занимает доминирующее положение. Родинка на подбородке.

Пратима следует за моим взглядом. Слезы безмолвно стекают по ее щекам, и я чувствую ее невысказанные слова.

Мы должны были лучше следить за ней, быть более строгими и осторожными.

Я ощущаю внезапный прилив вины за свое облегчение, что это не моя дочь лежит в морге. Потому что это с такой же вероятностью могло произойти с Мэдди. Или с любой из местных девочек.

Я снова откашливаюсь.

– Ничего, если мы зададим вам несколько вопросов? Это поможет нашему расследованию.

– Вы найдете того, кто это сделал, – говорит Джасвиндер. Это не вопрос. Я встречаюсь с его свирепым взглядом.

– Да, найдем. Я обещаю.

Люк ерзает на стуле, и я ощущаю его немой укор. Он бы не стал давать обещание, если бы не знал точно, что может сдержать слово. Но что еще я могу сказать этим родителям?

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы он получил по заслугам, – говорю я и достаю две фотографии из папки, лежащей у меня на коленях. Я кладу их на кофейный столик и поворачиваю к супругам Раи.

Это глянцевые снимки заляпанных илом рабочих брюк и трусиков, которые ныряльщики нашли рядом с телом.

Мать Лиины придушенно всхлипывает и кивает.

– Да, это вещи Лиины. Трусики… «Фрут оф зе Лум». Куплены в «Уолмарте». Они… они продаются в упаковках по три штуки. Я… – ее голос срывается на рыдание.

– Да, – говорит Джасвиндер, взявший инициативу на себя. – А эти камуфляжные брюки, – Лиина почти постоянно носила их. Ей нравились боковые карманы с клапанами.

– Вы можете описать, какая куртка была на Лиине, когда вы последний раз видели вашу дочь?

Мы еще не нашли ее куртку, о которой говорили все, кто видел Лиину у костра. Дайверы не нашли ее в реке, а криминалисты и поисковые группы ничего не обнаружили на берегах Вайакана.

– Это была большая куртка цвета хаки, – говорит Джасвиндер. – Судя по всему, приобретена на распродаже излишков военного имущества. Множество молний и карманов, какое-то цифровое обозначение на переднем кармане. Эта куртка не принадлежала Лиине. Когда я спросил об этом, она ответила, что одолжила ее.

– У кого?

– Она сказала, что у друга, – говорит Пратима и протягивает руку за гигиеническими салфетками.

– Мужская куртка?

– Я бы сказала, что это определенно мужская куртка, – говорит Пратима. – Она была слишком велика для нее, а Лиина не… не была тщедушной девочкой. Она все время сидела на диете, хотела похудеть. Она… она так гордилась, что сбросила вес… – По щекам Пратимы снова текут слезы, и она утирает их салфеткой.

– У Лиины был ухажер? – спрашиваю я.

– Нет, – немедленно и твердо отвечает Джасвиндер.

Я продолжаю смотреть на него.

– Возможно, какой-то мальчик, которым она интересовалась?

– Нет.

Я киваю.

– Мы нашли в воде рядом с Лииной страницы из дневника и маленькую алфавитную записную книжку, лежавшую в левом набедренном кармане штанов. – Я выкладываю на стол новые фотографии с изображением мокрых страниц и рисунков в записной книжке, в открытом и закрытом виде. Книжка узкая, в голубой пластиковой обложке. – Все было влажным, как и страницы дневника, но в лаборатории работают над просушкой, чтобы сохранить как можно больше записей и чернильных рисунков.

Ее мать наклоняется вперед и берет фотографию со страницами из дневника.

– Да, это почерк Лиины. – Она передает снимок мужу и тянется к фотографии записной книжки.

– Это не ее вещь. Я никогда не видела такой книжки.

– Вы уверены? – спрашивает Люк.

Она кивает.

– Есть мысли, кому она может принадлежать? – спрашиваю я.

В глазах Пратимы появляется странное выражение. Она колеблется, потом качает головой.

– Нет.

– Там есть телефонные номера некоторых детей из класса Лиины, – говорю я.

– Это не ее книжка.

Какой-то момент я смотрю на Пратиму. Она что-то скрывает. Я гляжу на Джасвиндера: его взгляд прикован ко мне. За родительским горем я ощущаю растущую напряженность. Мне становится любопытно.

– Вы уже опознали ключ, найденный в ее рюкзаке, – говорю я. – Ее бумажник и кроссовки «Найк». У вас есть какие-то идеи, кому может принадлежать книга стихов или что значат инициалы А. К.?

– Нет, – отвечает Джасвиндер. – Но Лиина одалживала книги. Она изучала английскую художественную литературу на уровне выпускного класса. У нее был репетитор. Иногда он давал ей книги, как и другие учителя из школы.

– И ее кузен Дарш, – добавляет Пратима. – Он одалживает ей книги.

– Только не поэзию, – возражает Джасвиндер. – Дарш не читает стихи, он любит популярные романы.

– Он еще отдал Лиине эти кроссовки «Найк», – говорит Пратима. Ее нижняя губа дрожит. – Она… Лиина так хотела их иметь, но они дорогие, понимаете? И он преподнес ей сюрприз на день рождения.

– Дарш и Лиина были близки? – спрашивает Люк.

Пратима кивает, ее глаза вновь наполняются слезами.

– Он был очень добр к ней. Лиина… плохо ладила со своими одноклассниками, но Дарш всегда был готов помочь. Когда она убежала из дома в прошлом году, то отправилась к нему. Он приютил ее на несколько дней. Сообщил нам без ее ведома, что с ней все хорошо и нам нужно ненадолго оставить ее в покое, пока она не вернется домой.

Передо мной разворачивается воспоминание. Лиина одиноко сидела на трибуне в школьном спортзале и ела картофельные чипсы из пакета, пока другие девочки из баскетбольной команды заканчивали тренировку. Я приехала пораньше, чтобы забрать Мэдди. Когда я поднялась на трибуну, чтобы подождать рядом с Лииной, группа детей прошла мимо по пути в раздевалку. Они обсуждали Лиину – достаточно громко, чтобы она могла слышать их.

– Если бы она не попыталась так глупо блокировать меня, то не упала бы и не вывихнула лодыжку. Она сама виновата… Даже не знаю, почему ее взяли в команду.

– Может быть, тренер пожалел ее.

– Жаль деточку? Наверное, ей нужно попробовать танец живота.

Смех.

– Эта неуклюжая корова скоро переломает себе ноги.

– А ее отец еще и обвинит меня, что я заблокировала ее!

– Эй, он же с…ный водитель автобуса. Что он может сделать? Подать в суд?

– Он страшный. Ты видела его глаза? Готова поспорить, он прячет в тюрбане ихний кривой нож…

Смешки и хихиканье сопровождали девочек, выходивших из спортзала. Двери медленно закрылись.

Я посмотрела на Лиину с сильно бьющимся сердцем. Она молча хрустит картофельными чипсами и смотрит прямо перед собой, словно в блаженном забвении.

– Ты в порядке, Лиина?

Она кивает, не глядя на меня. Я замечаю темный синяк у нее на запястье, другой на предплечье.

– Ты упала?

Она удивленно косится на меня.

– Я… просто поскользнулась и растянула лодыжку. Ничего страшного. Тренер сказал, что мне нужно немного посидеть.

– А как насчет синяков? Ты тоже получила их на тренировке?

– Позавчера поскользнулась на льду.

Нельзя получить кольцевой синяк на запястье от падения на лед. Я открываю рот, чтобы задать следующий вопрос, когда Мэдди подбегает к нам, скрипя кроссовками по деревянному полу. Болтающийся конский хвостик, румяные щеки, сплошные улыбки, объятия и просьбы поспешить в городскую библиотеку, пока она не закрылась. Завтра утром ей нужно сдать школьный проект.

Я позабыла о том разговоре в спортзале. О Лиине, сидевшей на пустой трибуне и жевавшей картофельные чипсы. До сих пор. Пока не оказалась в этом скромном и опрятном доме, вместе со сломленными горем родителями. И я глубоко сожалею, что тогда не отреагировала на расистские шуточки и хулиганские нотки. Такие вещи изолируют человека от общества, делают его уязвимым. В результате он чувствует себя одиноким. У него нет группы поддержки. Возможно, именно поэтому Лиина оказалась одна на мосту Дьявола.

 

И внезапно я понимаю, что ошибалась. То, что случилось с Лииной, было гораздо менее вероятно для девушки вроде Мэдди, окруженной близкими друзьями.

Я провожу ладонью по губам.

– Вы… у вас есть представление, где может находиться остальная часть дневника Лиины?

– Нет, – голос Пратимы снова ломается. – Лиина всегда что-то писала. Она хотела стать писательницей, когда закончит школу. Она хотела путешествовать. Возможно, даже стать зарубежной корреспонденткой. Можете снова посмотреть в ее комнате.

– Спасибо, мы попробуем. – Я колеблюсь, ощущая на себе взгляд Люка. Он хочет, чтобы мы закончили показ фотографий. Я набираю в грудь побольше воздуха.

– Еще мы нашли… вот это. – Я кладу на стол фотографию кельтского медальона. – Он запутался в волосах Лиины, цепочка была порвана.

Оба смотрят на фотографию. Джасвиндер медленно качает головой.

– Я не видел, чтобы она носила это.

Я поворачиваюсь к Пратиме. Она выглядит почти испуганной.

– Я… я этого раньше не видела.

– Вы уверены?

– Это не ее вещь. – Пратима отодвигает колени в сторону от ее мужа и смотрит в пол.

– Возможно, вы не замечали медальон у нее под одеждой? – нажимаю я.

Молчание.

Пратима потирает бедро, не поднимая взгляда. Я мысленно беру на заметку вернуться к этому немного позже, но тут вмешивается Люк. Он жестко стучит пальцем по снимку медальона.

– Эти филигранные узоры на серебре выполнены в форме кельтских узлов, – говорит он. – Бесконечные узлы. Считается, что кельтский узел символизирует любовь или нескончаемую преданность. Некоторые христиане рассматривают их как символ Святой Троицы…

– Только не Лиина, – резко и внезапно перебивает ее отец. Люк замолкает и пристально смотрит на них.

Глаза Джасвиндера мечут молнии.

– Она не стала бы носить ничего подобного, – он взмахивает рукой в сторону фотографии. – Это не ее вещь.

Я быстро переглядываюсь с Люком, но его лицо остается бесстрастным.

– Почему… зачем кому-то делать это? – снова причитает Пратима. – Зачем, зачем, зачем?

– Иногда люди творят ужасные вещи, Пратима, – говорю я. – Иногда мы не можем до конца понять, какая тьма движет человеком. Но я обещаю: мы сделаем все возможное, чтобы найти и арестовать ее убийцу. А когда мы найдем его, то, возможно, узнаем причину.

Я поворачиваюсь к Люку.

– Я пойду наверх с Пратимой и еще раз осмотрю комнату Лиины.

Я собираюсь отделить ее от мужа.

Он удерживает мой взгляд и кивает.

Рэйчел
Тогда

Понедельник, 24 ноября 1997 года

Пратима наблюдает за мной из дверного проема, ведущего в комнату ее дочери. Я остро сознаю, что топчу ботинками палевый ковер. Протокол полицейской работы не предусматривает возможности снимать уличную обувь в жилых помещениях. За окном спальни виднеется белесое зимнее небо. Скоро стемнеет. Это темнота такого рода, которая наползает все раньше и раньше с каждым днем до зимнего солнцестояния и погружает нас в самую длинную ночь года.

На туалетном столике Лиины лежат две глянцевитые брошюры с рекламой волонтерской работы в африканской миссии. Я вспоминаю о фотографии, найденной в ее бумажнике, о судне благотворительной организации.

Ясно, что Лиина хотела вырваться из этого города.

– Эти миссионерские суда находятся под управлением христианской организации? – спрашиваю я и беру брошюру.

Пратима защитным жестом складывает руки на груди.

– Вера не имела для Лиины никакого значения. Это было лишь средство, чтобы убраться подальше отсюда. Она хотела творить добро, помогать несчастным людям. Она…

Голос Пратимы прерывается. Я молча смотрю на нее.

– Лиина хотела оказаться там, где ее будут ценить, – с трудом продолжает она. – Мы… все мы хотим, чтобы нас ценили по достоинству, правда? Чтобы нас любили, чтобы мы чувствовали себя частью общего. Если у нас нет ощущения принадлежности, что мы можем назвать своим домом? В конце концов, это простой инстинкт выживания: если тебя выгоняют из группы или из стада, ты умираешь.

Я гляжу на Пратиму и на мгновение задаюсь вопросом, не говорит ли она о самой себе. О своем иммигрантском опыте. Я гадаю, испытывает ли эта страдающая мать еще и другую боль, которую я даже пока не могу осознать. Я гадаю, может ли она свободно говорить со своим мужем. Насколько она одинока?

– Пратима, отца Лиины беспокоило, что его дочь интересуется работой в христианской миссии?

– Джасвиндер – ревностный поборник сикхизма. Он очень строго обходился с Лииной. Она проходила через период, когда отвергала разные вещи просто ради того, чтобы досадить ему. Она восставала против его контроля. Она отстранялась от всего, что было связано с ее культурными корнями. Она… она просто очень старалась вписаться в школьную компанию.

– Типичный подросток, – мягко говорю я.

Она возмущенно смотрит на меня. Чувство вины поднимается в моей груди, и я отворачиваюсь к туалетному столику. Рядом с брошюрами стоит корзиночка с ювелирными украшениями и другими безделушками. Я смотрю на них и достаю несколько предметов. Кольца, браслет, сережки, ожерелье с маленькой подвеской. Мать Лиины входит в комнату и останавливается у меня за спиной. Она понижает голос.

– Снимок медальона с кельтскими узлами, который вы нам показали… мне нужно кое-что вам рассказать.

Мое сердце бьется быстрее. Вот оно. То, что она скрывала от своего мужа внизу, то, что вызвало ее смущение.

– Это то же самое, что и губная помада, которую вы нашли, – говорит она. – А может быть, даже книга стихов и записная книжка.

– Что именно?

– Она… – Пратима судорожно вздыхает. – Наша Лиина имела привычку брать вещи.

– Что значит «брать вещи»?

– Она крала вещи или одалживала их без разрешения. Джасвиндер запретил Лине покупать любую косметику, поэтому она брала макияж у других девочек. Вроде как… коллекционировала вещи, – Пратима колеблется. – Менеджер нашего универсама позвонил нам несколько месяцев назад… чтобы мы пришли и забрали Лиину. Он хотел поговорить с нами. Она украла румяна и тени для век. Она пообещала, что это больше не повторится, поэтому он не стал выдвигать обвинений или сообщать в полицию. – Ее щеки покрываются густым румянцем. – Не знаю, остановилась ли она на этом. Думаю, эта губная помада, записная книжка и томик стихов принадлежат другим ученикам. И медальон тоже.

Как ни странно, я испытываю облегчение.

– Вы уверены?

– Нет. Но я думала, вам нужно знать, что эти вещи могут принадлежать другим девочкам.

– Это очень полезные сведения, Пратима. Спасибо за вашу откровенность. – Я делаю паузу. – Скажите… вы не припомните других друзей Лиины, носивших этот кельтский медальон, или другой, похожий на него?

Она смотрит на меня. Время как будто растягивается. Ветер снаружи скребет ветвями дерева по оконному стеклу. Я физически ощущаю перемену погоды, падение температуры. Приближается шторм.

– Вы не понимаете, Рэйчел? У Лиины не было друзей в школе.

Ее слова повисают в воздухе. Я снова вспоминаю тот день в школьном спортзале.

– Как насчет этих фотографий, приколотых к пробковой доске?

Я подхожу ближе к доске, повешенной на стене. Я видела эти фотографии, когда в прошлый раз была здесь, когда Лиина Раи еще была объявлена пропавшей без вести. Здесь, на желтых кнопках, развешаны фотографии ее одноклассниц, сделанные как в школе, так и за ее пределами. Я узнаю многие лица, включая собственную дочь и ее лучшую подругу Бет. Некоторые лица обведены красным фломастером.

– Разве они не были ее подругами? Иначе зачем она повесила здесь эти фотографии?

– Думаю, она хотела, чтобы эти люди стали ее подругами. Это что-то… вроде визуализации. Она делала вид, будто все хорошо.

– Почему некоторые лица обведены красным?

Пратима молчит. Я смотрю на нее.

Она снова глубоко вздыхает.

– Не знаю. Я знаю только, что Лиина хотела быть похожей на определенных девочек. Ей хотелось стать своей среди них.

Я хмурюсь и вглядываюсь в лица, обведенные красным. Бет. Мэдди. Чейенна. Эми. Сима. Самые популярные девочки.

В Твин-Фоллс есть только одна начальная школа и одна средняя школа. По одному классу на каждый год обучения. Большинство местных детей, которые познакомились еще в детском саду, вместе переходят из одного класса в следующий. Все ходят друг к другу на дни рождения, совершают покупки в одних и тех же магазинах. Посещают одни и те же спортивные и общественные мероприятия. Такова природа маленьких городов. Я так понимаю, что если ты не вписываешься в компанию сверстников или испытываешь одиночество, особенно если тебя недолюбливают, то ты оказываешься в аду. Потому что у тебя нет выхода.

Я облизываю губы и говорю:

– Как вы думаете, кто-нибудь из детей на этих фотографиях был хотя бы чуточку ближе к Лиине, чем остальные? Кто-нибудь, кто мог бы помочь нам выяснить, что с ней произошло с тех пор, как ее последний раз видели у костра?

– Если и был такой человек, она не рассказывала мне об этом. – Большие, темные глаза Пратимы влажно блестят. – Мы думаем, что бережем детей, когда велим им, что нужно делать, когда стараемся контролировать их. Мы думаем, что если занять их спортом, то они не попадут в беду. Но мы ошибаемся.

Внезапно я замечаю маленькую темноволосую голову, выглядывающую из-за двери. Это Ганеш. Глаза шестилетнего ребенка широко распахнуты. Он смотрит, слушает и учится.

Его мать разворачивается посмотреть, что привлекло мое внимание.

– Ганеш! Иди отсюда! – Она властно машет рукой. – Убирайся. Как ты можешь стоять и подслушивать?

Мальчик с легким топотом убегает по коридору. Я слышу, как хлопает дверь. Пратима опускается на кровать своей дочери и закрывает лицо ладонями. Она снова начинает плакать.

* * *

Когда мы Люком идем на пронизывающем ветру к нашему немаркированному автомобилю, я ощущаю, что за нами наблюдают, и оглядываюсь на дом. Наверху у освещенного мансардного окна видна маленькая тень. Снова Ганеш, играет в сыщика. Когда я смотрю на него, меня охватывает печаль. О чем думает этот мальчик? Что он услышал из нашего разговора? Что он понял о смерти старшей сестры – о событии, которое навсегда изменит его?

Я поднимаю руку, чтобы помахать ему, но он исчезает. Люк молча смотрит на меня с другой стороны автомобиля. Я опускаю руку и забираюсь на место водителя. Пристегиваюсь, не глядя на Люка, и завожу двигатель. Когда мы выезжаем на дорогу, ведущую к дому Эми Чан, начинается дождь. Эта девочка сообщила о том, что видела Лиину на мосту Дьявола в два часа ночи 15 ноября.

– Пока ты была наверху, позвонили из лаборатории, – говорит Люк. – Они высушили страницы дневника. Почерк можно разобрать. Они высылают копии в участок.

Я напряженно киваю.

– Лиина крала вещи. Пратима думает, что она «одолжила» у других детей записную книжку, томик стихов, медальон и губную помаду. Однажды она украла косметику в магазине.

– Значит, вот что Пратима скрывала от своего мужа внизу?

– Похоже на то.

Я поворачиваю на бульвар, который ведет в гору, где находится фешенебельный квартал города. Мы направляемся к Смоук-Блаффс – гранитному выступу, на котором стоит дом Чанов, похожий на свадебный торт с колоннами, в окружении таких же нарядных домов.

– Этот медальон – довольно распространенная безделушка, верно? – Я кошусь на Люка. – Он мог принадлежать кому угодно.

– Мы снова соберем детей для расспросов, – говорит он.

– А у тебя есть дети?

– До этого так и не дошло. А потом наш брак распался, и было уже слишком поздно.

Я снова кошусь на него.

– Ты в разводе?

– Женат на работе. – Он смеется. – Так было всегда; это профессиональный риск, особенно если работаешь в отделе убийств. Понятно, что моей бывшей надоело быть второй скрипкой в оркестре. В конце концов, это был полюбовный развод, если так можно говорить о подобных вещах.

Дождь неожиданно превращается в ливень. Осенний муссон. Потоки воды струятся по крутой дороге, и ветровое стекло затягивает мутной пеленой, несмотря на работающие «дворники». Как правило, неизменные осенние муссоны воспринимаются как фоновый шум в моей жизни. Сегодня все выглядит по-другому. Дождевые капли разбрызгиваются по стеклу с такой упрямой настойчивостью, как будто хотят что-то сказать.

 

Я думаю об утратах. О ежедневных провалах, которые мы оставляем за собой. Кроссовка Лиины, ее окровавленный носок. Ее мокрый рюкзак и книжка стихов, застрявшая между валунами на речном берегу. Плавающие в воде страницы дневника. У этой девочки были свои планы и мечты. Теперь ничего не осталось.

– Этот Дарш Раи, ты его знаешь? – спрашивает Люк, когда сворачиваю на улицу, ведущую к дому Чанов.

– Да. Симпатичный парень двадцати лет или чуть постарше. Работает на целлюлозном заводе по другую сторону бухты. Никогда не имел неприятностей с полицией. Судя по отзывам, весьма приятный человек. Всегда аккуратно одет, питает страсть к реставрации старых автомобилей. Девушки роятся вокруг него.

– Нам нужно поговорить с этим богоданным кузеном Даршем. – Люк смотрит на часы. – Мы нанесем ему визит сегодня вечером, после беседы с Эми Чан. Пока не распространились слухи о смерти Лиины.

Как и дождь, сегодня Люк отличается какой-то упрямой настойчивостью. Я его понимаю. На первом этапе расследования убийства время имеет первостепенное значение, а мы уже отстаем от графика.

– Еще что-то не так с ее отцом, – добавляет он. – Нужно проверить его биографию.

– Что не так с Джасвиндером? – удивленно спрашиваю я.

– Хм-мм…

Я сворачиваю на подъездную дорожку.

– Джасвиндер может казаться чересчур властным и грубоватым, но он хороший человек, Люк. А сейчас ему больно. Черт побери, не знаю, что бы стало со мной, если бы кто-то сотворил такое с моим ребенком. Он работает в местной транспортной компании на регулярном автобусном маршруте. Все его коллеги могут подтвердить, что он славный и достойный человек. – Я останавливаю автомобиль и вспоминаю синяки на теле Лиины. – Ты же не думаешь, что он имел какое-то отношение к смерти своей дочери?

Он пристально смотрит мне в лицо и тихо говорит:

– Ты лично знаешь их всех, Рэйчел. Всех главных игроков. Именно поэтому шеф Дойл хотел, чтобы я был в команде как внешний наблюдатель. Трудно сохранять объективность, когда ты долго живешь в таком маленьком городе. Поэтому RMCP каждые пять лет переводит сотрудников в новые места – чтобы они не оказались слишком заинтересованными и не утратили объективность. И хотя я не думаю, что Джасвиндер Раи каким-то образом причастен к случившемуся, нельзя исключать ничего. Статистически женщины чаще всего страдают от насилия со стороны тех, кого они хорошо знают. А здесь что-то не так, и я чувствую это.

To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?