3 książki za 35 oszczędź od 50%
-30%

Дом иллюзий

Tekst
4
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Дом иллюзий
Дом иллюзий
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 83,82  67,06 
Дом иллюзий
Audio
Дом иллюзий
Audiobook
Czyta Любовь Конева
46,11  32,28 
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Оригинальное название:

IN THE DREAM HOUSE: A MEMOIR

Издано с разрешения Carmen Maria Machado acting in association with The Friedrich Agency и The Van Lear Agency LLC c/o Agentstvo Van Lear LLC

Редакция посчитала необходимым оставить в тексте перевода сцены упоминания запрещенных веществ, так как они важны для раскрытия сюжета и характера героев, а также по той причине, что их упоминание негативно окрашено и не может являться пропагандой.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав

© 2019 by Carmen Maria Machado

This edition is published by arrangement with The Friedrich Agency and The Van Lear Agency

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2021

* * *

Если тебе нужна эта книга, она – для тебя



Мы нагромождаем ассоциации, словно кирпичи. Память сама – разновидность архитектуры.

Луиза Буржуа[1]


Промолчи о своей боли – тебя убьют и скажут, что ты наслаждалась ею.

Зора Ниэл Хёрстон[2]


Твой разум устал. Твой разум так устал, что не в силах больше работать. Ты не думаешь. Ты погружаешься в сон. Видишь сны – день напролет. Все это тебе снится. Бесконечное, терзающее сновидение. Разве ты еще этого не поняла?

Патрик Гамильтон. Улица ангела[3]

Дом иллюзий как увертюра

Я никогда не читаю прологи. По-моему, они скучны. Если хочешь сказать что-то важное, зачем помещать это в паратекст? Что автор пытается там скрыть?

Дом иллюзий как пролог

В эссе «Венера в двух актах», рассуждая о скудости свидетельств самих африканцев о рабстве, Саидия Хартман[4] говорит о «насилии архивов». Эта концепция (также называемая «молчанием архивов») передает одну из самых неудобоваримых для человечества истин: порой историю уничтожают, а порой она изначально остается нерассказанной – так или иначе, в нашей совокупной истории непоправимо отсутствуют некие крупные части.

Слово «архив», сообщает нам Жак Деррида, происходит от древнегреческого ἀρχεῖον (читается «архейон», означает «дом правителя»). Когда я впервые узнала этимологию этого слова, меня восхитило, что в нем присутствует «дом» (я обожаю сюжеты, где есть дом с привидениями, архитектурные метафоры – моя слабость), но все же самый значимый элемент этого слова – «правитель», «власть», «авторитет». Поместить что-то в архив или не поместить – политическое решение, определяемое хранителем архива и политическим контекстом. Это справедливо и тогда, когда родители решают, что запечатлеть из раннего детства ребенка, и тогда, когда целый континент публично производит расчет со своим прошлым, как Европа и ее Stolpersteine, «камни преткновения»[5]: Здесь маленький Себастьян впервые пошел, переступая пухлыми ножонками, – здесь дом, где жила Юдит, откуда мы увели ее на смерть.

Порой свидетельство вовсе не попадает в архив – либо его не сочли достаточно существенным, чтобы записать, либо, если и записали, не сочли достаточно важным, чтобы хранить. Порой документы уничтожают умышленно, как наиболее откровенную часть переписки между Элеонорой Рузвельт и Лореной Хикок: эти письма Лорена сожгла именно из-за их недостаточной осмотрительности. Почти наверняка они были эротическими, адски-лесбийскими, особенно с учетом того, что уцелело («Я изголодалась по тебе»[6]).

Недавно умерший квир-теоретик Хосе Эстебан Муньос[7] подчеркивал: «У квир-людей особенно сложные отношения с прошлым… Когда историк пытается документировать квир-опыт прошлого, зачастую на пути у него стоит страж, представляющий традиционное настоящее». Что при этом упускают? Возникают лакуны, где людям не дано увидеть себя или найти информацию о себе. Прорехи, мешающие человеку осмыслить собственный контекст. Расщелины, куда человек падает – в непроницаемое молчание.

Архив без лакун – миф, он возможен лишь в теории, где-то во «Всемирной библиотеке» Борхеса, зарытый среди полной истории будущего, его снов и полуснов на рассвете 14 августа 1934 года. Но мы хотя бы попытаемся. «Как рассказывать недоступные истории?» – спрашивает Хартман и предлагает несколько подходов: «выдвинуть ряд теоретических рассуждений», «исследовать возможности сослагательного наклонения (грамматические формы, выражающие допущения, сомнения и пожелания)», написать историю «с архивом и вопреки архиву», «вообразить то, что невозможно верифицировать».

Насилие над женщинами так же старо, как наша способность к психологической манипуляции и жестокости в отношениях, но общепринятая концепция этого насилия сложилась не более чем полвека тому назад. Разговор о домашнем насилии в однополых и квир-сообществах начался еще позже, и об этом широкой публике известно еще меньше. По мере того как мы осмысляем формы, которые принимает нынче насилие в интимной жизни, появляются все новые понятия: мужчина-жертва, женщина-насильница, квир-жертвы и квир-насильники – очередные призраки, всегда обитавшие здесь, в доме правителя. Современные ученые, писатели, мыслители обладают новыми инструментами для проникновения в тайны архивов, подобно тому, как историки и другие специалисты уже сумели применить к прошлым векам современное понимание квир-сексуальности. Задумаемся: какова же топография лакун? Где они находятся? Какой путь приведет нас к цельности? Как воздать справедливость людям, пострадавшим в прошлом, если не осталось материальных доказательств их мучений? Как направить нашу архивную работу к справедливому воздаянию?

Мемуары в основе своей – акт воскрешения. Пишущий воссоздает прошлое, реконструирует диалоги. Выжимает смысл из давно забытых событий. Месит глину воспоминаний и записей, фактов и истолкований, лепит из них единый ком, раскатывает в плоский блин. Манипулирует временем, воскрешает умерших. Помещает себя и других в необходимый контекст.

Вот что я вношу в архив: домашнее насилие среди партнеров с общей гендерной идентичностью вполне возможно и не так уж редко, и оно может выглядеть, например, так. Я говорю в тишину. Я бросаю камень своего рассказа в глубокую расселину, измеряю ее глубину тихим отголоском падения.

Часть I

 
Эрос вновь меня мучит истомчивый –
Горько-сладостный,
Необоримый змей[8].
 
Сапфо

Дом иллюзий как не-метафора

Полагаю, о Доме иллюзий слышали все. Ведь он существует на самом деле. Высится неподалеку от леса, на краю лужайки. У него и фундамент есть, хотя слухи, будто в фундаменте погребены мертвецы, почти наверняка ложь. Когда-то с крепкой ветки дерева свисали качели, но теперь болтается лишь одинокая петля. Возможно, вы слышали и рассказы о хозяине дома, но, уверяю вас, это вымысел. Хозяин – не отдельный человек, а весь университет. Целый городок хозяев! Можете себе представить?

 

Большинство ваших предположений вполне точны. Есть и пол, и стены, и окна, и крыша. Если вы считаете, что в доме две спальни, вы одновременно и правы, и нет. Кто может утверждать, что спален всего две? Любая комната может служить спальней, достаточно поставить кровать. А порой и кровати не нужно, главное, чтобы здесь ночевали. Назначение комнаты придумывает ее обитатель. Его действия важнее замыслов архитектора.

Я затрагиваю этот вопрос потому, что важно помнить: Дом иллюзий материален. Он материален так же, как книга, которую вы держите в руках, а пугает куда меньше, чем она. Стоит мне захотеть, и я дала бы вам адрес, чтобы вы поехали туда, посидели в машине перед Домом иллюзий, попытались вообразить, что происходило внутри. Ездить туда я не советую – но вы можете. Никто вас не остановит.

Дом иллюзий как плутовской роман

До встречи с женщиной из Дома иллюзий я жила в крошечной трехкомнатной квартирке в Айове. Дом был в ужасном состоянии: развалюха для бедноты, собрание эклектичных, кошмарных деталей. Внизу было помещение – мы с соседями именовали его «комнатой убийцы»: кроваво-красные стены, пол и потолок, а в довершение потайной люк и онемевший стационарный телефон. А еще в цокольном этаже располагалась поистине лавкрафтова система отопления, простиравшая длинные щупальца во все концы дома. В сырую погоду парадная дверь набухала, словно подбитый глаз, и не желала открываться. Огромный двор был обрамлен ядовитым плющом, деревьями, подгнившим забором. Посреди чернело кострище.

Я жила с Джоном, Лорой и их котом Токио. Они были парой – бледные и длинноногие экс-жители Флориды, которые вместе учились в каком-то хипповском колледже и приехали в Айову писать дипломы. Воплощение флоридской аффектированности, эксцентричности и – в итоге – единственное, что после Дома иллюзий поможет мне не вовсе разлюбить этот штат.

Лора была похожа на кинозвезду из старых фильмов: эфирное создание, широко распахнутые глаза. Суховатая, высокомерная, с потрясающим чувством юмора, она писала стихи и собиралась получить диплом по библиотечному делу. Она и правда казалась настоящим библиотекарем, мудрым проводником общественного знания, который укажет тебе путь, куда бы ты ни шел. А Джон выглядел как помесь рокера с нашедшим Бога профессором не от мира сего. Он закручивал кимчхи и кислую капусту в огромных банках и выставлял их на кухонном столе, следя за ними, как безумный ботаник; однажды он битый час пересказывал мне сюжет романа «Наоборот»[9] во всех подробностях, включая его любимый эпизод, в котором эксцентричный и злобный антигерой инкрустирует панцирь черепахи драгоценными камнями и несчастное создание, «не в силах нести на себе вес этой ослепительной роскоши», умирает под ее бременем. При первой встрече Джон сказал мне:

– Хочешь посмотреть мою татуировку?

Я ответила:

– Да.

Тогда он сказал:

– Ладно, будет похоже, будто я показываю тебе член, но на самом деле нет, честное слово.

Он высоко задрал штанину шорт, и почти в самом паху обнаружилась сделанная без машинки татуировка перевернутой церкви.

– Это перевернутая церковь? – спросила я.

Он улыбнулся и пошевелил бровями – не похотливо, но с искренним лукавством – и уточнил:

– Это как посмотреть.

Однажды, когда Лора вышла из их комнаты в обрезанных джинсах и лифчике от купальника, Джон поглядел на нее с подлинной, незамутненной любовью и произнес:

– Ох, девонька, я бы вырыл тебе яму для водопоя.

Как полагается герою плутовского романа, достигнув совершеннолетия, я пустилась скакать из города в город, всюду обретая родственные души, большую группу опекунов, заботившихся обо мне (нежные опекуны, сердечные опекуны). Аманда, подруга из колледжа, с которой я делила кров до двадцати двух лет, – ее острый, логический ум, ровный нрав и спокойный юмор сопутствовали моему превращению из запутавшегося подростка в запутавшуюся, не вполне взрослую женщину. Анна из команды регби, красящая волосы в розовый цвет, первая вегетарианка и лесбиянка среди моих знакомых, которая способствовала моему каминг-ауту, словно благосклонная ЛГБТ-богиня. Лесли, после первого ужасного разрыва утешавшая меня сыром бри, двухдолларовым вином и общением с ее любимцами: плотно сбитая коричневая питбульша Молли облизывала мне лицо, когда я в очередной раз впадала в истерику. Все, кто читал и комментировал мой Живой Журнал, который я прилежно вела с пятнадцати до двадцати пяти лет, выворачивая кишки наизнанку перед пестрым сбродом поэтов, квиров, чудиков, программистов, фанатов компьютерных ролевиков и авторов фанфиков.

К числу таких опекунов принадлежали и Джон с Лорой. Они всегда были рядом, близки друг с другом на один лад, со мной – на другой, как с любимой сестренкой. Не то чтобы они присматривали за мной – они были героями собственной истории.

А эта история – моя.

Дом иллюзий как перпетуум-мобиле

В восемь лет во время уроков физкультуры, когда меня на бейсбольном матче отправляли в аутфилд, я играла в такую игру: устраивалась так далеко от всех, что ни один из мячей, пущенных одноклассниками, не долетал до меня, а учительница вроде не замечала, что я сижу, раздвинув ноги, в высокой траве.

Учительница, мисс Лили, была приземистой и коренастой, стриглась очень коротко, и кто-то из ребят в классе назвал ее лесбиянкой. Я тогда понятия не имела, что это значит (не уверена, что и тот мальчик знал). Шел 1994 год. Мисс Лили носила мешковатые тренировочные штаны, ярко-зеленые и лиловые пятна сливались на них в абстрактный, выколи глаз, узор. (Когда в воскресной школе мы читали историю Иосифа и его многоцветного плаща, на ум мне лезло это одеяние мисс Лили.) Синтетическая ткань шуршала на ходу, всегда можно было издали заслышать приближение учительницы. Ясно помню, как она пыталась научить нас работать с разными группами мышц – она провела линию, рассекая надвое свое тело от головы и до паха. Когда рука достигла низа, детишки захихикали. Далее она показала нам, где у нас правая и где левая сторона, как включать каждую независимо, а затем в тандеме. Завращала руками, словно карусель.

– Зарядка! – твердила она, касаясь правой рукой носка левой ноги, затем левой рукой носка правой. – У вас одно лишь тело, на всю жизнь! Берегите его.

Может, она и вправду была лесбиянкой.

Сидя в траве во время бейсбольных матчей, я вырывала все сорняки в поле зрения, после чего руки пахли грязью и диким луком. Я ломала стебли одуванчиков, дивясь липкому молочно-белому соку. Суть игры: берешь одуванчик и трешь с силой под подбородком – прямо над тонким белым шрамом, который остался после того, как я, совсем маленькая, упала в ванной, – трешь, пока цветок не начнет рассыпаться, и если подбородок пожелтеет, значит, ты влюблена.

В восемь лет я была тощая, как тростинка, и тревожная. Обычно слишком на взводе, чтобы предаться мечтам, но сидение в траве приносило мне своего рода покой. Во время уроков физкультуры я всегда брала оторванную головку одуванчика и терла ею подбородок, пока цветок не превращался в мокрый горячий шар, больше похожий на еще не распустившийся бутон.

Фокус – или шутка – в том, что желтизна всегда переходит на кожу. Одуванчик всегда отдает свой цвет. У него нет тайн, капризов, чувства самосохранения. И потому уже в детстве мы понимаем то, чего еще не можем сформулировать: диагноз не меняется. Мы всегда будем ощущать голод, всегда будем хотеть. Наши тела и умы всегда будут тянуться к чему-то – признаем мы это или нет, все равно.

И как гибель одуванчика сообщает нам нечто о нас самих, так сообщает и наша собственная гибель: наши тела – экосистемы, они отбрасывают частицы себя, замещают их и восстанавливают, покуда мы не умрем. А когда умрем, наши тела накормят голодную землю, наши клетки станут частью других клеток, и в мире живых, где мы пребывали прежде, люди будут целоваться, держаться за руки, влюбляться, трахаться, смеяться, плакать, обижать друг друга, исцелять разбитые сердца, начинать войны, вытаскивать спящих детей из автокресел, орать друг на друга. Если б кто обуздал эту энергию – этот вечный, гложущий голод – мог бы с ее помощью творить чудеса. Мог бы толкать Землю, дюйм за дюймом, сквозь космос, пока планета не налетит сердцем на Солнце.

Дом иллюзий как точка зрения (упражнение)

Ты не всегда была Ты. Я была целой – симбиоз моих лучших и худших частей – а потом раскололась (в одном из смыслов этого слова): аккуратно отрезанная половина приняла форму первого лица – уверенная в себе женщина, детектив, искательница приключений – и другая, вечно вздрюченная и дрожащая, как мелкая собачонка.

Я уехала и просто жила: перебралась на Восточное побережье, написала книгу, поселилась с красивой женщиной, вступила в брак, обитала в залитой солнцем квартире, всерьез подумывала завести собаку. Многое узнала: как делать «Манхэттен», использовать в соусе крахмалистую воду из-под спагетти и рисовать – типа того.

А ты. Ты взялась за работу – проверять стандартизированные тесты. Раз в две недели на протяжении года ты ездила в Индиану – семь часов в один конец. Вторая половина твоей диссертации на степень магистра искусств – по большей части мусор. Ты рыдала на глазах у многих людей, ты пропускала чтения, вечеринки, суперлуния. Ты пыталась рассказать свою историю людям, неспособным слушать. Ты выставляла себя дурой – на все лады.

Я думала, ты умерла, но сейчас, когда я пишу, я в этом не уверена.

Дом иллюзий как завязка

Ты видишь ее будним вечером, ужиная с общей знакомой в Айова-Сити в закусочной – стены там сплошь стеклянные. Она потная, только что из спортзала, светлые, почти белые волосы стянуты на затылке в короткий пучок. Ослепительная улыбка, хрипловатый голос – словно тележка ползет по щебню. Эта смесь мужественности и женственности сводит тебя с ума.

Вы со знакомой рассуждаете о телевидении. Когда она вошла, ты как раз жаловалась на сюжеты о мужчинах – сплошь мужские истории, только мужские истории нам и показывают. Она смеется и подтверждает это. Говорит тебе, мол, только что перебралась из Нью-Йорка, получает пособие по безработице и подается в магистратуру по искусству. Она тоже писательница.

Каждый раз, когда она открывает рот, что-то внутри тебя рушится. Ты почти ничего не запомнишь об этом ужине, только одно: под конец тебе так хотелось его продлить, что ты заказала чай, подумать только. Ты пьешь его – глоток кипятка и трав обжигает нёбо – и пытаешься не таращиться на нее, быть очаровательной и непринужденной, в то время как желание охватывает все твое тело. Прежде нравившиеся тебе женщины проплывали мимо, недоступные, а она дотрагивается до твоей руки и смотрит прямо на тебя, и ты чувствуешь себя как ребенок, впервые покупающий что-то за собственные деньги.

1Луиза Буржуа (1911–2010) – американская художница родом из Франции. В основе ее творчества – травматический опыт детства.
2Зора Ниэл Хёрстон (1891–1960) – американская писательница и антрополог афроамериканского происхождения.
3Энтони Уолтер Патрик Гамильтон (1904–1962) – британский писатель, драматург. Его пьеса «Газовый свет» (1938) легла в основу одноименного триллера. В США пьеса шла под названием «Улица ангела».
4Саидия Хартман (р. 1960) – американская писательница, специалист по афроамериканским исследованиям.
5Камни преткновения (таблички с именами уничтоженных евреев) врезают в мостовые многих европейских городов. В России схожий проект – таблички «Последнего адреса» на домах репрессированных.
6Элеонора Рузвельт – Лорене Хикок. 17 ноября 1933.
7Хосе Эстебан Муньос (1967–2013) – американский ученый кубинского происхождения, исследователь визуальной культуры, квир-теории и пр.
8Перевод В. Вересаева.
9«Наоборот» (A rebours, 1884; в английском переводе «Против природы») – роман французского писателя Жориса Карла Гюисманса, «библия декаданса».
To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?