Я спасу тебя от бури

Tekst
8
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Для Чарли, Джона Т. и Ривза


© Савельев К., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Благодарность автора

Я нахожусь в глубоком долгу перед несколькими талантливыми людьми.

Это мой редактор Кристина Бойс. Она неутомима, исключительно одарена, она сделала мою книгу лучше. Выражаю ей искреннюю благодарность.

Члены команды на Центр-стрит, с большинством из которых я незнаком и которые бескорыстно работают в тени. Спасибо за все, что вы сделали и продолжаете делать.

Крис, мой друг на жизненном пути. Думаю, из этой книги выйдет неплохой кинофильм, но это лишь предположение.

Дейв. Спасибо, дружище.

Билл и Джейсон. Спасибо за то, что постарались. Заведение Смитти всего лишь в одном дне пути от нас. Возможно, мы доберемся быстрее, если позволим Пату сесть за руль.

Клинт и Хейди Смит. Фрагменты этой книги стали всплывать на поверхность, когда мы стояли на террасе вашего ранчо в сильную метель, – хороший был день! Мне повезло подружиться с вами и получить у вас надлежащую подготовку. И если в этой книге есть правда насчет правильного использования оружия, то лишь благодаря вам. Если же это ошибка, то виноват я.

Арт Шарлах. Спасибо за наставление о коровах для невежды, за терпение в ответах на бесчисленные вопросы и еще за первый в моей жизни перегон скота, пусть даже короткий. Мечта стала явью.

Брентли Фостер, техасский рейнджер. Современный Джон Уэйн[1], крутой мужик и мой друг. Техасу повезло с тобой. Спасибо за то, что открыл свой дом для незнакомца и поделился со мной любовью к рейнджерам и всему техасскому.

Кристи. Я люблю тебя. С тобою можно пересечь реку.

Чарли, Джон Т. и Ривз. Я люблю вас.

…Господь твердыня моя, и нет неправды в Нем.

Псалом 91

Часть I

В мертвящем невежестве мы удаляем орган и требуем, чтобы он функционировал. Мы делаем людей бездушными и ожидаем от них добродетельности и предприимчивости. Мы насмехаемся над честью и изумляемся предателям среди нас. Мы кастрируем и приказываем евнухам приносить потомство.

К. С. Льюис

Пролог

Пять лет назад

Энди ухватилась за переднюю луку, вдела ногу в стремя и вскочила на Мэй – подседельную черную лошадь с белыми чулками, пятнадцати ладоней в холке. Я протянул ей поводья, и она взглянула на меня из-под полей шляпы. Легкая насмешливая улыбка. Она шагом подъехала к двери амбара, где последние остатки солнечного света заиграли на ее плечах. Когда она пригнулась под балкой, заскрипело седло – «М.Л. Лидди»[2], которое мы нашли на блошином рынке. Я проверил узел, крепивший седельные сумки, где лежал наш пикник. Она цокнула языком, подтолкнула Мэй пяткой в бок, покрепче натянула шляпу, и лошадь вынесла ее из амбара. Тихо засмеявшись, она бросила через правое плечо: «Кто придет последним, будет чистить лошадей!» Я перекинул левое стремя через седло, поправил шлею и посмотрел ей вслед. Она послала лошадь галопом, и клубы пыли кружились следом за ней. Я видел такую же картину при работающих двигателях реактивного самолета. Если какая-то женщина чувствовала себя на лошади как дома, это была Энди. Ноги полусогнуты, спина прямая, хвостик подскакивает, руки выпрямлены. Когда мы поженились, она участвовала в скачках между бочками[3]. Мышцы внутренней части ее бедер стали такими сильными, что она могла висеть вверх ногами на пятидесятигаллоновой бочке, как ребенок на рукоходе. Я однажды попробовал то же самое, и дело закончилось тремя швами на моей макушке.

Она проскакала через пастбище и исчезла среди мескитовых деревьев и падубов. Я подвел Кинча к выходу, забрался в седло и погладил его гриву.

– Давай не будем заставлять ее дожидаться нас, – сказал я. Он повернулся к реке и шумно выпустил воздух через ноздри, прядая ушами. Я рассмеялся. – Ладно, она может немного подождать.

Мы иноходью дошли до реки, переправились через брод и поднялись на островок, который стал нашим оазисом. Лиственный полог падуба, поднимавшегося из наносной песчаной косы, был известен немногим. Когда-то мы проводили здесь много времени, теперь бывали лишь изредка; отголоски смеха давно стихли ниже по течению реки. Я спешился и сдвинул шляпу назад. Она разложила наш обед на одеяле. Я собирался бодрствовать всю ночь, и она старалась убедиться в том, что я не останусь голодным.

Я помыл руки в реке и уселся напротив нее. Она протянула мне тарелку. Ее щеки стали более худыми и впалыми. Черные круги под глазами, болтающиеся джинсы. Такое с людьми творит одиночество.

– Ты будешь осторожен? – спросила она.

Я кивнул. Хитрость состояла в том, чтобы дать ей достаточно сведений, удовлетворяя ее любопытство, но при этом не вызывать лишней тревоги. И не показывать собственное беспокойство.

– Все будут спать. Большинство из них будут пьяными или обкуренными. И нас больше, чем их.

– А если они не будут спать?

– Тогда… – я рассмеялся, – тогда дело станет интересным.

Она отвернулась; мне следовало научиться выражаться более осмотрительно.

– Это происходит уже четыре года, – напомнил я.

– Но ты всегда говорил, что не можешь держать под контролем все мелочи…

– И все-таки большей частью у нас получалось.

– Но как насчет…

– Милая…

– И все-таки… – Она передвигала еду на тарелке.

– Энди. – Я отложил вилку. – Это то, что я должен сделать.

Она кивнула. Это означало, что она все слышала, но услышанное ей не понравилось.

Наверное, это было неизбежно. Пожалуй, с этим ничего нельзя было поделать. Профессиональный риск, неизбежные потери. Такое случается со многими. Я старался быть хорошим мужем и отцом – по крайней мере, я себе это внушал. Энди отвернулась и проглотила таблетку, которая, по ее словам, была мультивитаминами, прописанными ее врачом.

Я прекрасно знал, что это не так.

Мы поели и немного прогулялись. Я смешал коблер[4] и передал ей в звенящей тишине.

Звук моего пейджера был похож на удар грома. Я приглушил его.

Она покачала головой:

– Ты не можешь это сделать.

Через пять минут пейджер снова прогрохотал. Я прочитал ответный вызов: «60». У меня был один час. Я собрал тарелки и начал паковать вещи.

Она остановила меня и отодвинула тарелки в сторону. Потянулась ко мне. Синяя жилка на ее шее ритмично пульсировала. На одеяле, под далеким техасским небом, она сняла с меня шляпу и притянула к себе. Когда-то теплая и нежная, теперь ее любовь была жертвой, открытием и поиском.

Но на самом деле все было не так.

Я уже потерял ее.

Глава 1

– Папа?

– Да, здоровяк.

Солнце склонилось и висело ярко-оранжевым кругом в ореоле темного мангового цвета, заполняя небо от Амарилло до Одессы[5] и отбрасывая длинные тени от ржавых буровых вышек.

– Я кое-что не понимаю.

– Что именно?

Парнишка выстругивал деревяшку перочинным ножом с желтой ручкой и двумя лезвиями. Ему исполнилось одиннадцать лет, и сапоги уже были маловаты для него. Река безмолвно протекала мимо. Стружки летели ему на колени. На реке было немного людей. Река Бразос входит в Техас на северо-западе, у края Великих равнин, а потом длинными меандрами петляет около восьмисот миль до Мексиканского залива. От нас это приблизительно шестьсот миль.

Мальчик сделал круговое движение лезвием ножа, как будто нож стал продолжением его руки.

– Почему ты хочешь посолить что-то сладкое?

Я покачал головой и взъерошил ему волосы.

 

– Я уеду утром, когда ты проснешься. Дампс приготовит завтрак и отвезет тебя в школу.

Он кивнул, не поднимая головы. Удочка рядом с ним была прислонена к кузову грузового автомобиля; леска тянулась к красно-белому поплавку, прыгавшему посреди реки, а кусочек сосиски лежал на дне. Рыбе еще предстояло найти его.

– Я буду дома завтра вечером.

Он пожал плечами, ковыряя ножом деревяшку.

– Можно с тобой?

Я покачал головой, и он поднял глаза.

– Но я уже достаточно взрослый.

В этом утверждении заключалось все мировое бремя.

– Да, но мне нужно провести с ней какое-то время.

– Ты всегда так говоришь.

– Это так, но это правда.

– Когда я смогу увидеть ее?

– Не знаю, сын.

– Она почти не звонит.

– Я знаю.

Мальчишка прищурился.

– Хочешь взять цветы для нее?

Пастбище за рекой было усеяно первыми люпинами. Lupinus texensis. Цветок штата Техас. Через месяц Бог сделает поля голубыми, а небо красным.

– Думаешь, нужно?

Он кивнул.

– Ладно, соберу.

– Возьмешь немного для меня?

– Ага.

Я вытянул леску и подождал, пока он не насадил на крючок червя. Сын забросил крючок выше по течению и прислонил удочку к кузову, а потом вернулся к своей деревяшке.

– Папа?

– Да.

– Сколько ей еще осталось?

Я положил руку ему на плечо, и он отвел взгляд.

– Ты сам должен знать, – тихо ответил я.

Он подошел к календарю, висевшему на холодильнике. Каждое утро он ставил очередной крестик, а потом говорил, сколько дней еще осталось.

– Тридцать пять. – Он посмотрел на меня. – Она вернется домой, когда все закончится?

Я привлек его к себе, обхватив за плечо.

– Не знаю, сын.

Солнце закатилось, оранжевое перетекло в алое.

Я обнял его. Я никогда не лгал своему сыну.

– Не знаю, – он еще глубже вонзил лезвие в деревянную палочку, – я не знаю.

Глава 2

Трасса I-10 идет на запад. Луизиана в моем заднем зеркале, Техас за капотом. Снова пошел дождь, капли размером с виноградины исхлестали ветровое стекло, и за стеклоочистителями скопилась вода. На приборной панели лежал пожелтевший конверт из плотной бумаги с пятном от пролитого кофе. Я думал об окончательном варианте документов, лежавших внутри. Две подписи… Я отодвинул конверт в сторону и засунул его между пластиком и ветровым стеклом, но это не могло заглушить голоса в моей голове. Ничто не могло их заглушить.

Я притормозил, посмотрел в зеркало заднего вида и вытер конденсат на внутренней стороне стекла грязной футболкой. Автомобиль пополз медленнее, почти остановился. Я не мог ничего разглядеть впереди. На соседнем сиденье лежали увядшие цветы.

Я так и не выбросил их.

Мои мысли блуждали где-то далеко. На меня смотрела моментальная фотография, прикрепленная изолентой рядом с датчиком топлива. При полном баке стрелка указывала на заляпанное мороженым лицо Броди. Он сидел у меня на плечах и в моей шляпе с поднятыми руками. Он был так горд собой. Я мысленно уносился куда-то вдаль; часть моего сознания управляла автомобилем, а другая часть поднималась на крыльцо в попытке ответить на вопрос сына. Эта дистанция лишь отчасти объясняла, почему я довольно мягко столкнулся с другим автомобилем впереди. Другая часть объяснения была как-то связана с тем, что он остановился прямо посреди автострады.

Я включил мигалку, отъехал на обочину, надел шляпу и плащ и пошел к окошку водителя. Когда-то эта была машина с кузовом «универсал» 1970-х годов с деревянной обшивкой салона. Большая часть этой обшивки исчезла. Молодая женщина – на вид лет тридцати с небольшим – при моем приближении вышла из машины. Она промокла до костей. С заднего сиденья доносился приглушенный и хриплый кашель.

Она выглядела изможденной и усталой. Среднего роста, немногим более пяти футов. Худощавая, со светло-каштановыми волосами, почти блондинка. Выцветшая футболка и очки. По ее лицу стекали капли дождя. Она обернула плечи грязным полотенцем. Одна линза ее очков была затуманена, а мост оправы сломан, так что они неуклюже скособочились на ее лице. Когда очки начали сползать по переносице, она раздраженно подтолкнула их пальцем.

– Какого черта вы не смотрите, куда едете?

Я оглянулся. Свет фар в отдалении приближался быстрее, чем мне бы хотелось. Иногда лучший способ обезоружить человека – это зайти с неожиданной стороны.

– Не заводится? – спросил я.

На заднем сиденье снова кто-то закашлял.

– Вы серьезно думаете, что я бы сидела тут, если бы двигатель не заглох?

Судя по выговору, она была не из Техаса, – скорее из Алабамы или южной Джорджии.

– Вы рулите, а я буду толкать.

Женщина закусила губу: конфронтация развивалась не по ее плану. Я снова оглянулся на фары приближавшегося автомобиля. Она уселась за руль, а я налег на задний бампер и вытолкнул ее на обочину, когда мимо промчался грузовик. Я подошел к окошку.

– Попробуйте завести двигатель и дайте мне послушать его звук.

Женщина повернула ключ; двигатель кашлянул, но не завелся. Она провела рукой по лицу и начала поднимать окошко.

– Спасибо. – Она попыталась улыбнуться. – Нам скоро должны помочь.

Я неплохо разбирался в людях, это помогало мне остаться в живых. Разумеется, мне приходилось и ошибаться. Я постучал в окошко.

– Вы уверены, что у вас не кончился бензин?

Она постучала по топливному датчику.

– Он сломан, показывает неправильно.

– Когда вы последний раз заправлялись?

Женщина помедлила, глядя вперед через ветровое стекло, потом откинулась назад и скрестила руки на груди.

– Уже довольно давно.

Я взял пятигаллоновую канистру из багажника моего автомобиля и начал заливать бензин в ее бак. При этом я мог рассмотреть пассажирку на заднем сиденье. Она была маленькой, закутанной в одеяло, и сидела, прижав колени к груди. Ее лицо было бледным, а дыхание частым и неровным. Заправляя опустевший бак, я прислушался. Кашель приходил резкими, судорожными приступами. Он как будто начинался в легких и с трудом проходил через распухшую гортань. Я не специалист по кашлю, но здесь явно был нужен врач. Я завинтил крышку и постучал по крыше автомобиля.

– Ладно, попробуйте еще раз. – Она несколько раз повернула ключ в замке зажигания. – Покачайте педаль!

Она так и сделала. Двигатель зачихал, испустил мощный хлопок и заревел, посылая клубы белого выхлопа с левого края. На холостом ходу он работал неровно и явно нуждался в регулировке. Я постучал по капоту и крикнул, стараясь перекрыть грохот дождя:

– Разблокируйте капот!

Я поднял крышку капота и посветил внутрь фонариком. Из двигателя масло текло, как из сита, а одна из его опор была сломана и громко лязгала каждый раз, когда мотор увеличивал или уменьшал обороты.

– У вас слетела синхронизация зажигания с работой двигателя, – поставил диагноз я.

– Как будто я не знаю, – проворчала женщина.

Открыв дверь, она вышла наружу с полотенцем на плечах. Дождь лил как из ведра; было холодно, и с каждой минутой становилось все холоднее.

– Отремонтировать будет дорого?

Струйки дождя сползали по моей спине. Сзади снова послышался кашель.

Я наклонился, просунул руку в салон и повернул распределитель подачи топлива против часовой стрелки. Двигатель заработал ровнее, но это мало помогло. Из правой выхлопной трубы вырывались белые облачка отработанных газов. Я закрыл капот и придержал дверь, пока женщина садилась обратно. На переднем пассажирском сиденье валялась пустая квартовая канистра из-под машинного масла. Указатель топлива болтался почти на нуле.

Она снова приоткрыла окошко.

– Вы сжигаете очень много масла, – сказал я. – Прокладка головки правого цилиндра дырявая, как швейцарский сыр. Если будете сильно газовать, то сожжете двигатель.

– Это можно починить?

– Да, но… – Я посмотрел на ее машину. – Я не уверен, что это нужно делать с этим автомобилем.

Женщина выглядела встревоженной, будто ей хотелось постоянно оглядываться через плечо. Она нервозно потирала руки. Пассажирка на заднем сиденье натянула одеяло на голову, скрестила ноги на индийский манер и что-то писала в дневнике. Страницы были густо покрыты словами. Один раз она испытующе взглянула на меня, не отрываясь от своего занятия.

Женщина смахнула волосы, упавшие на лицо, расстегнула маленький черный рюкзак, который как будто заменял ей сумочку, и достала бумажник. В уголках ее глаз обозначились морщинки.

– Сколько я вам должна?

С учетом той картины, которую я видел, – рваная обивка, неисправный двигатель, пустая канистра, кашляющий ребенок, лысые шины, запах сгоревшего масла, – у меня имелись определенные сомнения насчет ее платежеспособности.

– Нисколько.

Она вздохнула.

– Сожалею по поводу вашего автомобиля. Он сильно пострадал?

У меня полноприводный «додж рам» 3500-й серии вместимостью в одну тонну, с турбированным дизельным двигателем Камминса.

Когда-то он был золотистого цвета, но после двухсот с лишним тысяч миль пробега стал матово-серым. Кабина вмещала два ряда сидений и четыре двери – прекрасно оборудованная сухая постель, в том числе и для меня, – и снятые с производства всепогодные покрышки «БФ Гудрич»[6]. Он годится для перевозки скотных фургонов, что и делал уже много раз, а при необходимости, наверное, может снести с фундамента целый дом.

– Там, откуда я родом, таких красавцев называют скотозаградителями; чтобы повредить ему, нужно что-то вроде ядерного взрыва. Через несколько боковых съездов вы увидите стоянку для грузовых машин. Немного грязновато, но сухо, там подают хорошие сэндвичи с яйцом, и есть механик, который выйдет на работу завтра утром. Он не сквалыжник. Если вы не можете ждать, то все равно нужно заехать туда и залить масло. Может быть, купить еще несколько кварт в дорогу. Ваша зверюга жрет масла не меньше, чем бензина.

Она еще раз поправила покосившиеся очки и попыталась засмеяться.

– Мне ли не знать?

Нервно сглотнув, она снова протянула бумажник.

– Могу ли я хоть что-то заплатить вам?

Сзади снова послышался сдавленный кашель. Фигура медленно двигалась, скрытая затуманенными окошками. Женщина оглянулась, потом повернулась ко мне и раскрыла бумажник.

– Я могу…

На обочине собралась огромная лужа.

– Я проеду за вами до стоянки. Просто оставайтесь в правом ряду и включите задние подфарники.

Она кивнула, смахнула с лица капли дождя и подняла окошко. Потом приоткрыла и захлопнула дверь, но замок не защелкнулся. Она попробовала снова, но петля была согнута, и, судя по металлическому лязгу, уже довольно давно.

Она включила передачу и тронулась с обочины, разбрызгивая грязь из-под правой покрышки, которая скребла по асфальту. Машина завиляла и выползла на дорогу. Я увидел два глаза, глядевшие на меня с заднего сиденья.

Глава 3

Дорогой Бог,

думаю, ты уже знаешь все, о чем я хочу тебе рассказать. Если нет, то, значит, ты не такой уж всеведущий. Определенно не Тот Самый Бог. Мама говорит, что Бог должен знать все. И если бы Бог был настоящим, то он бы разозлился не на шутку. Я пишу тебе потому, что мы никогда не остаемся на одном месте достаточно долго, чтобы я могла найти друга по переписке. Кроме того, так велела мама. Помнишь тот вокзал? Мы сидели на скамье в городе, название которого я не помню, и мама потирала руки… У нас не было билета, не было денег на билет и вообще ничего не было, и я приставала к ней и спрашивала, кому можно написать, потому что кто-то должен был узнать о нас. Кто-то другой должен был позаботиться о нашей жизни, которая была очень плохой, но все-таки нашей… Поэтому мама и терла руками лицо и руки и ходила взад-вперед, а поезда приезжали и уезжали, и уже наступала ночь, а мне не хотелось еще одну ночь спать на вокзале, так что я сунула карандаш в эту книжку и спросила маму: кому я могу написать? Тогда она посмотрела на меня и сказала, чтобы я не повышала на нее голос. Разве я не понимаю, что у нее и без того хватает проблем? И когда я заплакала и швырнула в нее эту книжку, она пошла, подняла ее и расправила все страницы, а потом села рядом, обняла меня и тоже заплакала, что она делает редко, потому что старается быть сильной, но в тот раз она очень сильно плакала и никак не могла успокоиться и перевести дыхание, но потом все-таки немного успокоилась, подняла меня и отнесла через ту дверь, над которой было написано «молельня», но на самом деле там была кладовка для уборщицы, без метлы и совка, но с витражным стеклом и окровавленным Иисусом, висевшим на стене и похожим на одного из плюшевых Элвисов, которые висят на закрытых бензоколонках. Мы провели там ночь, и через два часа, когда поезда перестали ходить, мама погладила меня по голове, посмотрела на меня и сказала: «Напиши Богу, малышка. Он услышит тебя. Он будет твоим товарищем по переписке». Поэтому теперь я пишу тебе. Я знаю, что ты очень занят голодающими и умирающими людьми и другими страшными вещами повсюду, но когда я спросила маму, есть ли у тебя время для меня, она только улыбнулась и сказала, что я могу одновременно ходить и жевать резинку, а это значит, что я могу заниматься разными вещами одновременно, поэтому я надоедаю тебе, просто скажи мне об этом, и я постараюсь писать покороче.

 

В последнее время я мало писала, потому что… ладно, думаю, что ты знаешь. Так или иначе, я не могу говорить об этом с мамой, потому что ей будет слишком больно слышать это, и если подумать, то мне будет еще больнее говорить об этом, и я не знаю, с чего начать, так что начну прямо отсюда: мама узнала о… ну, ты понимаешь… и она просто вышла из себя. Такого я еще не видела. Она подхватила меня, и мы ушли оттуда. Она так и сказала, что мы «убираемся отсюда ко всем чертям». Извини за грубость, но она так сказала, когда мы побежали к машине. Я все повторяю и повторяю, что это не грех, потому что это случилось не из-за меня.

Она украла этот автомобиль. Он принадлежал соседке, которая никуда не ездила, а только позволяла своим кошкам спать внутри. Ей он был все равно не нужен. В общем, мы украли автомобиль, и мама стала гнать изо всех сил, не обращая внимания на ограничения скорости. Она сказала, что мы едем к ее сестре и что теперь я могу ни о чем не беспокоиться. Она сказала, что когда мы попадем туда, то она устроится на работу, и все будет замечательно. Она дважды повторила эти слова, а это значит, что она ничему такому не верит. Она говорит, что в Новом Орлеане много работы. Что она сможет вернуться в «Уолли Уорлд»[7], и они найдут ей работу в том месте, где она будет жить. Они это могут. Она у них на хорошем счету, потому что всегда приходила вовремя и никогда ничего не крала, как другие кассиры. И она говорит, что у ее сестры найдется отдельная комната для нас. Наверху, с видом на воду и городские огни. И у нас каждую ночь будет чистое постельное белье, потому что у ее сестры есть стиральная машина. Она говорит, что в Новом Орлеане всегда что-то происходит. Говорит, что там всегда весело, но я не уверена. Конечно, мне всего лишь десять лет, но иногда я думаю, что она рассказывает подобные вещи, чтобы подбодрить меня, хотя это просто неправда.

Мое одеяло совсем грязное. Я спросила маму, сможем ли мы достать где-нибудь новое, и она потерла руки и прикрыла ладонью лицо, что означало, что одеяло стоит денег, а у нас их нет, поэтому я отнесла одеяло в туалет рядом с комнатой отдыха и попробовала отстирать его розовым мылом для рук, а потом держала под сушилкой для волос на стене, но из этого не получилось ничего хорошего. Я постаралась найти подходящее слово для описания одеяла и вроде бы нашла. «Задрипанное» – думаю, это подходит. Так или иначе, оно влажное и выглядит так, словно я волокла его по грязи.

По-прежнему идет дождь. Думаю, мне лучше отложить карандаш. Мама только что выругалась два раза подряд, потому что двигатель заглох, и теперь мы стоим посреди дороги, а сзади приближаются фары.

* * *

Прошло какое-то время. Этот мужчина остановился, чтобы помочь нам. Вообще-то он слегка врезался в нас сзади. Мама выругалась на него, но он лишь прикоснулся к шляпе и помог нам, что мне показалось довольно странным. Он похож на ковбоя. Носит длинный плащ, как в кино. Он дал нам немного бензина и смотрел на меня в окошко. Мама открыла ему капот, и он покопался внутри. Двигатель стал звучать не так ужасно. Он сказал, что впереди есть стоянка для грузовиков и что он поедет за нами.

Он так и сделал. Я только что посмотрела.

Однажды мама сказала мне, что у нее сердце как перекатиполе. Я не знала, что это такое, поэтому посмотрела в словаре. Это кустарник, который высыхает, когда исчезает источник воды, а потом катится туда, куда дует ветер. Вот как он получил свое название. Вы наверняка видели перекатиполе в старых вестернах.

Мама только что спросила, как я себя чувствую. Я сказала, что отлично. Но между нами, я чувствую себя как грязное перекатиполе. Просто качусь и качусь по ветру. Без корней, без жилья. И знаете, когда вы видите перекатиполе в одном из этих старых фильмов, кино всегда заканчивается до того, как вы сможете увидеть, что с ним произошло.

Оглядываясь назад, я думаю, что ничего хорошего.

1Джон Уэйн (урожденный Мэрион Роберт Моррисон, 1907–1979) – американский актер, которого называли королем вестерна. (Здесь и далее прим. перев.)
2M. L. Leddy’s – техасская фирма по производству упряжи и кожаной обуви.
3Скачки между бочками – один из элементов родео. Участники соревнуются, кто быстрее проскачет между расставленными бочками, образующими траекторию клеверного листа.
4Как правило, вино с сахаром и льдом.
5Одесса – город в штате Техас, население 120 тысяч человек.
6BFGoodrich (англ.).
7Wally World – сеть парков аттракционов в южных штатах США.