Незримые фурии сердца

Tekst
25
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Налоговый инспектор

Последующие дни были наполнены лихорадочной суетой, а дело двигалось к финалу, по всей видимости, неизбежному. С оптимизмом писателя, работающего над шестым томом собрания своих сочинений, которые, похоже, никто не читает, мой приемный отец верил, что их дружба с Максом Вудбидом переживет возникшее маленькое недоразумение, однако он сильно ошибался, ибо через какое-то время Макс отомстил, и его молниеносный удар пришелся точно в цель. Пока же он продолжал выступать в роли поверенного Чарльза, хоть ясно дал понять: до окончания суда он будет себя вести как профессионал, но затем порывает всякие отношения со своим клиентом.

В последний день слушаний мы с Мод приехали на оглашение приговора. Впервые оказавшись в здании Четырех судов, я был заворожен и слегка напуган величавостью Круглого фойе, где родственники потерпевших и преступников выглядели странной смесью жертв и злодеев, где туда-сюда сновали обремененные портфелями адвокаты в черных мантиях и белых париках, а следом поспешали их деловитые помощники. Моя приемная мать сочилась злобой, ибо в эти дни дело Чарльза освещалось так широко, что ее последний роман «Среди ангелов» пробился на витрину книжного магазина на Доусон-стрит, хотя прежде подобная участь не грозила ни одному из ее творений. Новость эта, принесенная Брендой, которая накануне ходила в город за провизией, взбаламутила Мод, ее просто колотило, когда, бледная от унижения и ярости, она загасила сигарету в сваренном в мешочек яйце.

– Какая пошлость, – сказала она. – Популярность. Читатели. Невыносимо. Так и знала, что в конце концов Чарльз все изгадит.

Однако самый неприятный сюрприз был еще впереди: едва мы уселись в зале, как с задних рядов к нам приблизилась дама с той самой книгой в руках и нависла над нашей скамьей, нетерпеливо ожидая, когда на нее обратят внимание.

– Что вам угодно? – спросила Мод с теплотой Лиззи Борден, заглянувшей в спальню родителей пожелать им спокойной ночи[8].

– Вы же Мод Эвери, точно?

У этой дамы лет шестидесяти с лишним волосы были того голубого оттенка, какой в природе не встречается. Будь я постарше, я бы распознал в ней судебного завсегдатая, который приходит на слушания ради бесплатного развлечения в тепле, знает по именам адвокатов, судей и приставов и, наверное, лучше их разбирается в законах.

– Да, – сказала Мод.

– Я очень надеялась, что сегодня вас увижу. – Дама исступленно ухмыльнулась. – Все эти дни я вас выглядывала, но вы не приходили. Наверное, сочиняли, да? А где вы черпаете свои идеи? У вас такое богатое воображение! Вы пишете от руки или на машинке? У меня есть одна история на миллион фунтов, да вот не хватает таланта ее записать. Давайте я вам все расскажу, и вы превратите ее в бестселлер. Дело, конечно, происходит в былые времена. Все обожают рассказы о старых деньках. И там фигурирует собачка. Она, бедняжка, помрет.

– Не могли бы вы оставить меня в покое? – еле сдерживаясь, сказала Мод.

Ухмылка дамы слегка увяла.

– Я понимаю, вы очень расстроены. Тревожитесь за мужа. Я не пропустила ни одного заседания и скажу, что тревога ваша обоснованна. Дело швах. И все же, какой он красавец, правда? Подпишите-ка мне книгу, и я от вас отстану. Вот ручка. Напишете так: Мэри-Энн. Удачи в операции по удалению варикозных вен, с огромной любовью, дальше подпись и число.

Мод уставилась на книгу как на доселе невиданную мерзость. Казалось, сейчас она выхватит ее из рук дамы и куда-нибудь зашвырнет, но тут пристав открыл боковые двери, впуская в зал присяжных и судебных секретарей, и Мод отмахнулась от поклонницы, словно турист на Трафальгарской площади, шугающий наглых голубей.

Чарльз занял место на скамье подсудимых, и я впервые увидел, что он неподдельно встревожен. Наверное, он не верил, что все зайдет так далеко, однако вот – зашло, и теперь его судьба в руках двенадцати абсолютных незнакомцев, ни один из которых, как он считал, не вправе его судить.

Во втором ряду присяжных я разглядел Тёрпина в том же костюме, который был на нем в вечер ужина. Когда наши взгляды встретились, он вспыхнул и отвернулся, что я счел плохим знаком. Сидевший рядом с ним Мастерсон боксировал с воображаемым противником. В первом ряду расположился Уилберт, чрезвычайно недовольный тем, что не его назначили старшиной присяжных, хотя ради этого он наверняка принес свой диплом бакалавра по математике. Однако степень не помогла, должность эта вообще досталась женщине, и когда пристав попросил ее огласить вердикт, Уилберт скривился, будто проглотил осу.

Миссис Хеннесси встала, и я поймал себя на том, что сам не знаю, какое решение хотел бы услышать. Наверное, всякий другой мальчик на моем месте молился бы за отца, ибо тюремный срок означал распад семьи, что в дремучее время начала пятидесятых считалось позором. «Что будет со мной и Мод, если мы останемся одни?» – спрашивал я себя. Как мне с таким скандальным шлейфом ходить в школу? Но, странное дело, я чувствовал, что в общем-то мне безразлично, как оно все обернется. Закуривая очередную сигарету, Мод громко чиркнула спичкой, и звук этот, нарушивший мертвую тишину зала, вызвал неодобрительные взоры всех присутствующих, включая Чарльза. Ничуть не смутившись, моя приемная мать демонстративно затянулась, выпустила клуб дыма в потолок, а затем, стукнув указательным пальцем по сигарете, стряхнула пепел на пол. На лице Чарльза мелькнула улыбка, а взгляд полыхнул восхищенным обожанием, которое, видимо, и объясняло, почему два столь непохожих человека так долго жили вместе. А за секунду до вынесения вердикта «виновен» Мод, кажется, подмигнула мужу. Не кажется. Подмигнула.

А что Макс Вудбид? Заулыбался, услышав решение присяжных? Я видел его со спины, но заметил, как он нагнулся к бумагам и прикрыл рукой рот, то ли скрывая радость, то ли ощупывая зубы, расшатавшиеся после недавнего кулачного боя.

Галерка для прессы мгновенно опустела, ибо корреспонденты кинулись к телефонным будкам, часовыми стоявшим на набережных, сообщить своим редакторам об исходе дела. Судья пояснил, что в скором времени Чарльз будет заключен под стражу, и тогда мой приемный отец, вскочив на ноги, надменно испросил разрешения обратиться к суду.

– Если вам угодно, – со вздохом сказал судья.

– Нельзя ли начать отбытие наказания уже сегодня? – спросил Чарльз. – Как только я покину скамью подсудимых.

– Но я еще не определил срок вашего заключения, – возразил судья. – До вынесения приговора вы под подпиской о невыезде. Пару недель можете побыть дома, мистер Эвери, и привести в порядок свои дела.

– Из-за моих-то дел и заварилась вся эта каша, ваша честь. Пожалуй, я от них передохну. Если все равно сидеть, я бы прямо сейчас и начал, – сказал Чарльз, до конца оставаясь прагматиком. – Раньше сядешь – раньше выйдешь, ведь так?

– Да, наверное.

– Вот и отлично. Если вам все равно, сегодня же и начну отсидку.

Судья что-то черкнул в блокноте и посмотрел на Годфри, отцова адвоката, но тот лишь пожал плечами: никаких возражений, желание клиента – закон.

– Еще что-нибудь скажете, прежде чем вас возьмут под стражу? – спросил судья.

– Только одно: я смиренно принимаю решение суда и безропотно отбуду свой срок, – сказал Чарльз. – К счастью, у меня нет детей, которые стали бы свидетелями моего унижения. Хоть в этом бог миловал.

Заявление это озадачило по крайней мере четырех присяжных, а я изумленно закатил глаза.

На выходе из зала нас поджидала изголодавшаяся свора журналистов и фоторепортеров. Игнорируя вопросы и вспышки камер, Мод, даже не прибегнув к дымовой завесе, целеустремленно пошла вперед, а я изо всех сил старался не отстать, прекрасно сознавая, что стоит споткнуться, и толпа газетчиков меня растопчет.

– Вот он! – вдруг гаркнула Мод, и эхо ее возгласа облетело все здание суда, а сама она встала как вкопанная, вынудив притормозить и репортерскую братию. Как и в случае с чирканьем спичкой в зале суда, все головы повернулись к ней. – Каков наглец!

Проследив за ее взглядом, я увидел средних лет человека в темном костюме и весьма невыразительной наружности, которую вовсе не красили усики а-ля Гитлер; он принимал поздравления от группы похоже одетых мужчин.

– Кто это? – спросил я. – Вы его знаете?

– Налоговый инспектор, – процедила Мод, шаря рукой в сумке.

Чиновник обернулся, и в глазах его мелькнул страх. Возможно, он подумал, что сейчас Мод достанет пистолет и пристрелит его, и раскаялся, что посвятил жизнь выявлению и пресечению махинаций в банковской сфере, хотя с юных лет мечтал о сцене. А может, ни сном ни духом не ведал, кто она такая. Как бы то ни было, он не проронил ни слова, когда Мод, от злости багровая, встала перед ним, но, конечно, растерялся, когда она сунула ему в лицо экземпляр «Среди ангелов», а затем огрела книгой по голове.

– Вы довольны? – взревела Мод. – Гордитесь собой? Это вы сделали меня популярной, черт бы вас побрал!

1959
Тайна исповеди

Новый сосед по комнате

Пройдет целых семь лет, прежде чем я опять свижусь с Джулианом Вудбидом, но все эти годы он обитал в моих мыслях этаким мифологическим персонажем, который однажды вошел в мою жизнь, вселил в меня уверенность, очаровал и тотчас скрылся. По утрам просыпаясь, я думал о том, что и он, наверное, уже пробудился и рука его тоже скользнула в пижамные штаны, дабы взбодрить водопад неизбывного наслаждения, которое обещала набухавшая юность. Он возникал в моих мыслях и днем, представая моим умным и самоуверенным двойником, лучше меня знавшим, как надо бы поступить, что, когда и как сказать. Хотя мы виделись всего дважды и оба раза накоротке, я не задавался вопросом, почему он стал для меня так важен. По молодости я еще не мог распознать природу своей очарованности и считал ее этаким обожествлением героя, встречающимся в книгах и свойственным тихоням вроде меня, которые слишком много времени проводят в одиночестве и чувствуют себя неуютно в компании сверстников. Вот потому-то наша новая встреча меня в равной мере обрадовала и взволновала, и я твердо решил, что мы должны стать настоящими друзьями. Конечно, я думать не думал, что к концу года Джулиан прославится на всю страну, но разве кто-нибудь мог предвидеть столь неожиданный оборот событий? В 1959-м бесчинства и политические беспорядки не особо занимали умы четырнадцатилетних подростков; нас, как и прежние поколения юнцов, больше заботило, когда же наступит время следующей кормежки, как упрочить свое положение среди одноклассников и скоро ли настанет блаженный миг, о котором мы собственноручно мечтали по нескольку раз на дню.

 

Годом ранее я стал пансионером Бельведер-колледжа, который, как ни странно, не вызвал ожидаемого отвращения. Тревога, пометившая мое детство, помаленьку улеглась, и я, хоть не стал компанейским парнем, безбоязненно вышагивал по шумным коридорам, не опасаясь нападок и оскорблений. Я был в той счастливой когорте ребят, которые предоставлены сами себе; они не кумиры и не изгои, к ним никто не набивается в друзья, но и не задирает.

В наших спальнях, которые мы называли «спарками», стояли две кровати, большой шкаф и комод. В первый год обучения я соседствовал с Деннисом Кейном, чей отец был редчайшей личностью пятидесятых годов: критик Римско-католической церкви, он писал пламенные статьи в газетах, а азартные продюсеры национального радио регулярно выделяли ему эфирное время. О нем (приятеле бывшего министра здравоохранения Ноэля Брауна, чей проект «Мать и дитя» отправил в отставку правительство, ибо архиепископ Дублинский Маккуэйд уразумел, что в случае его реализации ирландская женщина получит право на собственное мнение, не согласованное с мужниным) говорили, что он поставил своей задачей избавить светское тело общества от церковного яда, и потому карикатуры прокатолических газет, наплевав на логику и библейские ассоциации, изображали его в виде змея. Денниса, который поступил в колледж еще до того, как иезуиты сообразили, чей он сын, абсолютно бездоказательно обвинили в шпаргалках на экзамене и после допроса, превратившегося в фарс, вышвырнули в дикую глушь надконфессионального образования.

Все, конечно, понимали, что история эта подстроена, что священники, действуя по приказу своего начальства, продемонстрировали Кейну-отцу, как оно оборачивается для тех, кто идет против церковной власти. Деннис отстаивал свою невиновность, однако не сильно возражал против обвинительного вердикта, означавшего, что он навеки вырвется из нежных объятий Бельведера. И он исчез, даже не попрощавшись.

А потом появился Джулиан.

Прошел слух о новом ученике, что было удивительно само по себе, ибо уже минула половина учебного года. Слух обрастал домыслами, что это сынок какой-то важной шишки, которого за вопиющий проступок тоже вышибли из прежней школы. Говорили о Майкле, сыне Чарли Чаплина, и о ком-то из детей Грегори Пека. Некоторое время главенствовала версия, что известный французский политик Жорж Помпиду выбрал Бельведер для своего приемного сына Алена, и в нее верили, поскольку староста шестого класса божился, будто слышал, как учителя географии и истории обсуждали организацию охраны знаменитого чада. И когда за день до прибытия нового питомца наш классный наставник отец Сквайрс объявил его имя, многие мои одноклассники были разочарованы абсолютно не звездной фамилией новичка.

– Вудбид? – переспросил Мэттью Уиллоуби, наглый капитан регбийной команды. – Он нашего поля ягода?

– То есть? – нахмурился отец Сквайрс. – Он человек, если ты об этом.

– В смысле, он не стипендиат? У нас уже двое таких.

– Вообще-то отец его – очень известный в стране адвокат и в прошлом сам выпускник Бельведера. Тем из вас, кто читает газеты, Макс Вудбид, возможно, знаком. В последние годы он защищал самых отъявленных злодеев, среди которых были и ваши отцы. Джулиана надлежит встретить вежливо и гостеприимно. Поселится он в комнате Сирила Эвери, поскольку там есть свободная койка, и, будем надеяться, ее новый обитатель не окажется столь порочным, как прежний.

Разумеется, я был осведомленнее моих одноклассников, но помалкивал о своих встречах с Максом Вудбидом. Мой интерес к Джулиану способствовал тому, что все эти семь лет я следил за карьерой и ростом известности его отца, достигшего такого положения, что он стал по карману только очень состоятельным клиентам. В газетах писали, что услуги его стоили за миллион фунтов – немыслимой по тем временам суммы. У него имелись загородный дом на полуострове Дингл и квартира в лондонском районе Найтсбридж, в которой жила его любовница, знаменитая актриса, но главной его обителью был дублинский дом на Дартмут-сквер, где он проживал с супругой Элизабет и детьми, Джулианом и Алисой, – тот самый дом, что некогда принадлежал Чарльзу и Мод, но через полгода после заключения моего приемного отца в тюрьму Маунтджой в отместку был куплен Максом. Так он представлял себе возмездие – поселиться в этом доме и превратить кабинет Чарльза в свою супружескую спальню. Интересно, думал я, занял ли Джулиан мою комнату на верхнем этаже? И если да, вспоминает ли он когда-нибудь нашу давнюю встречу?

Растущая публичность была еще одним свидетельством притязаний Макса на славу. Он регулярно выступал в печати и на радио, критикуя любое правительство, независимо от окраса, и ратуя за восстановление Ирландии в составе империи. Он захлебывался от любви к обожаемой им юной королеве и считал Гарольда Макмиллана[9] наилучшим политиком всех времен и народов. Он жаждал возврата поры англо-ирландской аристократии, когда на Килдар-стрит располагалась резиденция генерал-губернатора, а принц Филипп прогуливался в Феникс-парке и подстреливал всякого несчастного зверя, опрометчиво вставшего у него на пути, дабы потом его головой украсить стену Дома Фармли[10]. Разумеется, антиреспубликанские взгляды Макса озлобили всю нацию, но прибавили расположения газет, которые публиковали любое его дикое высказывание, а затем отходили в сторонку и, радостно потирая руки, ждали волны беспорядков. Макс был живым воплощением принципа: неважно, любят тебя или ненавидят, главное – чтобы тебя знали, и тогда будешь жить припеваючи.

И вот после урока латыни я подошел к своей комнате, дверь которой была приоткрыта, а внутри кто-то шебаршил. Я понял, что Джулиан приехал, и от волнения меня даже слегка затошнило. Коридором я кинулся в душевую, где на стене висело большое, от пола до потолка, зеркало, помещенное там с явной целью напугать воспитанников после их утренних омовений, быстренько себя осмотрел, расчесал волосы и проверил, не застряло ли что-нибудь в зубах после обеда. Я ужасно хотел произвести хорошее впечатление, однако так нервничал, что вполне мог оконфузиться.

Я постучался, но никто мне не ответил, и тогда я вошел в комнату. Джулиан стоял возле бывшей кровати Денниса и перекладывал вещи из чемодана в нижний ящик комода. Обернувшись, он окинул меня равнодушным взглядом, и я тотчас его узнал, хоть мы так давно не виделись. Примерно моего роста, он выглядел мускулистее меня, непослушная светлая прядь все так же падала ему на лоб. Он был удивительно хорош собой: ярко-голубые глаза, чистая кожа, не обметанная угревой сыпью, как у большинства моих одноклассников.

– Привет. – Джулиан расправил куртку, аккуратно обмахнул ее одежной щеткой и лишь тогда повесил в шкаф. – Ты кто такой?

– Сирил Эвери. – Я протянул ему руку, и он, чуть помешкав, ее пожал. – Это моя комната. Вернее, наша с тобой. Раньше моим соседом был Деннис Кейн, но за жульничество на экзамене его исключили, хотя все знают, что он не жульничал. Теперь комната наша. Твоя и моя.

– Раз пришел к себе, зачем стучался?

– Чтоб тебя не испугать.

– Меня так просто не испугаешь. – Джулиан задвинул ящик комода и, смерив меня взглядом, выставил указательный палец, словно пистолет, нацеленный мне прямо в сердце. – У тебя на рубашке одна пуговица не застегнута.

Я скосил глаза вниз – точно, не застегнута, и планка рубашки раззявилась, точно клюв птенца, выставив на всеобщее обозрение мой бледный живот. Как же я это проглядел, столь рьяно готовясь к встрече?

– Извини. – Я поспешно застегнулся.

– Сирил Эвери. – Джулиан чуть нахмурился. – Имя как будто знакомое.

– Мы уже встречались.

– Когда?

– В детстве. В доме моего приемного отца на Дартмут-сквер.

– Так мы соседи, что ли? У моего отца тоже дом на Дартмут-сквер.

– Вообще-то мы говорим об одном доме. Твой отец купил его у моего отца.

– Ах вон как. – Джулиан, видно, что-то припомнил, потому что щелкнул пальцами и вновь пистолетом выставил указательный: – Твой отец сидел в тюрьме?

– Да. Но всего пару лет. Он уже на свободе.

– А где он сидел?

– В Джой.

– Здорово. Ты его там навещал?

– Нечасто. Он говорил, ребенку незачем все это видеть.

– Один раз я там был. Маленьким. Мой отец защищал человека, убившего жену. Там воняло…

– Уборной. Я помню. Ты уже рассказывал.

– Правда?

– Да.

– И ты это помнишь? Даже через столько лет?

– Но я же… – я почувствовал, что краснею, однако не хотел, чтобы мое восхищение им открылось так быстро, – и сам там побывал, у меня сложилось сходное впечатление.

– Великие умы и так далее. И что стало с твоим отцом, он эмигрировал?

– Нет, банк взял его обратно.

– Серьезно? – Джулиан расхохотался.

– Да. Он в полном порядке. Только должность его называется иначе. Раньше он был начальником отдела инвестиций и клиентских портфелей.

– А теперь?

– Начальник отдела клиентских инвестиций и портфелей.

– Надо же, какие в банке сердобольные люди. Видимо, для финансистов тюремный срок – что-то вроде знака почета.

Я заметил, что Джулиан обут в кеды, модную новинку для Ирландии.

– Отец привез из Лондона, – сказал он, перехватив мой взгляд. – Это уже вторая пара. Первая была шестого размера, а нога растет. Сейчас у меня восьмой размер.

– Смотри, чтоб священники не увидели, – предостерег я. – Они говорят, в кедах ходят только протестанты и социалисты. Отберут.

– Пусть попробуют, – усмехнулся Джулиан, однако стянул кеды, поочередно наступив носком одного на пятку другого, и ногой затолкнул их под кровать. – Ты, часом, не храпишь?

– По-моему, нет.

– Это хорошо. А я вот, говорят, храплю. Надеюсь, тебе это не помешает.

– Пустяки. Я сплю крепко. Ничего не услышу.

– Поглядим. Сестра говорит, как будто включили ревун.

Я улыбнулся, мне уже не терпелось, чтоб наступило время отбоя. Интересно, Джулиан переоденется в пижаму в туалете или прямо здесь? Наверное, здесь. По нему не скажешь, что он застенчив.

– Как оно тут вообще? – спросил Джулиан. – От скуки не сдохнешь?

– Да нет. Ребята нормальные, священники-то, конечно, злые…

– А чего ты хочешь? Ты встречал попа, который не желал бы показать тебе, где раки зимуют? Они же при этом кончают.

Я аж задохнулся в смятенном восторге.

– Вряд ли. До этого, наверное, не доходит. Просто их так учат в семинарии.

– Да все они сексуально озабоченные. Пойми, трахаться им нельзя, а у них стояк, вот они и лупят мальчишек. Для них это предел наслаждения. Дурь, конечно. Я вот тоже сексуально озабочен, но я же понимаю, что битьем детей проблему не решишь.

– А чем решишь? – спросил я.

– Чем, чем – траханьем. – Джулиан пожал плечами, словно это само собой разумелось.

– Ну да, – сказал я.

– А ты не замечал, что ли? Вот когда в следующий раз поп тебя взгреет, ты глянь на его сутану – у него ж торчит, как мачта. А потом он бежит к себе и дрочит, мечтая о мальчиках. Попы к вам в душевую заглядывают?

 

– Да. Проверяют, чтоб все мылись тщательно.

– Черта лысого. – Джулиан смотрел на меня как на несмышленыша. – Их интересует совсем другое. В прежней школе один поп, отец Креминс его звали, хотел меня поцеловать, так я врезал ему по роже. Сломал нос. Кровищи натекло! Но потом он молчал в тряпочку, иначе я бы все рассказал. Он говорил, что на дверь налетел.

– Мужские поцелуи! – Я нервно хохотнул, почесывая голову. – Вот уж не думал… надо же… зачем, когда есть…

– Что с тобой, Сирил? Весь покраснел, бормочешь чего-то.

– Похоже, я простыл, – сказал я, но тут, как назло, пустил петуха и оттого повторил нарочитым басом: – Простуда, похоже, начинается.

– Смотри меня не зарази. – Джулиан положил на тумбочку зубную щетку, полотенце для лица и роман Э. Форстера «Говардс Энд». – Терпеть не могу болеть.

Повисла долгая пауза, он как будто забыл обо мне.

– Где ты учился раньше? – наконец спросил я.

– В Блэкрок-колледже.

– Но твой отец, по-моему, закончил Бельведер?

– Верно. Он из тех выпускников, кто смакует воспоминания о былых победах на регбийном поле, однако помнит и все плохое, а потому не отдаст своего сына в ту же школу. Из Блэкрока он меня забрал после того, как мой учитель ирландского языка опубликовал в «Айриш таймс» стишок собственного сочинения, в котором подверг сомнению целомудрие принцессы Маргарет. Отец слышать не может худого слова о королевской семье. Хотя, говорят, принцесса Маргарет слаба на передок. Дескать, переспала с половиной лондонских мужиков и даже кое с кем из женщин. А что, очень может быть. Она телка видная. Не то что королева. Ты можешь представить, как ее величество насаживается на елдак принца Филиппа? Такое лишь в кошмарном сне привидится.

Подобная откровенность меня ошеломила, и я попытался вырулить на какую-нибудь безопасную тему:

– Я помню твоего отца. Однажды он ворвался на наш званый ужин и затеял драку с моим приемным отцом.

– Твой старик дал сдачи?

– Дал. Но безуспешно. Его отделали.

– Да уж, в молодости старина Макс был отменным бойцом, – гордо сказал Джулиан. – И сейчас навыков не утратил. Уж я-то знаю.

– А ты помнишь нашу встречу? – спросил я.

– Что-то такое маячит. Вроде как помню, но смутно.

– Моя комната была на последнем этаже.

– Сейчас это комната Алисы. Я туда не захожу. Там все провоняло духами.

– А ты где спишь? – Я слегка опечалился, что не он занял мою бывшую комнату. Хотелось, чтоб у нас было что-то общее.

– На третьем этаже. А что?

– Окно выходит на площадь или в сад за домом?

– На площадь.

– Это кабинет моей приемной матери. Чарльз занимал второй этаж, а Мод – третий.

– Точно! – просветлел Джулиан. – Мод Эвери – твоя мать, верно?

– Да. Только – приемная мать.

– Чего ты без конца это повторяешь?

– Так меня приучили. Я же не настоящий Эвери.

– Ерунда какая-то.

– Приемный отец велел не сбивать людей с толку.

– Значит, я сплю в комнате, где Мод Эвери написала все свои книги?

– Выходит, так, если окно смотрит на площадь.

– Ух ты! – Джулиан явно был впечатлен. – Ничего себе! Есть чем похвастать, а?

– Думаешь?

– Конечно! Рабочий кабинет Мод Эвери! Самой Мод Эвери! Отец твой, поди, как сыр в масле катается. Кажется, в прошлом году шесть ее книг одновременно вошли в десятку бестселлеров, да? Я читал, что такое случилось впервые.

– По-моему, даже семь книг, – сказал я. – Наверное, ты прав. На книгах жены Чарльз зарабатывает больше, чем в своем банке.

– А на сколько языков ее перевели?

– Не знаю. На многие. И число их все растет.

– Жаль, что она не дожила до своего настоящего успеха. Ей было бы приятно узнать, как сильно ее почитают. Многих творцов по достоинству оценили только после их смерти. Ты знаешь, что при жизни Ван Гог продал всего одну картину? Живого Германа Мелвилла никто знать не знал, его, так сказать, открыли, когда он уже сошел в могилу. Малый вовсю кормил червей, и только тогда кто-то удосужился приглядеться к «Моби Дику». Да, Мелвилл боготворил Натаниэля Готорна и вечно напрашивался к нему на чай, но кто сейчас назовет хоть один роман Готорна?

– «Алая буква», – сказал я.

– А, ну да. О бабешке, которая гуляла налево, пока муж был в море. Я не читал. Книжка грязная? Я обожаю грязные книги. Ты читал «Любовника леди Чаттерлей»? Отец купил роман в Англии, а я стащил из его библиотеки и прочел. Вот уж смак! Там есть классная сцена, когда…

– По-моему, Мод вовсе не искала славы, – перебил я. – Скорее всего, литературное признание ее бы ужаснуло.

– Почему? Зачем тогда писать, если тебя никто не читает?

– Подлинное произведение искусства ценно само по себе, ведь так?

– Не смеши. Это все равно как обладать прекрасным голосом, но петь только для глухих.

– Я думаю, она воспринимала искусство иначе, – сказал я. – Популярность ее не интересовала. Она не стремилась к тому, чтобы ее романы читали. Понимаешь, она любила язык. Слова. Наверное, по-настоящему счастлива она была, когда часами билась над каким-нибудь абзацем, пытаясь придать ему совершенную форму. А издавала свои книги лишь потому, что не хотела, чтобы столько трудов пропало зазря.

– Полная чушь. – Джулиан отмахнулся от моих слов как от чего-то абсолютно нестоящего. – Будь я писателем, я бы хотел, чтоб меня читали. А иначе счел бы себя неудачником.

– Не могу с тобой согласиться. – Я сам удивился, что противоречу ему, но хотел отстоять убеждения Мод. – По правде, литература – нечто большее, чем читательский успех.

– А ты их читал? Ну, романы твоей матери?

– Приемной матери. Нет, не читал. Пока что.

– Ни одного?

– Нет.

Джулиан рассмеялся и покачал головой:

– Ничего себе! Как-никак она твоя мать.

– Приемная.

– Чего ты заладил-то? Начни с «И жаворонком, вопреки судьбе…». Классная вещь. Или попробуй «Дополнение к завещанию Агнес Фонтен». Там есть обалденная сцена: две голые девушки купаются в озере, между ними такое чувственное напряжение, что ты, зуб даю, начнешь дергать своего дружка, еще не добравшись до конца главы. Я обожаю лесбиянок, а ты? Если б я был женщиной, я бы точно стал лесбиянкой. Говорят, в Лондоне их полно. И в Нью-Йорке. Вот вырасту, поеду туда, познакомлюсь с лесбиянками и попрошу показать, чего они делают. Как, по-твоему, у них это происходит? Я чего-то никак не соображу.

Меня чуть-чуть качало. Ответить я не мог, поскольку даже не знал, кто такие лесбиянки. Хоть и взбудораженный приездом Джулиана, я начал думать, что мы с ним, похоже, на совершенно разных уровнях сознания. Последняя книга, которую я прочел, была «Секретная семерка»[11].

– Ты по ней скучаешь? – Джулиан захлопнул пустой чемодан и затолкал его под кровать, где уже приютились кеды.

– Что, прости? – Я стряхнул задумчивость.

– Я спрашиваю о твоей матери. О приемной. Скучаешь по ней?

– Пожалуй, чуть-чуть, – сказал я. – Мы были не особо близки. Умерла она незадолго до освобождения Чарльза, то есть почти пять лет назад. Я не так часто ее вспоминаю.

– А что с твоей родной матерью?

– Я о ней ничего не знаю. Чарльз и Мод говорили, они понятия не имеют, кто она такая. Им меня принесла горбунья-монашка, когда мне было всего несколько дней от роду.

– А что ее сгубило? В смысле, Мод.

– Рак. Опухоль сперва была в слуховом канале, а потом захватила язык и горло. Мод дымила как паровоз. Вечно с сигаретой.

– Ну ясное дело… А ты куришь?

– Нет.

– Меня воротит от табака. Ты когда-нибудь целовал курящую девушку?

Я хотел ответить, но тут с ужасом почувствовал, что мой член откликнулся на столь откровенный разговор. Я скрестил руки внизу живота, надеясь скрыть, что сам уподобился сладострастному священнику.

– Нет, – выговорил я.

– Жуткая гадость, – скривился Джулиан. – Как будто облизал пепельницу. – Он помолчал, и взгляд его стал насмешливым. – А ты вообще целовался с девушкой?

– А то! – беспечно рассмеялся я, словно меня спросили, видел ли я море или летал ли самолетом. – Раз двадцать.

– Двадцать? – нахмурился Джулиан. – Это много. Я – всего три раза. Но зато одна позволила залезть к ней в лифчик. Двадцать, серьезно?

– Ну, может, поменьше. – Я отвел взгляд.

– Ты ни разу не целовался, да?

– Нет, целовался.

– Врешь. Ладно, ничего. Нам всего четырнадцать, у нас еще всё впереди. Я собираюсь жить долго и отодрать как можно больше девиц. Хочу умереть в сто пять лет, когда на мне будет скакать двадцатилетняя красотка. Да и кого тут целовать-то? Кругом одни парни. Уж я скорее поцелуюсь со своей бабушкой, которая девять лет назад померла. Слушай, не поможешь расставить учебники? Они вон в той коробке. Можно ставить к твоим или лучше на отдельную полку?

– Ставь к моим.

– Хорошо. – Джулиан опять смерил меня взглядом, и я подумал, что он нашел еще какой-нибудь недочет в моей одежде. – Знаешь, я, кажется, тебя припоминаю. Ты просил показать мою штуковину, да?

– Нет. – Я возмутился наговором, тем более что тогда инициатива исходила от него. – Ничего я не просил.

– Точно?

– Абсолютно. На кой мне сдалась твоя штуковина? У меня своя есть. Могу полюбоваться когда захочу.

– Я определенно помню, что кто-то меня просил. По-моему, это был ты. В комнате, где сейчас живет Алиса.

– А вот и нет, – не сдавался я. – Твоя штуковина мне вовсе не интересна и никогда не интересовала.

8Лиззи Борден (1860–1927) стала известна благодаря судебному процессу, она обвинялась в убийстве отца и мачехи, но была оправдана из-за недостатка доказательств.
9Гарольд Макмиллан (1894–1986) – английский аристократ, политик-консерватор, был премьер-министром Великобритании с 1957 по 1963.
10Дом Фармли – резиденция премьер-министра Ирландии, в которой принимают высокопоставленных гостей.
11Серия детских детективов английской писательницы Энид Блайтон (1897–1968).