3 książki za 35 oszczędź od 50%

Лейденская красавица

Tekst
0
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Лейденская красавица
Лейденская красавица
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 27,30  21,84 
Лейденская красавица
Audio
Лейденская красавица
Audiobook
Czyta Ольга Андреева
14,41 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Audio
Лейденская красавица
Audiobook
Czyta Людмила Кучеренко
18,99 
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава VII. К Хендрику Бранту приходит гостья

Прошло девять месяцев, и уже больше восьми из них с тех пор, как Лизбета ван Хаут стала именоваться графиней Хуан де Монтальво. В ее титуле не могло быть сомнения, так как она была обвенчана с некоторой пышностью в присутствии многочисленных зрителей епископом в Грооте-кирк. Все очень дивились этой поспешной свадьбе, хотя кое-кто из доброжелателей пожимали плечами, говоря, что для девушки, скомпрометировавшей себя прогулками наедине с испанцем и брошенной женихом, самым лучшим было поспешить выйти замуж.

Таким образом, эта пара, составившая довольно красивую группу пред алтарем, была обвенчана и наслаждалась выпавшим ей на долю супружеским счастьем в роскошном доме Лизбеты на Брее-страат. Здесь молодые люди были почти одни, потому что соотечественники и соотечественницы Лизбеты высказывали свое неодобрение ее поведению, сторонясь ее, а Монтальво, по своим соображениям, не особенно радушно приглашал к себе испанцев. Слуги были наняты заново, тетушка Клара и Грета также исчезли. Убедившись в их коварном поведении по отношению к ней, Лизбета еще до замужества попросила их обеих оставить ее дом.

Понятно, что после событий, повлекших за собой этот брак, Лизбета не находила особенного удовольствия в обществе своего мужа. Она была не из тех женщин, которые в состоянии покориться браку, заключенному насильно или обманом и даже способны полюбить руку, лишившую их свободы. С Монтальво она говорила редко, даже после первых недель замужества редко виделась с ним. Он скоро понял, что его присутствие ненавистно жене, и со своей обычной находчивостью сумел извлечь из этого выгоду. Другими словами, Лизбета ценой своего богатства покупала себе свободу; была даже установлена такса: столько-то за неделю свободы, столько-то за месяц.

Монтальво был доволен подобным соглашением, потому что в душе он боялся этой женщины, красивое лицо которой застыло в выражении вечной ненависти. Он не мог забыть того ужасного проклятия, которое глубоко запечатлелось в его суеверном уме и жило там, не знал ни одного часа покоя. День и ночь его преследовал страх, что его убьет жена.

И действительно, если когда-либо смерть смотрела из глаз женщины, то она смотрела из глаз Лизбеты. Монтальво казалось, что ее совесть не смутится подобным делом, что она увидит в нем возмездие, а не убийство. Ему становилось страшно при этой мысли. Каково будет в один прекрасный день, выпив вина, почувствовать, что огненная рука терзает твои внутренности, потому что в кубке был яд, или, еще хуже того, проснуться ночью и ощутить стилет, вонзившийся тебе в хребет. Не удивительно поэтому, что Монтальво спал один и всегда тщательно запирал дверь.

Однако он напрасно принимал подобные предосторожности: что бы ни говорили глаза Лизбеты, она не имела намерения убивать этого человека. В своей молитве она передала это дело в руки Высшей власти и была вполне уверена, что возмездие может быть отсрочено, но в конце концов постигнет виновного. Что же касается денег, то она беспрепятственно отдавала их. С самого начала она инстинктивно почувствовала, что ее мужем руководила не любовь, а исключительно коммерческий расчет, в чем скоро вполне убедилась, и ее надеждой, величайшей надеждой стало, что когда ее богатство иссякнет, муж не станет удерживать ее.

Речной бобр не любит жить в сухой норе, – говорит голландская пословица.

Но какие то были месяцы, какие ужасные месяцы! Время от времени Лизбета видела мужа, когда ему бывали нужны деньги, и каждую ночь слышала, как он возвращается домой, иногда нетвердыми шагами. Два или три раза в неделю она получала приказания приготовить роскошный обед для мужа и человек шести или восьми его товарищей, а затем начиналась крупная игра. После таких вечеров в дом являлись странные люди, между которыми часто бывали евреи, и ждали, пока Монтальво не встанет, и иногда ловили его, когда он пытался проскользнуть из дома задним ходом. Лизбета узнала, что то были ростовщики, желавшие получить деньги по старым долгам. При таких обстоятельствах ее значительное, но не громадное состояние быстро таяло. Скоро денег уже не стало, затем были проданы паи в некоторых кораблях, наконец, имение и дом заложены.

Время между тем шло…

* * *

Почти тотчас после отказа Лизбеты Дирк ван Гоорль уехал из Лейдена и вернулся в Алкмар, где жил его отец. Двоюродный брат его и друг, Хендрик Брант, остался в Лейдене для изучения золотых дел мастерства под руководством знаменитого мастера по филигранным работам, известного под именем Петруса.

Однажды утром, когда Хендрик сидел у себя в комнате, ему сказали, что его спрашивает женщина, не желавшая назвать своего имени. Побуждаемый более любопытством, чем другими мотивами, он приказал впустить посетительницу. Когда она вошла, он, к своему огорчению, узнал в этой костлявой черноглазой женщине одну из тех, против которых его предостерегали старшие его единоверцы, как против шпионки, используемой папскими инквизиторами для получения улик против еретиков и известной под именем Черной Мег.

– Что вам нужно от меня? – мрачно спросил Брант.

– Ничего, что могло бы повредить вам, почтенный господин. О, я знаю, какие сказки рассказывают про меня, хотя я честным образом зарабатываю пропитание себе и своему несчастному полоумному мужу. Он имел несчастье последовать однажды за этим сумасшедшим анабаптистом, Иоанном Лейденским, провозглашенным королем и проповедовавшим, что человек может иметь столько жен, сколько ему вздумается[23]. Вот на этом-то и помешался мой муж, но, благодарение святым, он потом раскаялся в своих заблуждениях и примирился с Церковью и христианским браком, а я, от природы незлопамятная, должна поддерживать его.

– Зачем вы пришли? – снова спросил Брант.

– Менеер, – заговорила она, понизив свой хриплый голос, – вы друг графини Монтальво, прежней Лизбеты ван Хаут?

– Нет, я только знаком с ней, не больше.

– По крайней мере, вы были другом хеера Дирка ван Гоорля, уехавшего из этого города в Алкмар, ее бывшего любовника.

– Да, я ему двоюродный брат, но он не был любовником ни одной замужней женщины.

– Нет, конечно, но разве любовь не может проглядывать через подвенечную вуаль? Ну, одним словом, вы его друг, стало быть, вероятно, и ее, а она несчастлива.

– В самом деле? Я не знаю ничего о ее теперешней жизни. Она пожинает то, что посеяла. Тут уж ничего не поделаешь.

– Может быть, найдется и еще кое-что. Я думала, что Дирка ван Гоорля может это заинтересовать.

– Почему? Торговцам сельдями нет дела до сгнивших сельдей: они списывают убытки и посылают за свежим запасом.

– Первая рыба, которую мы поймаем, для нас всегда самая лучшая, менеер, а если нам не вполне удалось изловить ее, то какой чудной она нам кажется!

– Мне некогда отгадывать ваши загадки. Что вам от меня надо? Говорите или убирайтесь, только поскорее.

Черная Мег наклонилась вперед и зашептала:

– Что бы вы мне дали, если бы я вам доказала, что капитан Монтальво вовсе не женат на Лизбете ван Хаут?

– Для вас неинтересно, что бы я дал, потому что я сам видел, как ее венчали.

– То, что как будто делается на наших глазах, не всегда происходит на самом деле.

– Довольно с меня. Убирайтесь!

Брант показал на дверь.

Черная Мег не шевельнулась, но только вынула из-за пазухи небольшой сверток и положила его на стол.

– Может иметь человек двух живых жен зараз? – спросила она.

– По закону – нет.

– Сколько дадите, если я докажу, что у капитана Монтальво две жены?

Брант заинтересовался словами Мег. Он ненавидел Монтальво, догадываясь, даже кое-что зная о его роли в этой постыдной истории, и знал также, что окажет Лизбете истинную услугу, освободив ее от мужа.

– Положим, двести флоринов, если вы докажете это.

– Мало, менеер.

– Больше я не могу дать, но помните: раз обещав, я плачу.

– Да, правда, другие обещают и не платят, мошенники! – прибавила Мег, ударяя костлявым кулаком по столу. – Хорошо, я согласна и не прошу задатка, потому что вы, купцы, не то что дворяне: ваше слово все равно что расписка. Ну, прочтите это.

Она развернула сверток и подала его содержимое Бранту.

За исключением двух миниатюр, которые Хендрик отложил в сторону, это были письма, написанные по-испански очень изящным почерком. Брант хорошо знал испанский язык и за двадцать минут прочел все. Письма оказались посланиями женщины, подписавшейся «Хуанита де Монтальво», к мужу. Это были грустные документы, повествовавшие о тяжелой истории бессердечно покинутой женщины, полные мольбы о возвращении мужа и отца или, по крайней мере, о предоставлении им средств к существованию, так как семья находилась в крайней бедности.

– Все это очень печально, – сказал Брант, с грустью смотря на портрет женщины и детей, – но еще не доказывает, что она жена этого человека.

Черная Мег снова сунула руку за пазуху и вынула письмо, помеченное не больше как тремя месяцами тому назад. Оно было написано священником того селения, где жила графиня, и адресовано графу дону Хуану де Монтальво, капитану в Лейдене. Это письмо заключало в себе серьезное обращение к благородному графу от человека, имевшего право говорить, потому что он крестил, учил и, наконец, венчал графа. Священник просил выслать вспомоществование графине на его имя.

 

«До нас здесь, в Испании, дошел возмутительный слух, – заканчивал он свое письмо, – будто вы женились на нидерландке из Лейдена по фамилии ван Хаут. Но я не верю этому. Никогда бы вы не решились на такое преступление перед Богом и людьми. Напишите же скорее, сын мой, и рассейте черное облако сплетен, собирающееся над вашим почтенным, древним именем».

– Откуда у вас эти бумаги? – спросил Брант.

– Последнее письмо я получила от священника, привезшего его из Испании. Я встретилась с ним в Гааге и предложила передать письмо в Лейден. Другие бумаги я украла из комнаты Монтальво.

– В самом деле, честная работница! А как вы попали в комнату его сиятельства?

– Я скажу вам это, – отвечала она, – ведь он не заплатил мне, стало быть, мой язык развязан. Он желал иметь доказательства, что хеер Дирк ван Гоорль еретик, и поручил мне добыть их.

Лицо Бранта приняло жесткое выражение, и он насторожился.

– Зачем ему были эти доказательства?

– Чтобы, воспользовавшись ими, помешать ювфроу Лизбете ван Хаут выйти замуж за Дирка ван Гоорля.

– Каким образом?

Мег пожала плечами.

– Должно быть, он надеялся, что Лизбета, узнав секрет ван Гоорля, откажет ему, или, что еще вероятнее, намеревался пустить в ход угрозу предать ее возлюбленного в руки инквизиции, если девица станет упорствовать.

– Понимаю. Что же, вы добыли доказательства?

– Я однажды ночью спряталась в спальне Дирка и через щель в двери подсмотрела, как он и еще другой молодой человек, которого я не знаю, вместе читали Библию и молились.

– Вот как? Немалому риску вы подвергали себя, ведь, если бы Дирк или его товарищ увидали вас, вам вряд ли удалось бы живой уйти из дома. Вы знаете, еретики считают себя вправе убить шпиона, попавшегося на месте преступления, и, правду говоря, я не осуждаю их. Будь я в таком положении… – он нагнулся вперед и пристально взглянул ей в глаза, – я не задумался бы размозжить вам голову, как какой-нибудь крысе.

Черная Мег отшатнулась, и губы ее посинели.

– Правда, менеер, рискованное это дело, и бедные слуги Божии подвергаются большим опасностям. Другому-то молодому человеку нечего было бояться: мне не платили, чтобы я следила за ним, и, как я уже сказала, я даже не знаю, кто он, и не собираюсь узнавать.

– Кто знает, может быть, это счастье для вас, особенно если бы ему вдруг пришло в голову узнать, кто вы. Но это ведь нас не касается теперь! Давайте бумаги! Хорошо!

Брант подошел к шкафу и, вынув маленький стальной ящичек, отпер его. Взяв из него условленную сумму, он снова запер его.

– Напрасно вы так всматриваетесь в этот ящичек, – сказал он, – его уже завтра не будет здесь и вообще в этом доме. Насколько я мог понять, Монтальво не заплатил вам.

– Ни одного стивера! – отвечала она с внезапным приступом бешенства. – Низкий вор обещался заплатить мне после женитьбы, но вместо того чтобы наградить ту, которая помогла ему сесть в теплое гнездо, он теперь уже промотал все состояние жены до последнего флорина, играя и уплачивая неотложные долги, так что в настоящее время она, я думаю, почти нищая.

– Хорошо, – отвечал Брант, – а теперь прощайте, и если мы встретимся в городе, то заметьте себе, я вас не знаю. Понимаете?

– Понимаю, менеер, – отвечала Черная Мег с усмешкой и исчезла.

Когда она ушла, Брант встал и отворил окно.

– Отравлен весь воздух, – проговорил он. – Но, кажется, я напугал ее, и мне нечего бояться. Впрочем, кто знает? Она видела, как я читал Библию, и Монтальво знает это. Но с тех пор прошло уже довольно много времени. Я должен воспользоваться тем, что у меня в руках.

Действительно, кто знает?

Взяв с собою портреты и документы, Брант отправился к своему другу и единоверцу Питеру ван де Верфу, который был также другом Дирка и двоюродным братом Лизбеты, молодому человеку, об уме и способностях которого Хендрик был очень высокого мнения. Следствием этого свидания было то, что тем же вечером молодые люди уехали в Брюссель, резиденцию правительства, где у них были очень влиятельные друзья.

Достаточно вкратце сообщить о результате их путешествия. Как раз в это время нидерландское правительство по особым причинам желало жить в мире с горожанами, и власти, узнав о возмутительном обмане, жертвой которого сделалась знатная девица, известная как хорошая католичка, воспылали негодованием. Немедленно был отдан приказ, подписанный рукой, которой никто не мог противиться, – так глубоко несчастье одной женщины потрясло другую[24], – приказ об аресте и строгом допросе графа Монтальво, как если б он был простой преступник-нидерландец. Так как у капитана было много врагов, то и не нашлось никого, кто бы стал хлопотать об отмене королевского указа…

* * *

Три дня спустя после этих событий Монтальво велел сказать жене, что будет ужинать один дома и желает, чтобы она присутствовала за ужином. Лизбета повиновалась, и, сидя на противоположном конце стола, время от времени поднималась, сама прислуживая ему. Наблюдая за ним спокойным взглядом, она заметила, что ему не по себе.

– Что же ты все молчишь? – спросил он наконец раздраженно. – Ты вероятно, воображаешь, что чрезвычайно весело ужинать с женой, у которой вид, как у трупа в гробу? Невольно пожелаешь, чтобы это сталось на самом деле.

– Я уже давно желаю, – отвечала Лизбета.

И снова водворилось молчание. Однако его нарушила Лизбета, спросив:

– Чего тебе надо, денег?

– Конечно, денег, – ответил он яростно.

– Денег больше нет, все истрачены, и нотариус говорит, что никто не дает больше ни одного стивера под дом. Все мои брильянты также проданы.

Он взглянул на ее руку и сказал:

– У тебя есть еще это кольцо.

Лизбета также взглянула на кольцо. То был золотой перстень, украшенный довольно ценными брильянтами, подаренный ей мужем перед свадьбой. Монтальво постоянно настаивал, чтобы она носила его. В действительности кольцо было куплено на деньги, занятые графом у Дирка.

– Возьми его, – отвечала Лизбета, улыбаясь в первый раз, и, сняв перстень с пальца, подала его мужу.

Протянув руку, чтобы взять его, Монтальво отвернулся, желая скрыть отразившийся на его лице стыд, который даже он не мог не почувствовать.

– Если у тебя родится сын, – заговорил он, – то скажи ему, что отец его ничего не мог оставить ему, кроме совета никогда не прикасаться к игральным костям.

– Ты уезжаешь? – спросила она.

– Да, надо уехать недели на две. Меня предупредили, что против меня выдвинуто обвинение, которым я не хочу беспокоить тебя. Ты, вероятно, скоро услышишь о нем, и хотя оно несправедливо, но я должен уехать из Лейдена, пока все не уляжется… Я действительно уезжаю.

– Я благодарю Бога за это, – ответила Лизбета, – и желала бы только, чтобы ты мог унести с собой самую память о себе вместе со всем, что твое.

Монтальво сидел отвернувшись, делая вид, что не слышит.

Она договаривала эти горькие слова, когда дверь отворилась и вошли один из субалтерн-офицеров[25] в сопровождении нескольких солдат и человек в костюме нотариуса.

– Что такое? – в бешенстве закричал Монтальво.

Субалтерн-офицер, входя, отдал честь.

– Капитан, простите, но я действую по приказанию. Мне предписано арестовать вас живого или мертвого, – добавил он с ударением.

– По какому обвинению? – спросил Монтальво.

– Господин нотариус, прочтите обвинение, – сказал офицер, – но, может быть, графине угодно будет удалиться? – спросил он, конфузясь.

– Нет, – сказала Лизбета, – дело может касаться меня.

– К несчастью, я боюсь, что это так, сеньора, – заговорил нотариус.

Затем он приступил к чтению документа, длинного и написанного канцелярским слогом. Но Лизбета быстро все поняла. Ей с самого начала стало ясно, что она незаконная жена графа Хуана де Монтальво и что против него возбуждено преследование за обман ее и за преступление против Церкви. Следовательно – она свободна, свободна! Под наплывом этого чувства она зашаталась и лишилась чувств.

Когда ее глаза снова открылись, Монтальво, офицер, нотариус, солдаты – все исчезли.

Глава VIII. Стойло Кобылы

Когда Лизбета очнулась в этой пустой комнате, первое, что она почувствовала, была необузданная радость. Она свободна, она уже не жена Монтальво, никогда больше она не будет принуждена сносить его прикосновение. Таковы были ее первые мысли. Она не сомневалась, что все услышанное ею правда. Иначе что могло бы побудить власти к преследованию Монтальво? Теперь Лизбета получила ключ к объяснению тысячи вещей, незначительных сами по себе, но во всей массе образовавших несомненную улику виновности капитана. Не упоминал ли он сам об обязательствах, существующих у него в Испании, и о детях? Не случалась ли ему во сне… Впрочем, бесполезно припоминать все это. Она свободна, вот еще до сих пор лежит на столе символ их союза: изумрудное кольцо, которое должно было дать Монтальво возможность бежать, скрыться от преследования, грозившего ему. Лизбета схватила перстень, бросила его на пол и топнула ногами. После того, упав на колени, она молилась и благодарила Бога и, наконец, совершенно изможденная, легла отдохнуть.

Настало утро, чудное, тихое осеннее утро. Но теперь, когда вчерашнее возбуждение улеглось, у Лизбеты было тяжело на сердце. Она встала и помогла единственной оставшейся в доме служанке приготовить завтрак, не обращая внимания на взгляды, которые девушка искоса бросала на нее. После того она пошла на рынок, чтобы истратить на все необходимое несколько из последних оставшихся у нее флоринов.

На улице она заметила, что служит предметом внимания, так как встречавшиеся с ней толкали друг друга, указывая на нее. Когда, смущенная, она поспешила домой, до ее тонкого слуха долетел разговор двух простых женщин, шедших за нею.

– Попалась, – говорила одна из женщин.

– Поделом ей, – отвечала другая, – зачем гонялась за испанским доном и женила его на себе!

– Еще хорошо, что удалось. Ей ничего не оставалось делать, – перебила первая, – концы надо хоронить скорее.

Оглянувшись, Лизбета увидела, как они пальцами зажимали себе нос, будто стараясь предохранить себя от дурного запаха.

Тут Лизбета уже не могла дольше выдержать и обратилась к женщинам.

– Злые сплетницы, – бросила она им в лицо и быстро пошла вперед, преследуемая их громким, обидным смехом.

Дома ей сказали, что ее ожидают двое мужчин. Они оказались кредиторами, требовавшими больших денежных сумм, которых Лизбета не в состоянии заплатить. Она сказала им, что ничего не знает о всех этих делах. Тогда они показали ей ее собственную подпись на ее заемных письмах, и она вспомнила, что была принуждена подписывать много подобных документов, – все, что ей подавал человек, называвшийся ее мужем, – ради хотя бы кратковременного освобождения от его присутствия. Наконец ростовщики ушли, заявив, что получат свои деньги, хотя бы для этого им пришлось вытащить постель из-под Лизбеты.

После того наступили одиночество и тишина. Ни один друг не пришел утешить бедную женщину. Правда, у нее уже не оставалось друзей, так как по приказанию мужа она прекратила знакомство даже с теми, кто после странных обстоятельств, сопровождавших ее замужество, все еще не чуждались ее. Монтальво говорил, что не желает терпеть в своем доме сплетниц-голландок, а последние думали, что Лизбета из гордости прервала всякие сношения с соотечественниками своего круга.

Наступил полдень, а Лизбета не могла проглотить ни куска. Уже целые сутки она ничего не ела, судорога сжимала ей горло, а между тем в ее положении необходимо было есть. Теперь она начинала чувствовать позор, обрушившийся на нее. Она была замужем и не имела мужа. Скоро ей предстояло сделаться матерью, но каков будет этот ребенок? И что станет с ней самой? Что подумает о ней Дирк, Дирк, ради которого она сделала и перенесла все это? Такие мысли роились в ее голове, когда она весь долгий вечер пролежала в постели, пока у нее не закружилась голова и сознание не покинуло ее. В голове ее водворился полный хаос, целый ад беспорядочных грез.

 

Наконец из всей массы неясных представлений выступило одно видение, одно желание: желание успокоения и полного мира. Но где она могла найти себе успокоение, кроме смерти? Что ж, почему бы и не умереть! Бог простит ей, Матерь Божья будет заступницей за опозоренную несчастную, неспособную дольше жить. Даже Дирк отнесется к ней с добротой, когда она умрет, хотя теперь, встреться он с ней, без сомнения, закрыл бы глаза рукой. Ей было страшно жарко, и ее мучила жажда. Как прохладна должна быть теперь вода! Что может быть лучше, как медленно спуститься в нее и предоставить ей сомкнуться над бедной больной головой. Лизбета решила выйти из дому и взглянуть на воду; в этом, во всяком случае, не могло быть ничего дурного.

Она закуталась в длинный плащ, надев капюшон на голову, и вышла тихонько из дому, скользя, как привидение, по темнеющим улицам, направляясь к порту, куда стража пропустила ее, приняв за крестьянку, возвращающуюся к себе в деревню. Взошла луна, и при ее свете Лизбета узнала местность. Это было то самое место, где она стояла в день карнавала, когда с ней заговорила женщина, прозванная Мартой-Кобылой, и сказала ей, что знала ее отца. По этому льду она неслась в санях Монтальво во время бега. Лизбета пошла вдоль крепостного вала, вспомнив о заросших тростниковых островках, лежавших в нескольких милях оттуда и только изредка посещаемых рыбаками и охотниками, о большом Харлемском озере, занимавшем многие тысячи акров пространства. Как прохладно и красиво оно должно быть в такую ночь, и как нежно шелестит ветер в камышах, которыми поросли берега озера. Лизбета шла все дальше и дальше, до озера было не близко, но наконец она достигла его, и как хорошо, просторно и тихо было там! Насколько мог охватить глаз, не было видно ничего, кроме сверкающей воды с чернеющими, заросшими тростником островками. Только лягушки квакали в тростнике, да кричала выпь. А на озере плавали дикие утки, оставляя за собой длинные серебряные полосы.

На одном из островков, на расстоянии не дальше выстрела из лука, Лизбета увидела кусты похожих на гвоздику белых болотных цветов, которые ей, бывало, случалось собирать в детстве. Ей захотелось сорвать их теперь. Место было неглубокое, она думала, что сможет перейти вброд на островок, а если и нет, то что за беда. Она, в таком случае, или вернется на берег, или, может быть, навеки уснет под водой. Не все ли равно! Лизбета ступила в воду. Как прохладно и приятно было прикосновение влаги к ногам. Но вот вода дошла до колен, вот уже легкая рябь разбивается о грудь Лизбеты, но она не думала возвращаться: перед ней лежал остров, и белые цветы были уже так близко, что она могла пересчитать их – восемь на одном кусте и двенадцать на другом. Еще шаг, и вода, смочив ей лицо, сомкнулась над ее головой. Она приподнялась, и у нее вырвался легкий крик.

Затем, будто во сне, Лизбета увидала, как из тростника, рядом с ней, выскользнул челнок. Она видала также, как странное, обезображенное лицо, которое она смутно помнила, нагнулось над бортом челнока, и загорелая рука схватила ее, между тем как хриплый голос уговаривал не отбиваться и ничего не бояться.

Когда Лизбета опомнилась, она уже лежала на земле, или, скорее, на толстой подстилке из сухого тростника и пахучих трав. Оглядевшись, она увидела, что находится в избушке, слепленной из грязи и крытой соломой. Один угол избушки занимал очаге навесом, искусно сделанным из глины, и на огне кипел глиняный котелок. С потолка, на веревке, свитой из травы, спускалась свежепойманная рыба, чудный лосось, а рядом висела связка копченых угрей. Одеялом Лизбете служил великолепный мех из шкурок речных бобров. Из всего этого она заключила, что находится, вероятно, в жилище какого-нибудь рыбака.

Мало-помалу прошедшее встало в памяти Лизбеты, и она вспомнила, как рассталась с человеком, называвшимся ее мужем, она вспомнила также свое бегство в лунный вечер и свою попытку перейти вброд на остров за белыми цветами, и загорелую руку, протянувшуюся, чтобы спасти ее. Лизбета вспомнила все это, и воспоминание вызвало у нее вздох. Звук этого вздоха, по-видимому, привлек внимание кого-то, кто прислушивался извне. Дверь отворилась, и этот кто-то вошел в комнату.

– Вы проснулись, мейнфроу? – спросил хриплый голос.

– Да, – отвечала Лизбета. – Скажите мне, как я попала сюда и кто вы?

Вошедшая отступила, так что свет из двери упал прямо на нее.

– Смотри, дочь ван Хаута и жена Монтальво. Тот, кто раз видел меня, уже не забудет.

Лизбета приподнялась и взглянула на высокую, могучую фигуру, впавшие серые глаза, широко раскрытые ноздри, покрытые шрамами выдававшиеся скулы, зубы, выдвинутые каким-то дьявольским насилием вперед из-под губ, и седеющие пряди волос, спускающиеся на лоб. Она сразу узнала, кто перед ней.

– Вы Марта-Кобыла? – спросила Лизбета.

– Да, не кто иная, – отвечала Марта, – и вы в стойле Кобылы. Что сделал с вами этот испанский пес, что вы пришли к озеру, чтобы оно скрыло вас и ваш позор?

Лизбета не отвечала, ей тяжело было начать рассказывать свою историю этой странной женщине. Марта между тем продолжала:

– Что я говорила вам, Лизбета ван Хаут? Разве я не предупреждала вас, что ваша кровь должна предостеречь вас против испанца? Ну вот, вы спасли меня из воды, и я вытащила вас из воды. И почему мне вздумалось объехать именно этот остров вчерашней ночью, когда мне не спалось? Но не все ли равно! На то была воля Божья, и вот вы теперь в стойле Кобылы. Не отвечайте мне, прежде поешьте.

– Вы Марта-Кобыла?


Подойдя к очагу, она сняла котелок и вылила его содержимое в глиняную чашку. От распространившегося запаха Лизбета в первый раз почувствовала, что голодна. Из чего состояло поданное ей кушанье, она никогда не узнала, но съела его до последней ложки и была благодарна за это, между тем Марта, сидя на полу возле нее, с удовольствием следила за ней, время от времени вытягивая длинную худую руку, чтобы дотронуться до каштановых кудрей, спускавшихся на плечи Лизбеты. Когда Лизбета кончила еду, Марта сказала ей:

– Пойдемте посмотрим.

Она вывела свою гостью за дверь мазанки.

Лизбета взглянула кругом, но из-за зарослей тростника ничего не было видно. Саму мазанку скрывала небольшая группа болотного кустарника, росшего на кочках среди болотистой равнины вперемежку с камышом и тростником.

Пройдя шагов сто или около того, Марта и Лизбета подошли к густой камышовой заросли, в которой оказалась лодка. Марта пригласила Лизбету сесть в лодку и повезла ее сначала к ближайшему островку, потом, обогнув его, ко второму, затем – к третьему.

– Ну, теперь скажите, – спросила она, – на котором из этих островов мое стойло?

Лизбета покачала головой, не зная, куда указать.

– Ни вы, ни один человек не в состоянии сказать мне этого. Никто не может найти моего дома, кроме меня самой – я же найду туда дорогу и днем и ночью. Посмотрите, – и она указала на обширную водную поверхность. – На этом озере тысячи таких островков, и, прежде чем найти меня, испанцам пришлось бы обшарить их все, потому что здесь ни шпионы, ни собаки не могли бы помочь им.

Она снова начала грести, даже не смотря по сторонам, и через несколько минут они опять очутились в том месте в зарослях, откуда отчалили.

– Мне пора домой, – слабо поговорила Лизбета.

– Нет, – отвечала Марта, – уже слишком поздно. – Вы долго проспали. Посмотрите: солнце быстро садится. Эту ночь вы должны провести у меня. Не пугайтесь! Пища у меня грубая, но свежая, вкусная и в изобилии. Кто умеет лучше меня ловить рыбу в этом озере? Водяную птицу я тоже ловлю в силки, а яйца ее собираю. Вяленую же говядину и ветчину мне доставляют друзья, с которыми я иногда вижусь по ночам.

Лизбета уступила, так как тишина, господствовавшая на озере, нравилась ей. После всего пережитого она чувствовала себя как на небе, следя за солнцем, скрывавшимся в тихой воде, слушая крик дикой водяной птицы, видя плещущуюся рыбу, а главное, зная, что ничто не нарушит этого мира, кроме голоса природы, и не раздастся возле нее ненавистный голос человека, погубившего и обманувшего ее. Она чувствовала, что страшно устала, ею овладела непривычная, странная слабость, и она решила отдохнуть здесь еще ночь.

Марта вернулась с ней в дом, и они вместе принялись за приготовление ужина. И поджаривая рыбу на огне, Лизбета уже смеялась, как, бывало, в дни своего девичества. Они поужинали с аппетитом, и, убрав все, Марта громко прочла молитву, а после того достала свое сокровище – Библию и, не боясь ничего, хотя знала, что Лизбета католичка, приготовилась читать, присев на корточки перед горящим очагом.

– Видите, мейнфроу, какое здесь удобное место для житья еретички. Где еще женщина могла бы читать Библию, не боясь ни шпионов, ни монахов?

Вспомнив историю Марты, Лизбета содрогнулась…

– Ну, теперь, – снова заговорила Марта, окончив чтение, – скажите мне, прежде чем лечь спать, что привело вас на Харлемское озеро и что с вами сделал этот испанец. Не бойтесь, хотя я и полоумная, – так, по крайней мере, они называют меня, – но я могу дать совет. Нас с вами, дочь ван Хаута, связывает многое: кое-что вы знаете и видите, а кое-что не можете знать и видеть, но Бог все взвесит в свое время.

Лизбета смотрела на истощенную, обезображенную почти до потери человеческого образа долгой физической и нравственной мукой женщину и проникалась все большим доверием к Марте. Чувствуя, что к ней относятся с участием, в чем она очень нуждалась, она рассказала свою историю с начала до конца.

23Иоанн Лейденский – Иоанн Бокельсон, портной из Лейдена, вместе с булочником Яном Маттисом основавший в феврале 1534 г. в городе Мюнстере (Северо-Западная Германия) анабаптистскую коммуну. Город был объявлен Новым Иерусалимом, деньги заменены натуральным обменом, излишки изымались в пользу нуждающихся, практиковались общие трапезы. Город был осажден войсками германских князей. После гибели Маттиса Иоанн Лейденский объявил себя королем Нового Иерусалима. В июне 1535 г. после четырнадцатимесячной осады Мюнстерская коммуна пала. Ее члены, оставшиеся в живых, в том числе и Иоанн Лейденский, были после жестоких пыток казнены.
24То есть приказ подписала Мария Венгерская.
25Субалтерн-офицер – младший офицер в составе какого-либо воинского подразделения.
To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?