Cytaty z książki «Тридцатая любовь Марины»
Отправляясь утром на работу в набитом, надсадно пыхтящем автобусе, она всматривалась в лица молчащих, не совсем проснувшихся людей и не находила среди них человека, способного удивить судьбой, лицом, поведением. Все они были знакомы и узнаваемы, как гнутая ручка двери или раздробленные плитки на полу казенного туалета.
Куда они все спешат? Торопятся, бегут. У всех нет времени оглянуться по сторонам, жить сегодняшним днём. А надо жить только им.
Человек должен отдавать себя целиком своему любимому делу. Только тогда он будет человеком с большой буквы.
Но страшнее всего были сами люди - изжеванные, измочаленные ежедневным злом, нищетой, беготней. Они, как и блочные дома, постепенно становились в глазах Марины одинаковыми.
— Господи, почему мы живем в это проклятое время?!
Митя повернулся, обнял ее:
— Ничего. Всё будет нормально. Россия не погибнет никогда.
Ей было жалко их, жалко себя. Почему она родилась в это время? За что?
Но это была греховная мысль, и Марина гнала ее, понимая, что кому-то надо жить и в это время. Жить: верить, любить, надеяться.
Больше всего на свете Марина ненавидела советскую власть. Она ненавидела государство, пропитанное кровью и ложью, расползающееся багровой раковой опухолью на нежно-голубом теле земли.
Вечером в общежитии подруги обсуждали только что прошедшее собрание.
– Мне очень понравилась речь товарища Румянцева, – проговорила Гобзева, вытирая полотенцем только что вымытые чашки, – В ней с предельной ясностью дана оценка работы комсомольцев цеха за истекающий квартал.
– А также намечены важные перспективы в дальнейшей работе. – заметила Туруханова, – Товарищ Румянцев говорил коротко, сжато и по-партийному принципиально.
– А какое важное пожелание передал он комсомольцам цеха: чтобы перевыполнения плана стали нормой. Не правда ли, хорошо сказано?
– Очень хорошо, – согласились подруги.
– Мне кажется, что отчет товарища Калинина тоже по-деловому лаконичен и принципиален. В коротком выступлении он сумел дать исчерпывающую картину работы комсомольских бригад в первом квартале.
– И обратил внимание комсомольцев на некоторые факты нарушения трудовой дисциплины, что, безусловно, должно способствовать борьбе с бракоделами и прогульщиками.
Туруханова сняла покрывало со своей кровати и принялась аккуратно складывать его:
– А что вы скажете, подруги, на замечательное выступление Алексеевой по вопросу о комсомольце Золотареве?
– Ты очень хорошо выступила, товарищ Алексеева, – обратилась Лопатина к Алексеевой, – Говорила по существу, беспощадно вскрывая факты нарушения Золотаревым трудовой и технологической дисциплины.
Алексеева пожала плечами:
– Я старалась рассказать комсомольцам все то, что произошло тогда перед моими глазами…
– И это было очень убедительно, – перебила ее Туруханова, – Часто слово живого свидетеля гораздо важнее умозрительных рассуждений. А что ты думаешь по этому поводу, товарищ Писарчук?
Писарчук вешала платье на спинку стула:
– Мне тоже очень понравилось выступление товарища Алексеевой, но, знаете, подруги, я до сих пор не пойму – почему собрание проголосовало большинством за выговор без занесения в учетную карточку?
Взбивая подушку, Туруханова улыбнулась:
– В тебе сейчас говорит тот максимализм, который не раз осуждался товарищем Лениным. «Наказать человека партийным взысканием – легче всего», – говорил он, – «Труднее – научить его видеть свои проступки».
– Как хорошо сказано, – подняла голову Алексеева.
- Странно все-таки...
- Что - странно?
- Лесбийская страсть. Поразительно...Что-то в этом от безумия бедного Нарцисса. Ведь в принципе ты не чужое тело любишь, а свое в чужом...
- Неправда.
- Почему?
- Ты все равно не поймешь. Женщина никогда не устанет от женщины, как мужчина. Мы утром просыпаемся еще более чувственными, чем вечером. А ваш брат смотрит, как на ненужную подстилку, хотя вечером стонал от страсти...
Помимо этого он был патологически глуп. Ленив и косноязычен, как и подобает классическому любовнику Венеры.
