Между нами горы

Tekst
323
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Между нами горы
Между нами горы
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 25,13  20,10 
Между нами горы
Audio
Между нами горы
Audiobook
Czyta Валерий Смекалов
12,82 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Чтобы зажечь костер, нужна была искра. Можно было бы воспользоваться горелкой, но бутан следовало экономить. Тут я вспомнил про зажигалку Гровера. Пришлось разбросать снег, чтобы, запустив руку в карман его джинсов, вытянуть оттуда зажигалку. Ее щелчок напомнил мне о Дине Мартине и о Джоне Уэйне. Я крутанул колесико и увидел язычок пламени.

– Спасибо, Гровер.

Я покрутил зажигалку пальцами. За много лет она поцарапалась, углы сточились. Но на ребре еще можно было разобрать выгравированную надпись: «Фонарь, освещающий мне путь».

Я поджег веточку, дал ей разгореться и, дождавшись, чтобы огонь дополз почти до моих пальцев, подсунул ее под горку сухих иголок. Они мигом занялись. Я подбросил в огонь пустую коробочку от мюсли, добавил веток покрупнее. Костер разгорелся быстро.

Эшли смотрела, как превращается в пепел бумажная коробочка.

– Хорошие были мюсли…

Песик, почуяв тепло, переполз на край ее спального мешка и свернулся калачиком футах в четырех от пламени. Огонь улучшил наше настроение, совсем упавшее из-за голода и слишком слабой надежды отыскать пропитание.

Я полагал, что смог бы продержаться без еды неделю, была бы вода, но какой бы от меня, такого слабого, был толк? Много лет назад меня привел в ужас фильм «Живые»[10]. Сейчас, глядя на Гровера, я боролся с еще более сильным приступом ужаса. О том, чтобы начать есть его, и речи быть не могло. Это означало – если, следуя правилу Эшли, не прятать голову в песок, то есть в снег, – что перед лицом голодной смерти у нас не осталось бы другого выхода, кроме пожирания собаки. Но проблема состояла в том, что ее хватило бы нам всего на один раз. Наверное, впервые в жизни плюгавый размер джек-рассел-терьера стал его спасением. Будь он лабрадором или ротвейлером, я бы более серьезно подверг сомнению его выживание в сложившихся обстоятельствах.

Мы таращились на огонь, пока глаза не устали. Эшли нарушила молчание.

– Я все думаю, что бы подарить Винсу на свадьбу. Никакой фантазии! Что бы вы предложили?

Я подбросил в костер хворосту.

– Я подарил жене на первую годовщину свадьбы хижину в Скалистых горах, в Колорадо. Снегу там было по пояс. – Я выдавил смешок. – Мы еще выплачивали университетский кредит, гроша ломаного за душой не имели, поэтому приняли решение обойтись без подарков.

– Что, совсем ничего ей не подарили? – спросила она со смехом.

– Ограничился багровой орхидеей.

– И пошло: орхидеи, потом теплица…

Я кивнул.

– Мне нравится, как вы рассказываете про жену. Понятно, что вы вместе строите жизнь. По работе я встречаю людей, о которых этого не скажешь. Многие относятся к партнерам по браку как к соседям по комнате. Иногда их пути пересекаются, они делят рассрочку, может, заводят детей. Но каждый погружен в себя. То, как вы говорите о жене, очень впечатляет. Как вы познакомились?

Я потер глаза.

– Давайте завтра? Мы должны попробовать уснуть. – Я протянул руку. – Вот, возьмите.

Она подставила ладонь.

– Что это?

– Перкосет.

– ?

– Сочетание оксикотина и тайленола.

– Сколько у вас доз?

– Три.

– Почему бы и вам не принять?

– Мне не так больно, а у вас впереди еще завтра и послезавтра. Берите! Это поможет вам уснуть. Здесь, на высоте, в разреженном воздухе, одна таблетка действует как две.

– В каком смысле?

– Сильнее эффект.

– У меня пройдет головная боль?

– Может, и нет. Здесь все-таки высокогорье, а вы к тому же получили при падении сотрясение мозга.

– А у вас болит голова?

– Болит.

Она потерла себе плечи и затылок.

– У меня все затекло.

– Травма шеи, – объяснил я.

Она сглотнула и опять уставилась на Гровера. Он сидел, замерзший, в пяти футах от края ее спального мешка, почти полностью засыпанный снегом.

– Мы можем что-нибудь с ним сделать?

– Надо бы его похоронить, но я не смогу сдвинуть его с места. Мне самому-то сейчас сложно двигаться.

– У вас очень затрудненное дыхание.

– Отдыхайте. Я побуду тут, снаружи.

– Одна услуга…

– Конечно.

– Мне опять… надо.

– Никаких проблем.

В этот раз все получилось быстрее, мочи набралось много, ее цвет меня устроил. Я обложил ее ногу снегом, и Эшли сказала:

– Знаете, вы можете в любой момент прекратить это занятие. Мне очень холодно.

Я потрогал пальцы у нее на ноге, проверил пульс на лодыжке.

– Потерпите. Если я позволю вашей ноге перегреться, то кривая боли поползет вверх, и… – Я покачал головой. – Это вам ни к чему. Во всяком случае, не здесь. – Я убрал немного снега со здоровой стороны ее ноги, сделал полочку, на которой мог поместиться, и положил туда свой мешок. – Температура падает, нам лучше друг друга согревать, это позволит нам выспаться и дольше прожить.

– Сколько сейчас времени? – спросила она.

– Седьмой час.

Она растянулась, глядя вверх.

– Самое время идти к алтарю.

Я опустился рядом с ней на колени. Было холодно: пар шел изо рта.

– Это ваше первое замужество?

Она кивнула со слезами на глазах. Я предложил ей свой рукав, и она вытерла слезы. Я проверил швы у нее на голове и над глазом, потом осторожно натянул ей на голову шапку. Глаза у нее запали, припухлость была уже не такой сильной, отечность лица тоже немного спала.

– Ничего, все у вас будет хорошо. Мы спустимся с этой горы, и вы выйдете замуж – разве что немного позже, чем планировали…

Она улыбнулась и закрыла глаза. Утешение, которое я ей предложил, было слишком слабым.

– Вам очень пойдет белый цвет.

– Откуда вы знаете?

– У меня тоже была небольшая свадьба.

– Как это «небольшая»?

– Я, Рейчел, ее родные.

– Действительно, небольшая.

– Но когда распахнулись двери и я увидел ее в белом платье до пола… Эту картину жених никогда не забудет!

Она отвернулась.

– Простите. Я думал, это поможет…

Через час, когда ее дыхание старо более ровным и глубоким, я выполз из пещеры и достал из кармана диктофон. Солнце клонилось к закату, его огненный шар высекал из снежного моря серебряные искры, грозя с минуты на минуту спрятаться за гору на западе. Песик вышел за мной и теперь описывал вокруг меня круги. Он был такой легонький, что его выдерживал тонкий наст, но ему самому это не нравилось. После нескольких кругов пес задрал лапку под деревцем, закидал лужицу снегом, напустив на себя серьезный вид, как бычок, готовый к атаке, а потом уставился через плато на горные вершины. Это продолжалось считаные секунды, после чего он тряхнул головой, чихнул и вернулся к Эшли.

Я нажал на «запись».

Глава 8

Как медленно тянется время! На исходе уже третий день, если я не ошибаюсь. Мы живы, но сколько мы так протянем? Эшли держится – не знаю, надолго ли ее хватит. На ее месте, со всеми этими переломами, мучаясь от боли, я бы принял позу зародыша и молился, чтобы меня долбанули по голове или впрыснули лошадиную дозу морфия. А она ни разу не пожаловалась!

Хорошие новости? Я знаю, где мы находимся. Плохие? Дойти отсюда куда-нибудь было бы трудно даже на здоровых ногах, а на перебитых – почти невозможно. Я еще не сказал этого ей, но рано или поздно придется это сделать.

Понятия не имею, как нам отсюда выбраться. Можно смастерить носилки из обломков крыла, но далеко ли я их утащу? Надо найти место пониже и там либо дождаться помощи, либо момента, когда я сам смогу за ней отправиться. А еще нам нужна еда. Уже двое суток я не ел ничего, кроме мюсли.

Не говоря о собаке – не помню ее кличку… Знаю, она голодна – жует ветки. Все время дрожит. Снег ей не нравится, она ходит так, будто снег режет ей лапы.

Думаю, я огорчил Эшли. Я этого не хотел. Я пытался ее подбодрить. Разучился, наверное, практики маловато.

Кстати, о практике… Ты когда-нибудь пыталась сложить мили, которые мы пробежали вместе? Я – нет.

Когда мы бегали, ты обязательно спрашивала меня о своем шаге, а я делал вид, что действительно обращаю на это внимание, хотя на самом деле не мог отвести взгляд от твоих ног. Наверное, это не было секретом для тебя. Я предпочитал бежать за тобой.

Оглядываясь на нашу жизнь, на то, как мы начинали, я вспоминаю, что мы всегда занимались делами, которые нравились нам обоим. У нас не было времени бездельничать. И ничто не могло нас разлучить.

Когда ты получила водительские права, то приехала на пляж, постучала мне в окно в 4 часа утра, и мы вместе устроили пробежку по пляжу. Это были длительные пробежки, на 10–12 миль. Мы называли их LSD[11]. Время не имело значения, у нас не было ни побед, ни поражений, ни секундомеров. Иногда вместо бега по пляжу я приезжал к тебе, и мы устраивали пробежки по городским улицам: по Мейн-стрит, по Лэндинг, по Акоста, вокруг Фонтана и так далее. Если один из нас уставал, подворачивал ногу или нуждался в передышке, мы ехали в «Данкин Донатс», заказывали два кофе и просто колесили по городу с опущенным верхом.

 

Тогда, кажется, я учил тебя ездить на машине с механической коробкой передач и в процессе обучения чуть не вывихнул себе шею. Может, все было и не так плохо, но мою педаль сцепления ты здорово износила, да и шея долго ныла. Но я бы с радостью повторил эти уроки.

Вспоминается субботнее утро, когда мы брели по пляжу после долгого забега. Паренек-серфингист справа от нас оседлал волну, потом нос его доски нырнул, и он плюхнулся в воду. Его вынесло на берег прямо перед нами, потом выбросило то, что осталось от его доски. У него был рассечен лоб, все лицо в крови, вывих плеча, рвота и полная дезориентация. Я уложил его, он указал на свой дом, ты побежала за его родителями, а я сидел с ним и вправлял ему плечо. Когда ты вернулась, он уже смеялся и рассказывал, сколько будет стоить новая доска. Его родители поблагодарили нас и увели паренька домой, а ты повернулась ко мне, загородив ладонью глаза от солнца. Ты сказала – так, словно всю жизнь это знала:

«Когда-нибудь из тебя получится отличный врач».

«Что?..»

Ты постучала меня по груди.

«Я про тебя. Ты станешь хорошим врачом».

Я никогда об этом не думал. Если честно, я вообще ни о чем не думал, только о том, чтобы удрать из отцовского дома. Но стоило тебе это произнести, у меня в голове что-то щелкнуло.

«Откуда ты знаешь?»

«Ты так заботишься о людях… – Ты изобразила пальцами кавычки. – У тебя есть врачебный такт».

«Ты это о чем?»

Ты указала на удаляющегося паренька.

«Взгляни на него! Когда я уходила, его рвало, а теперь он смеется и мечтает о том, что купит новую доску. Ждет не дождется, когда снова залезет в воду. Это все ты, Бен. Твоя манера говорить с людьми их успокаивает».

«Вот как?»

«Уж мне-то лучше знать».

Впервые мне открылось твое умение разглядеть перспективу в самом обыденном, незначительном, повседневном.

Во второй раз это произошло, когда я навестил тебя на работе. После занятий ты работала добровольцем в детской больнице, раздавала конфеты замученным лысым детям среди кислородных баллонов, инвалидных колясок, грязных простыней, среди вони и шума. Когда я тебя отыскал, ты была в резиновых перчатках, держала судно и шутила с девочкой, только что с него вставшей. Ты не переставала улыбаться, она тоже.

Я видел во всех палатах только болезнь и беду, а тебе открывалась надежда, даже там, где ее быть не могло.

Оглядевшись, я нашел тебя, и ты стала моим лучшим другом. Ты научила меня улыбаться, оживила мое сердце. Миля за милей ты вгрызалась в карьер по имени Бен, разглаживала шрамы, разбирала завалы, в которых гибла моя душа. Ты первой сложила меня из кусочков. Когда пришло время любить, ты научила меня ползать, ходить, бегать, а потом на пляже, под луной, борясь со встречным ветром, во время пятимильной пробежки, обернулась ко мне, оборвала путы, связывавшие мои крылья, и научила меня летать. Я перестал чуять под собой землю.

Глядя на заснеженный пейзаж и видя, как передо мной громоздится невозможное, я вспоминаю.

Я вижу то, что есть. Ты видишь то, что может быть.

Мне надо внутрь. Холодает. Не хватает тебя.

Дважды за ночь я обкладывал ногу Эшли снегом. Она не просыпалась, только громко стонала и разговаривала во сне. Я уже несколько часов бодрствовал, когда она проснулась и вскрикнула, как от боли. Ее глаза едва приоткрывались.

– Как самочувствие?

– Как после аварии с участием грузовика, – хрипло ответила и повернулась на бок. На несколько минут ее скрутили рвотные спазмы. Ее рвало желчью – больше в желудке ничего не было. Наконец она легла, пытаясь отдышаться. Было видно, как ей больно.

Я вытер ей рот и дал попить, придерживая за нее кружку.

– Вы должны принять адвил. Только сомневаюсь, что ваш желудок этому обрадуется.

Она кивнула, не разжимая век. Я подбросил в костер хвороста и включил горелку. От запаха кофе она открыла глаза. Она была измучена, энергия иссякла.

– Давно вы не спите?

– Часа два. Я пытался оглядеться. Как мне ни нравится наша пещера, надо отсюда выбираться. Здесь нас никто не найдет. Сигнальный огонь и то не разжечь.

Она увидела причудливые предметы слева от меня и спросила:

– Ваша работа?

Я снял с задней стороны кресел обивку, вынул пружины, при помощи инструмента Гровера раскрутил проволоку и разогнул станины. В результате получилось нечто, отдаленно напоминавшее снегоступы. В длину они были больше, чем в ширину, передняя часть оказалась шире задней. Я обтянул рамы проволокой из кресел и закрепил ее леской. Получилось довольно прочно. Я приподнял свои изделия.

– Это снегоступы.

– Как скажете.

– По утрам, проводя плановые операции, и по вечерам, встречая «Скорую» или вертолет, я регулярно решаю задачи гораздо сложнее этой.

– Хвастаетесь?

– Нет, просто объясняю, что моя работа – хорошая подготовка к необычному и неожиданному.

Я дал ей один снегоступ, она покрутила его в руках и отдала мне.

– Мне больно даже думать о том, чтобы пошевелиться, но я готова попытаться. Будет полезно сменить обстановку.

Я налил ей кофе.

– Только осторожно. В нашем распоряжении еще два дня.

– Вы же никого не ждете? Серьезно?

– Нет, никого.

Она кивнула и задышала полной грудью.

– Я покину вас на пару часов. Проведу рекогносцировку.

Я достал ракетницу из пластмассовой коробки, где Гровер держал свои принадлежности для рыбалки, зарядил ее и отдал Эшли.

– Если я вам понадоблюсь, взведите затвор и нажмите на курок. Только следите, куда стреляете, иначе можно спалить себя и всю нашу берлогу. В крыле еще осталось горючее. Меня не будет почти весь день. Если я не вернусь к ночи, не беспокойтесь. Я возьму с собой спальный мешок, запасное одеяло, еще кое-что. Со мной ничего не случится. Здесь все зависит от метеоусловий. Они быстро меняются. В случае чего мне придется залечь и переждать пургу. Хочу найти пропитание и новое убежище или место, где его можно построить.

– Вы все это умеете?

– Кое-что умею. Чего не умею, тому научусь.

Я забрал лук Гровера из колчана в хвосте самолета, оттуда же взял один спиннинг, куртку и катушку.

– Вы умеете ловить рыбу на муху?

– Был однажды опыт…

– Ну и как?

– В смысле поймал ли я чего-нибудь? Ничего не поймал.

– Я боялась, что вы это скажете. – Она посмотрела на лук. – А эта штуковина?

– Из такой штуковины я стрелял.

– И даже попадали?

– Случалось.

– Думаете натягивать тетиву со сломанными ребрами?

– Не знаю, еще не пробовал.

– Перед уходом помогите мне кое с чем.

Речь шла о малой нужде. Потом я растопил для нее воды и укрыл ее.

– Дайте-как мне мой кейс. – Она достала сотовый телефон. – Так, шутки ради… – Она включила телефон, но холод успел его убить. Я пожал плечами.

– Попробуйте разложить пасьянс. Можете воспользоваться моим компьютером, хотя я удивлюсь, если он включится. А если включится, то проработает недолго.

– А книги у вас есть?

– Я не такой уж книгочей. Придется вам остаться наедине с вашим мыслями – и с собачкой. – Я почесал нашего песика за ухом. Он уже привык к нам и перестал лизать в губы Гровера. – Вы не вспомнили его кличку?

– Нет, – жалобно ответила она.

– И я. Предлагаю окрестить его Наполеоном.

– Почему?

– А вы к нему приглядитесь! Он – воплощение наполеоновского комплекса у животных, если такое только бывает! У него вид сердитого бульмастифа, которого запихнули в тело размером с буханку хлеба. С него хоть плакат рисуй: «Это не размер собаки в бою, а размер боя в собаке».

– Что бы сделать для него, чтобы он не отморозил лапки?

Я посмотрел на выпотрошенное кресло со сломанными шарнирами, открыл универсальный инструмент и снял четыре фута виниловой обивки. В спинке кресла обнаружился слой губки толщиной в полдюйма. Я сделал из губки подушечки с прорезями и привязал их к лапам Наполеона при помощи лески. Он смотрел на меня как на сумасшедшего. Но когда дело было сделано, он понюхал свою «обувь», встал, прошелся по снегу, потом прижался ко мне и лизнул меня в лицо.

– Пожалуйста. Я тоже тебя люблю.

– Кажется, у вас появился друг, – с улыбкой произнесла Эшли.

– GPS! – Я протянул руку.

Она достала прибор из-под своего спального мешка, и я спрятал его во внутренний карман рюкзака. В довершение подготовки я расстегнул кармашек на рюкзаке, достал компас и повесил его себе на шею. Его мне подарила Рейчел несколько лет назад.

Увидев его, Эшли спросила:

– Что это?

Я положил компас на ладонь. Он был потертый, местами зеленая краска облупилась, обнажив алюминиевый корпус.

– Компас.

– Похоже, он побывал вместе с вами в куче передряг.

Я закинул рюкзак на спину, застегнул на куртке молнию, натянул перчатки, взял лук.

– Не забудьте: если я не вернусь до наступления темноты, это не значит, что я пропал. Я все равно приду – возможно, завтра утром. Встретимся за кофе. Договорились?

Она храбро кивнула. Я знал, что если она встретит ночь в одиночестве, то обязательно забеспокоится. Темнота, как водится, усугубляет тревогу. Так уж она, темнота, действует: оживляет страхи, которые в свете дня прячутся, но не исчезают.

– Не вечером, так утром, – повторил я. Она покивала, я достал пузырек с адвилом.

– Принимайте по четыре штучки каждые шесть часов. И не забывайте поддерживать огонь.

Я вылез из берлоги, Наполеон выскочил за мной. Я нагнулся, чтобы застегнуть снегоступы, и он залез мне на спину.

– Мне нужно, чтобы ты остался здесь. Кто еще о ней позаботится? Ты все понял? Составишь ей компанию. Ей одиноко, это не лучший ее день. У нее уже должен был начаться медовый месяц.

– …В каком-нибудь теплом местечке, – подхватила Эшли из берлоги, – где загорелый официант Хулио или Франсуа в белых холщовых штанах подносил бы мне один за другим украшенные зонтиками коктейли!

Я отвернулся и начал восхождение.

Глава 9

Выпускной класс, чемпионат штата. Ты наблюдала, как я ставил новый рекорд штата в беге на 400 метров, опрокинув 50-секундный барьер. Мы поставили новый рекорд штата в эстафете 4х400, я победил в забеге на 2 мили, всего несколько секунд не добрав до рекорда страны, и собирался побороться за рекорд в беге на дистанцию в милю. Этот забег поставили последним, чтобы привлечь максимальное внимание прессы. Кто-то пустил слух, что я способен пробежать милю за 4 минуты. Тренеры со всей страны окружили моего отца и хлопали его по спине. У меня набралось больше двадцати предложений стипендий в университетах первой категории. Полный комплект.

Но и отец собрал собственный комплект. Его излюбленной игрушкой был MBA[12] по финансам. «Тебе оплатят пять лет учебы. Через два с половиной года ты станешь бакалавром, еще через два с половиной – магистром. Отучишься – и сам черт тебе не брат. С твоим напором ты бы мог возглавить мое агентство».

Я не желал иметь никакого дела ни с ним, ни с его рынками, ни с его агентством. Я знал, куда ему все это засунуть, но не говорил ему об этом.

А тебе сделали два предложения учебы в университетах 1-й категории, и, по правде говоря, я больше гордился тобой, чем собой.

Краем глаза я видел его физиономию. Жилку на его правом виске. Он был весь в поту. Несколько раз я пробегал на пляже милю за 4 минуты 4 секунды, но то на пляже, ранним утром, по песочку, иногда при попутном ветре. Он был уверен, что я могу ускориться до 3.58. На финише я был никакой, ноги как желе. Уложиться в 4.05 – и то хорошо. Ты висела на заборе, стискивая кулаки.

Выстрел стартового пистолета.

После первого круга мы еще бежали гурьбой, плотной группой. Парень с юга пытался меня отпихнуть. Я знал, что единственный мой шанс – оторваться от них. К третьему кругу я вырвался вперед. Организаторы предлагали мне регулятор темпа, но отец отказался. «Он сам справится», – заявил он тогда. Через три круга я набрал темп. Я уже знал, что приду первым.

Трибуны встали и заорали. Помню женщину, трясшую для пущего шума кувшином с монетами. У отца было каменное лицо. Он был сделан из гранита, а гранит переживает молча. Впереди оставалось сто метров, и я был близок к 3.58, может, даже к 3.57.

 

Я видел, как он смотрит на меня. В те секунды сбывалось все, ради чего я трудился. Ты надрывалась, что было мочи, подпрыгивала на высоту трех футов. Наблюдая за тобой и за ним, я понял, что, с каким бы временем я ни пришел, он все равно останется недоволен. Его не устроит даже национальный рекорд. Он в любом случае останется при мнении, что я недостаточно старался, что мог бы пробежать дистанцию еще быстрее.

Его физиономия – лишний барельеф на горе Рашмор[13] – подействовала на меня странно: я стал замедлять бег. Я следил за часами: вот они показывают 3.53, вот 3.57. Мое официальное время будет 4.00.37. Стадион бесновался. Я показывал нечто, чего никогда не показывал ни один флоридский бегун. Четырехкратный чемпион штата на 12 дистанциях становился участником национального чемпионата; при среднем бале 4.0 я мог выбирать любой колледж.

Я остановился на дорожке. Меня облепили члены команды. Но мне было не до них: мне хотелось видеть только тебя. Вот и ты!

Отца я так и не увидел. Уверен, я мог бы пробежать дистанцию на 5 секунд быстрее. Он тоже это знал.

Вся команда рвалась отпраздновать победу. Отец восседал на табурете, разглядывая пустой хрустальный бокал. Рядом с ним стояла полупустая бутылка коричневого напитка. Он редко пил, считая это недостойной слабостью.

«Видали, мистер Пейн?!» – гордо воскликнула ты.

Он вскочил, наставил на меня палец, толкнул меня в грудь. В углу его рта собралась слюна, под глазом дергалась вена.

«Мне никто ни разу ничего не подарил, сукин ты сын…»

Он покачал головой, сжал кулак и двинул мне по лицу, сломав нос. У меня было ощущение, будто внутри моей физиономии лопнул пузырь с кровью. Я к тому времени вымахал на шесть футов два дюйма, обогнав его на пару дюймов, и знал, что если дам ему сдачи, то есть опасность, что уже не остановлюсь. Но, встав, обнаружил, что он занес руку над тобой. Судя по выражению его лица, он во всем обвинял именно тебя.

Я перехватил отцовскую руку, развернул его и швырнул в стеклянную дверь, разлетевшуюся на миллион осколков. Он лежал на спине и таращился на меня.

Ты отвезла меня в больницу, где мне починили нос, соскребли с лица и шеи кровь и разразились поздравлениями. Санитар сунул мне газету, вся первая страница которой была занята моей фотографией, и попросил автограф.

В полночь мы прикатили в «Виллидж Инн», место, где круглосуточно подавали блинчики, и заказали порцию французских блинчиков и две вилки. Наше торжество. Потом я отвез тебя домой, нас приняла твоя мама, усадила за стол, и начался разговор. Сидя за столом, закутанная в купальный халат, ты касалась ногой моей ноги. Так бывало уже сотню раз, хоть на беговой дорожке, хоть в машине, но в этот раз почему-то все воспринималось по-особенному. Потому что ты это делала специально. К моей ноге прикасалась нога не бегуньи Рейчел, а девушки Рейчел.

А это большая разница.

Я вернулся домой в час ночи. Прошло несколько часов, наступила священная минута – 4.55, но отец так и не появился. Он никогда больше меня не будил. Я лежал и прислушивался, ожидая шагов и размышляя, как быть. Кем быть. Так ничего и не придумав, я оделся и вышел прогуляться по пляжу, встретить восход, полюбоваться лучами солнца, освещавшими лодки ловцов креветок. Так я пробродил до обеда, а потом и до самого ужина. Уже на закате я прибрел к пристани в Мейпорте. За день я преодолел двадцать миль. Карабкаясь по камням, я добрался до края пристани. Если бы кто-то сказал, что это опасно, я бы не стал возражать.

И тут у меня за спиной раздался твой голос.

«От чего ты бежишь?»

«Как ты здесь оказалась?»

«Пришла пешком».

«Как ты меня нашла?»

«По следам».

«По-твоему, это безопасно?»

«Я знала, что буду не одна», – ответила ты с улыбкой и перелезла на соседний камень, разгоняя крабов. Выпрямившись, ты прильнула ко мне. Сняла темные очки – «Costa del Mar», мой подарок, и оказалось, что у тебя красные от слез глаза. Ты смотрела на воду, пряча руки в длинных рукавах синего свитера.

«Ничего, что мы прогуляли занятия?»

«Ничего. – Я убрал с твой щеки слезинку. – Ты плачешь?»

Ты кивнула.

«Почему?»

Ты ударила кулачком по моей груди и прижалась ко мне.

«Потому что не хочу, чтобы это закончилось».

«Что «это»?»

Опять слезы в глазах. Одна слезинка повисла на подбородке. Я нежно вытер ее.

«Мы, дурачок. – Ты положила ладонь мне на грудь. – Наши ежедневные встречи».

«Вот ты о чем…»

Наверное, это и погнало меня за двадцать миль. Но даже на таком расстоянии я не находил простого ответа. Нас обоих ждало много боли.

Любовь старшеклассников – это одно, но выбор колледжа в зависимости от этой любви – это как раз то, от чего все нас с тобой предостерегали. Помнишь? Иногда я жалею, что мы тогда не прислушались к советам. Но в конечном итоге все равно прихожу к выводу, что мы не ошиблись. Я бы сделал это снова. Честно, сделал бы. Если бы можно было вернуться в прошлое, я бы сделал такой же выбор.

Хотя порой возникают сомнения…

10Кинофильм Фрэнка Маршалла, реконструкция печально знаменитых событий о крушении уругвайского самолёта над Андами в 1972 году. Фильм снят по книге Пирса Пола Рида «Живые: История спасшихся в Андах», основанной на документальном материале. В главных ролях – Итан Хоук, Винсент Спэно.
11Long slow distance (англ.) – медленно на длинную дистанцию. (Прим. перев.)
12Магистр делового администрирования (от англ. master of business administration, MBA) – квалификационная степень в менеджменте (управлении).
13Гора в Южной Дакоте с высеченными барельефами президентов Вашингтона, Линкольна, Джефферсона и Т. Рузвельта. (Прим. перев.)
To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?