Czytaj książkę: «Игра без правил», strona 4

Глава седьмая

Лобанов спустился в холл гостиницы и внезапно остановился от удивления. Его уже ждали, причем, явно с большим нетерпением, так как едва он появился, все скопом бросились к нему.

Ждали же его трое: Иннокентий, Натали и Джордж. Они окружили его столь тесно, что Лобанов не мог выбраться из образовавшегося круга.

– Как ты общаться со стариком? – спросил Джордж, по-свойски, как к старому другу, кладя руку на плечо. Лобанова – Как он себя чувствовать? Ничего не болеть?

– Мне показалось, что он очень слаб.

– Ты прав, – подтвердил Иннокентий. – Он действительно в последние дни чувствует себя плохо. Я ненадолго зайду в его номер, посмотрю, как он.

– Ты верно поступать, – хлопнул его Джек. – А я тебя ждать в баре. Я предлагать что-нибудь выпить.

Желание идти в бар Лобанов не испытывал, ему не терпелось приступить к изучению тетрадки. Но каких-либо видимых причин отказываться от приглашения не было. Тем более после выигрыша в казино, он чувствовал себя едва ли не одним из самых богатых людей на свете. Правда он понимал, что это чувство вместе с деньгами пройдет очень скоро.

– Согласен. Пошли.

Джордж осушил бокал. Лишь после этого он обрел способность интересоваться окружающим миром в той степени, в какой он вообще его интересовал.

– Рассказать нам, что тебе говорить князь? – попросил он. – Это очень нас интересовать. Он сказать нам во Франции, что когда мы приезжать в Россию, он станет открывать нам большой секрет.

– А он не открыл? – поинтересовался Лобанов.

– Нет, – произнесла первое за встречу слово Натали.

– Мне тоже он ничего не открыл, – сказал Лобанов.

– О чем же вы говорить целый час? – Рука Джорджа вновь потянулась к бутылке.

– О том, какое значение играла и играет в жизни аристократия. Он говорил много интересных вещей, о которых я раньше не задумывался.

– О, это абсолютная правда, он всегда говорить очень интересно. Я любить его слушать! – воскликнул Джордж. – Это человек очень высоких качеств. Давать выпить за здоровье нашего дорогого князя Дмитрия Львовича. Пусть все видят, как уважать я его.

Внезапно Джордж сделал то, что Лобанов, уже начинающий привыкать к эксцентричности этого царского отпрыска, все же никак не ожидал от него. Он встал во весь свой исполинский рост, и громко, на весь бар, провозгласил:

– Господа, я просить вас совсем мало внимания. Я хочу произносить тост за одного very good man. Вы не знать этого человека, он никому не известен. Потому что это настоящий человек, а настоящий человек не иметь славы. Сейчас всем известны всякие люди, которые ничего не стоить. А это настоящий князь. Он последний на земле князь, больше нету. И потому я просить всех поднять за него бокал и выпить за его здоровье. Я платить каждому этот тост.

В баре было достаточно людно, и все с изумлением взирали на Джорджа, не понимая, о чем он говорит. Тот же не обращал на эти взгляды внимания и продолжал:

– Я угощать всех шампанскимт Эй, официант, приносить всем шампанского!

Джордж достал пачку долларов и бросил их на барную стойку. Это моментально возымело действие, официанты быстро зашевелились словно каждый из них получил по пинку. И через пару минут они уже обходили присутствующих в баре с подносами, уставленными бокалами шипучего напитка.

Никто по-прежнему ничего не понимал, но желающих отказаться от дарового угощения не оказалось.

В этот момент к ним присоединился Иннокентий.

– Как он себя чувствует? – спросил не без тревоги Лобанов.

– Плохо, у него слабость. Но я с трудом уговорил его лечь поспать. Потом я зайду к нему еще раз.

– Я с тобой, – подала голос Натали.

– Он спрашивал о тебе, удивлялся, почему не заходишь.

– Надеюсь, ты передал мои слова, что я не желаю его беспокоить.

– Не беспокойся, передал слово в слово, даже с запятыми. Как телеграмму.

Лобанову показалось, что в голосе Иннокентия прозвучала не очень скрываемая насмешка.

– Что ты собираешься делать? – вдруг поменял Иннокентий объект внимания, адресовав этот вопрос уже к Лобанову.

Однако прежде него свой вариант ответа предложил Джордж.

– Господа, я предлагать, послать к черту это скучное место. Мы можем ехать вечером в казино. Саша, я чувствовать, что тебя еще не оставить удача, мы снова будем выиграть lot of money.

– Нет, сегодня я не поеду, – решительно отказался Лобанов. – Мне надо побыть дома, разобраться с кое-какими делами. Поэтому извините. Встретимся завтра.

Он вдруг почувствовал, что его ответ вызвал у его сотрапезников не совсем понятную реакцию. Внешне абсолютно ничего не изменилось, но шестое чувство докладывало ему, что его слова произвели на всех весьма сильное впечатление. Хотя в чем оно заключалось, понять он не мог.

Лобанов демонстративно посмотрел на часы.

– Мне надо идти по делам, господа. Завтра я по просьбе Дмитрия Львовича снова буду тут. Если есть желание, мы можем встретиться в это же время и на этом же месте. До свидание.

Он встал и направился было к выходу, как голос Натали заставил его остановиться.

– Вы меня не подвезете, Александр Сергеевич?

– Конечно, куда скажете.

Натали быстро встала из стола и порхающими движениями приблизилась к нему.

– Пойдемте. Всем пока. – Она махнула оставшимся мужчинам рукой, которые растеряно смотрели на удаляющуюся пару. Они явно не ожидали такой концовки этого акта.

Натали и Лобанов вышли из гостиницы. Внезапно знакомое лицо промелькнуло буквально в нескольких метрах от них. Лобанов резко остановился и посмотрел по сторонам. Он увидел, как от них стремительно удалился мужчина.

Где же он встречался с ним? К счастью, он вспомнил, где его уже видел. Это был тот самый мужчина, который промелькнул, словно падающая звезда, во время представления старого князя московскому бомонду. Но кто этот господин? И что он тут делает? Спросить Натали? Он посмотрел на нее, но она скорей всего не заметила этого человека, так как не спускала взгляда с него, Лобанова.

Они сели в автомобиль.

– Куда вас отвезти?

– Мне бы хотелось попутешествовать по Москве. Я и не предполагала, что это такой красивый город.

– Я с удовольствием вам покажу город, Натали, но не сейчас, – сказал Лобанов. – У меня есть срочные дела.

– Эти дела связаны с Дмитрием Львовичем? – спросила Натали.

– До некоторой степени. Так куда вас везти?

Натали несколько секунд размышляла.

– Мне хочется посмотреть на город сверху, чтобы он был бы виден весь, как на ладони. Здесь есть такое место?

– Есть несколько таких вариантов. Я на вашем месте предпочел бы Воробьевы горы. Там вид может быть и не на весь город, зато отсюда смотрели на него многие известные наши предки. Может быть, среди них были кто-нибудь из рода Лобановых-Тверских.

– Вы полагаете? – неожиданно усмехнулась Натали. – В таком случае, отвезите меня туда. И у вас хватит смелости меня там бросить?

– Хватит. Я сразу вас предупредил: сегодня я не ваш кавалер. Завтра, если захотите, я буду принадлежать вам душой и телом.

– Обычно приходиться иметь дело с чем-то одним. И почему-то всякий раз в конце выясняется, что это было только тело.

– Думаю, я знаю человека, у которого можно найти и душу и тело.

– Вы говорите о дяде Дмитрии?

– Да, о нем.

– Ну, таких, как он, скорей всего больше нет на свете. Я знаю его с пяти лет; это необычный человек. Только благодаря ему наша семья выжила, а я сумела получить образование. Хотя сам он далеко не богат, даже скорее беден. Но он из тех немногих, которые готовы отдать последние. Честно признаюсь: я, например, не способна на такой поступок.

– Боюсь, что я тоже. По крайней мере, до сих пор я не замечал за собой таких порывов.

– Как вы думаете, это нас объединяет или разъединяет?

Лобанов посмотрел на свою спутницу. Она курила сигарету и рассеяно, как показалось ему, без большого интереса, смотрела по сторонам.

– Сложный вопрос. Полагаю, только жизнь способна на него ответить.

– Причем, тут жизнь, – вдруг раздраженно повела Натали плечами. – Вы просто уклоняетесь от ответа. Слабые и неуверенные в себе люди всегда ссылаются на жизнь. На самом деле вы просто не хотите брать на себя ответственность за собственные слова.

– Ну, может быть и так, – примирительно сказал Лобанов, так и не поняв, почему она рассердилась. В конце концов, он не обязан давать ей отчета в своих действиях и чувствах. Несколько дней назад они вообще не ведали о существовании друг друга. И ничего, жили, не тужили. – Мне иногда кажется, вы рассчитываете на мою помощь. Но я, честно говоря, не понимаю в чем.

– А что если это так. Почему бы нам не объединиться?

– Люди объединяются либо ради достижения определенной цели, либо против своих врагов. Что в данном случае?

– А если и то и другое? Разве такое не может быть?

– Давайте все выясним по порядку. Какая цель вами движет?

– Мне кажется та же, что и вами.

– А какая цель движет мной?

Натали откинулась на спинку кресла и достала новую сигарету.

– Больше всего я ненавижу быть бедной. Бедность преследовала меня с первой минуты моего появления на свет. Сколько помню родителей, едва ли не единственный вопрос, который они обсуждали: как дожить до конца недели, месяца, года? Где или у кого одолжить деньги? Я ходила в какой-то старой одежде, если я просила купить шоколад или апельсин, то выслушивала длинную лекцию о том, что надо потерпеть, что у нас сейчас нет средств, что есть более неотложные нужды. Еще тогда, в детстве, я поняла: бедность – это кошмар. Все, что угодно, только не бедность.

– Я тоже ненавижу бедность, но какое это имеет отношение к нашему союзу. Может быть, вы собираетесь ограбить здесь у нас банк и присматриваетесь, какой подойдет, – весело произнес он.

Натали резким движением затушила сигарету.

– Пожалуйста, остановите машину!

– Но мы еще не доехали до Воробъевых гор.

– Я хочу выйти здесь.

– Хорошо.

Лобанов остановил машину. Натали выскочили из нее, вместо прощания громко хлопнув дверцей. Лобанов поглядел ей вслед. Характер у этой баронессы совсем не такой уж легкий. Трудно даже себе представить, какой набор мыслей, чувств, желаний и планов таятся в груди у этой изысканной дамы. С ней надо держать ухо востро, иначе и не заметишь, как вляпаешься в какую-нибудь неприятную историю.

Лобанов ощупал спрятанную на груди тетрадь. Сейчас его совсем не огорчало то, что Натали покинула его столь резко. Зато он беспрепятственно может вернуться домой и приступить к изучению дневника своего прадеда. Какую загадку приготовила ему эта старая тетрадь?

Глава восьмая

«И вот я дома. Даже не верится в то что я добрался до Тверской после всех этих страшных событий. Но теперь, слава богу, все эти мучения подходят к концу. Правда, конец этот ужасный, чреватый всеобщей гибелью. Зато он положит предел этой бессмысленной и жуткой бойне. Скоро они сюда придут и ничего не оставят от этого старинного родового гнезда. Так, как это происходило в таких же других имениях, на пепелищах которых мне довелось побывать. Доносящие звуки гаубиц означают, что фронт может быть прорван в любой момент, и эта орда устремится прямой дорогой сюда. Наши часы сочтены, и нужно как можно лучше воспользоваться тем ничтожным запасом времени, который еще есть.

Внизу спят самые дорогие мне люди: жена и дети. Как не тяжело, но завтра я отправлю их отсюда. Наша встреча после столь долгой разлуки продлится всего два дня. Я бы тоже уехал вместе с ними, если бы не картины. Я должен спасти их.

А может права Ирина, когда вчера вечером, после ужина сказала мне, что события последних шести лет развеяли всякое представление о ценностях, которые для нас всегда казались священными. Смешно говорить о произведениях искусства, когда неизвестно зачем погибли и продолжают погибать миллионы людей.

Мы заспорили, я стал доказывать, что значение культуры, искусства еще больше возрастает именно в такие страшные времена.

Удивительно, что в такой ситуации мы чуть не поссорились. Раньше у нас тоже возникали разногласия, но никогда они не вызывали такого ожесточения. Я даже испугался, зараза гражданской войны проникла и в наши с ней отношения.

Но теперь, когда всего в нескольких десятках километрах грохочут пушки, я начинаю думать, что Ирина права. Кому нужны эти картины, скоро в этой несчастной стране не останется ни одного человека, кто бы мог оценить их красоту. В таком случае завтра я могу отправиться из поместья вместе с семьей. И пропади все пропадом!

Но все мои долгие размышления не способны перечеркнуть вопроса: а зачем в таком случае я собирал эти картины столько лет, зачем потратил на них больше половины своего состояния? Чтобы все бросить, чтобы все было бы уничтожено, как уничтожали вандалы сокровища великого Рима?

Ирина права: живопись не может противостоять дикости, но если в этом царстве варварства, невежества, жестокости все же останутся несколько человек, в которых произведения искусства способны пробудить хоть какие-то человеческие чувства, то только ради этого мою коллекцию следует спасти любой ценой. История свидетельствует: как бы долго не продолжались человеческие безумства, наступает момент, когда кончаются и они. А затем начинается новая эра возвращения к культуре, к прежним ценностям.

Так какое же решение мне принять: остаться, чтобы спрятать коллекцию, или оставить ее и уехать вместе с семьей?

Лучше всего, если я оставлю окончательное решение на утро. Я неоднократно убеждался, что сон помогает прийти к правильному выбору. Надеюсь, он выручит меня и на этот раз.

Хотел уже завершить свои ночные заметки, но не могу не написать еще несколько строчек. Только что я подошел к окну, и мне показалось, что рядом с домом промелькнули силуэты каких-то людей. Напрасно я отослал Петра домой, оставаться одним здесь слишком опасно. Сейчас по стране бродят большое количество людей, потерявших всякое представление о человеческой морали. Они готовы на все, на любые страшные злодеяния. Ни женщины, ни дети их не останавливают.

Я проверил все замки и окна, но разве эти слабые защитные барьеры способны их остановить, если под натиском этих разрушительных сил рухнула тысячелетняя империя.

Снова сажусь за дневник, изумленный тем, что я еще жив. Такого дня, как этот, может быть, у меня еще не было ни разу в жизни. Поэтому хочется его запечатлеть на бумаге во всех деталях.

За завтраком я объявил о своем решении. Я увидел, как побледнела Ирина. «Я надеялась, что ты проявишь благоразумие, и все же поедешь с нами», – сказала она. Таким тоном она еще со мной никогда не разговаривала, буквально в каждой произнесенном ею слове сквозил страх и отчаяние. Сердце мое сжалось, но что я мог сделать.

Мы прошли в гостиную. Вечером там пылал огонь в камине, сейчас он был остывшим. Таким же остывшим был и голос жены.

«Умоляю тебя, отправляйся с нами. Ты принимаешь роковое решение. Если ты останешься, мы никогда больше не свидимся».

«С чего ты взяла, я задержусь тут всего на пару дней. Упакую коллекцию и спрячу ее в надежном укрытии. А когда жизнь снова возвратится в то русло, по которому и должна течь, мы приедем сюда – и картины вновь займут свои законные места».

Ирина закрыла лицо руками, ее плечи затряслись. Я обнял ее и прижал к себе, но она едва ли не впервые в жизни резко отстранилась.

«Картины» картины», – вдруг зло проговорила она, – они тебе были всегда дороже меня, детей. Вот и сейчас в самую трудную минуту ты выбираешь не нас, а их».

«Это не так, и ты прекрасно это знаешь, – постарался я говорить как можно спокойней. – Я собирал эти картины, в том числе и для вас, чтобы наши дети могли бы воспитываться в окружении прекрасного, каждый день созерцая творения лучших мастеров мира. И я чувствую себя ответственным за эти произведения, они принадлежат всем, мне лишь доверено их сохранение».

«Кем доверены?» – изумленно спросила Ирина.

– Богом, – убежденно произнес я. – Именно Он направил меня на эту стезю. Я не могу все это оставить на уничтожение».

«А мы? Нас уничтожить можно?»

«Ирина, мы расстаемся всего на несколько дней.

Вы будете ждать меня в условленном месте».

«А если ты так и не придешь туда?»

Я задумался.

«Ты видишь, идет война, каждый день гибнут сотни людей. И однажды в этом списке могу оказаться и я. Ничего не поделать, в такое уж нам выпало жить время. С этим нужно смириться».

Внезапно в наш разговор вмешался аргумент, который сделал его окончательно бессмысленным. До нас долетели отчетливые звуки пушечных залпов. Они были громче, чем вчера. Не было сомнений, что фронт быстро приближался.

Все слова сразу стали бесполезны. Мы обнялись и так простояли долго.

Я не стану описывать все, что произошло в этот день. Для этого у меня не хватает душевных сил, дабы пережить минуты расставания еще раз. Казалось, что вот-вот сердце разорвется на части. Я смотрел на своих сыновей – красивых статных подростков – и меня не покидало предчувствие, что я вижу их в последний раз.

Бричка исчезла за поворотом, увозя самых дорогих для меня людей. Еще утром мой вестовой обещал найти несколько, как он любит выражаться «абсолютно» надежных казаков, которые будут охранять мою семью в пути. Господи, об одном прошу, отведи от них все беды. Пусть они упадут на мою голову.

Продолжу свои описания происшедших событий. Пришел Петр, очень встревоженный. Он только что наткнулся примерно в полукилометре от усадьбы на отряд подозрительных людей. Они вооружены, и он едва спасся от них. Как сказал он: если бы не знание местности, он бы уже лежал недвижно под кустом.

«Ваше сиятельство, нам надо бы вооружиться», – сказал он.

«Но кроме моего пистолета и твоей винтовки у нас ничего нет», – сказал я.

«Я знаю, где достать пулемет. Только нужны…» – он замялся.

«Нужны деньги, – закончил я за него фразу. – Хорошо, я тебе дам. И купи что-нибудь поесть, если нам придется пережить осаду, еда нам очень даже пригодиться».

Петр ушел, а я прошел в галерею. Стал смотреть на полотна. Покупка почти каждого сопровождалось какой-нибудь интересной историей. Я помнил их всех наизусть до малейших подробностей. Когда-то я хотел написать об этом книгу, даже стал делать кое-какие наброски. Но война прервало это занятие. Кого сейчас могут заинтересовать подобные рассказы?

Появился Петр. Он принес пулемет «Максим» и еду. Причем, такое количество, как будто он собирался здесь выдерживать осаду в течение целого года.

Петр единственный человек, на которого я могу положиться. Мы с ним прошли через столько испытаний, что мысль о предательстве с его стороны кажется мне просто нелепой. Мы случайно встретились с ним в начале 1915 года на фронте, и я предложил стать моим вестовым. Он отнекивался, не хотел покидать товарищей по роте. Но я все же его уговорил. И с тех пор мы вместе.

Петр сообщил мне новости, которые меня не порадовали. По окрестностям бродит отряд красных, он просочился сквозь линию фронта. Судя по всему, это какая-то не то разведывательная, не то полурегулярная часть, которая действует на свой страх и риск. Они занимаются разведкой, а заодно нападают на отбившихся от своих частей солдат, а также сжигает барские усадьбы. Они уже поджигали дом моих соседей – баронов фон Мекк. Ах, сколько с этим домом связано у меня воспоминаний! Там я впервые увидел ее…

Но сейчас не место и не время для подобных лирических отступлений. Продолжу свой рассказ о текущих событиях, ибо он содержит любопытные подробности. Они оправдывают мое решение задержаться в своем доме и попробовать спасти полотна.

Мы с Петром паковали картины в ящике, которые обнаружили в подвале. Дело могло бы идти быстрей, но внезапно мой вестовой заинтересовался живописью. Прежде чем обернуть картину в материю, аккуратно положить в ящик, он подолгу разглядывал ее.

Петр долго смотрел на картину, заходил с разных сторон, однако так и не понял в ней ничего. Да и понять было мудрено, учитывая, что мой портрет в своей манере рисовал Пикассо. Лицо есаула отразило такое отчаяние, что я не смог сдержать улыбку.

«Если это вы, ваше сиятельство, то не могу понять, где же это самое ваше лицо. Это больше похоже на моего соседа Степана, что пришел с войны без руки и ноги. Здесь их вроде тоже нет».

«Это один из известных молодых художников по фамилии Пикассо, – пояснил я. – Он ищет другую реальность. Это называется абстрактная живопись. Он смотрит на прямую линию, а она ему видится в виде множества самых разных изгибов. Каждый имеет право на свой взгляд».

Я стал рассказывать ему об абстракционизме, о новых формах мышления, об отказе видеть изображение таким, каким оно передается в мозг через глаза.

Я попросил его, показать мне картины, которые ему больше всего понравились. Удивительно, он показал лучшие из них. У этого малограмотного казака был замечательный по тонкости вкус! И мне вдруг стало спокойней; я еще раз убедился, что поступаю правильно, что подлинное искусство способно рано или поздно победить в человеке дикие начала, пробудить в нем возвышенные чувства.

«Нам вдвоем не сдержать их! – вдруг воскликнул Петр, – Пойду-ка я пока не поздно за подмогой».

«А ты уверен в тех людях, что хочешь привести? Никто, кроме нас, не должен знать, куда мы спрячем мою коллекцию».

«Не беспокойтесь, ваше сиятельство, это надежные люди. Я быстро».

Я остался один. Я смотрел на знакомые мне с детства живые картины природы. Меня всегда приводили в восторг окрестности нашего имения, я мог любоваться ими часами. В юности я исходил эти места вдоль и поперек, знал здесь каждое дерево, каждый кустик, каждый поворот. Когда стал постарше, и у меня вдруг пробудилась любовь к живописи, я без конца переносил эти пейзажи на полотно. Сперва мне это почти совсем не удавалось, однако постепенно мои творения получили некоторую популярность у местных помещиков и мещан. Даже Наташа с ее тонким, как вуаль, вкусом, приходила в восторг от некоторых из моих работ. Увы, при всех моих талантах я не творец, а лишь подражатель. Тот человек объяснил мне эту истину с доходчивостью, которая не оставляла никаких сомнений. Как же я переживал тогда, даже хотел застрелиться.

Начинало темнеть, а Петра все не было. Я стал волноваться. Впрочем, вскоре он появился. И не один, а с двумя станичниками. Я не знал их лично, но мне были знакомы их лица.

Петр познакомил меня с ними. Один из них – Степан оказался его двоюродным братом, другой Иван – другом детства. Оба прошли через войну и были демобилизованы по ранению. Иван был крепкий домовитый хозяин, мой давний арендатор, один из самых богатых людей в станице. Вот уж не предполагал, что он возьмет в руки винтовку и придет защищать мой дом.

С собой они притащили пулемет. Теперь у нас было два пулемета, а это уже кое-что, с таким вооружением можно отразить не один приступ. Во мне проснулся кадровый офицер, я стал прикидывать, как лучше организовать оборону, как разместить нашу огневую мощь.

Дом построен буквой «П», я решил расположить огневые точки по краям. Таким образом, они простреливали подходы к дворцу, образуя «мертвое пространство».

Исподволь я наблюдал за людьми, которые пришли с Петром. Они довольно хмуро разглядывали барский дом. Я не представлял, как они поведут себя, когда дело дойдет до столкновения. Пока же мы сидели в гостиной и пили чай. Петр согрел самовар, в кладовках я разыскал варение. Оно засахарилось, так как ему было не меньше семи лет.

Я решил, что раз они пришли защищать меня, мою коллекцию, то должны осмотреть ее. Не все картины были еще запакованы, я стал показывать их казакам. Те молча смотрели на творения мастеров, внимательно слушали мои пояснения, но сами вопросы не задавали. О чем они думали, что чувствовали, я не знал, но я считал, что провести эту скорей всего последнюю экскурсию по своей галерее с ее защитниками – мой священный долг.

После чая, я вместе с Петром с максимальной осторожностью вышел на улицу.

«Ваше сиятельство, Александр Сергеевич, – вдруг обратился он ко мне Петр, – я понимаю, что у вас по их поводу есть разные сомнения. Вы, поди, думаете: а зачем они пришли? Не задумали ли чего… Ну, сами понимаете. Но вы не сомневайтесь, они красных люто ненавидят. Знают, что когда те придут, все отымут. Они не за вас, за себя хотят биться».

«Тем лучше, – сказал я. – Я, в самом деле, их опасался, так как не знал, как они себя поведут в ответственный момент. Тебе ли не знать, что когда идешь в бой, самое важное – это быть уверенным в тех, кто находится рядом с тобой».

«Хочу вас спросить, дозволите?» – проговорил вдруг Петр непривычно смущенным голосом.

«О чем речь, конечно, спрашивай».

«Не пойму все же, зачем вы остались. Могли же уехать с Ириной Владимировной да с детками вашими. Сейчас бы были бы уже далече, в безопасности. Неужто все из-за них, картин этих?»

«Да, из-за картин, – подтвердил я. – Но не только из-за картин.

Внезапно мы увидели, как прямо на нас выезжают всадники. В темноте невозможно было их сосчитать, но по мелькавшим теням было понятно, что это большой отряд.

Я выхватил из кобуры пистолет. Медлить было нельзя, иначе они просто въедут в дом. Ближайший всадник находился от меня на расстоянии не больше метров пятнадцати. На мое счастье он меня не видел. Я прицелился и выстрелил ему в лицо.

Вслед за мной из винтовки выстрелил и Петр. Человек упал с лошади. В ответ раздалась беспорядочная стрельба. Пули вонзались в мощные тела окружавших нас деревьев, и мне даже стало жалко их; ведь они тоже живые, а значит, испытывают боль. Никогда им не доводилось переживать ничего подобного.

Отряд кавалеристов снова попытался приблизиться к нам, но мы с Петром одновременно дали залп. Двое всадников вынуждены были расстаться со своими лошадьми. И боюсь навсегда. Впрочем, замечу, подобная участь в тот вечер ожидала многих нападавших.

В этот момент почти одновременно застрочили два пулемета. Такой массированный отпор явился для отряда нападавших полной неожиданностью. Всадники дружно поскакали назад. Пользуясь тем, что противник отступил, мы с Петром спешно возвратились в дом.

Теперь последние остатки сомнений отпали, нам предстоит выдержать ночную атаку. Надеяться на чью-то помощь было нереально, и наши судьбы полностью зависели от наших действий.

Пока отряд нападавших после того, как мы успешно отразили их первый штурм, приходил в себя, это давало нам шанс попытаться незаметно выбраться из дома и затеряться в ночи. Но это означало обречь на гибель все собрание картин. Я видел, что все ждали моего решения. Но я считал, что не имею право решать за других. Я не любил с самого раннего детства, когда это делали за меня. По этой причине меня пару раз хотели исключить из гимназии, так как я никак не желал подчиняться воли преподавателей.

Я сказал, что остается несколько минут, когда еще можно уйти из дома. Пусть каждый решает сам, как ему поступить. Я же никуда не уйду, буду тут до последнего.

Все понимали, что означает для каждого решение, которое он сейчас примет. За всех ответил Петр:

«Ваше сиятельство, мы ж понимаем, зачем туточки находимся. Будем стоять, чего бы не случилось. Любо, казаки?»

«Любо», – раздалось двухголосое восклицание.

Я почувствовал волнение. Я всегда с горечью ощущал существующий разрыв с народом, и вот сейчас он вдруг исчез, возникло небывалое единение с ним. Вот только случилось это тогда, когда уже ничего нельзя было по существу изменить.

За окном послышалось цоканье копыт, хриплые крики команд. Мы все прильнули к стеклу. Следить за маневрами противника мешала темнота, но мне показалось, что часть отряда спешилась. Такое решение было абсолютно верным, так как всадники представляли из себя несравненно более удобную мишень. Это также означало, что подразделением руководит командир, который разбирается в военном деле. Что ж, посмотрим, кто из нас это делает лучше, за проведенные в окопах годы, я тоже приобрел немалые командирские навыки.

Я подошел к Петру.

«Оставим Степана и Ивана здесь у пулеметов, а сами займем позицию на улице. Нам надо корректировать их огонь, иначе в такой темноте они быстро и без результата расстреляют весь боекомплект».

Петр быстро поведал своим друзьям о нашем с ним стратегическом замысле. Я взял винтовку, опоясался гранатами. Из дома мы вышли через боковой вход, о котором наши противники, разумеется, ничего не знали. Рядом располагались несколько хозяйственных построек, за которыми мы и укрылись.

Нас отделяло от противника расстояние не более пятидесяти метров. А потому кое-что нам все же удавалось разглядеть. По нашим прикидкам отряд насчитывал никак не меньше тридцать штыков. Бойцы были легко вооружены. Я не понимал, почему они вдруг решили штурмовать мой дом?

Я показал Петру место, которое ему необходимо занять. Он отполз. Теперь мы были готовы к дальнейшему развитию событий. И они не заставили нас долго ждать.

Я не случайно занял позицию именно на этом фланге, так как с другой стороны дом прикрывал пруд. Его выкопал мой отец, так как он был большим любителем свежей рыбы. Сейчас же этот водоем служил естественным оборонительным сооружением и сильно облегчал задачу по защите моего родового гнезда.

Мне не надо было отдавать команды Петру, он прекрасно знал, когда следует открыть огонь. А потому наши выстрелы прозвучали почти синхронно, подобно игре инструментов в оркестре. Двое солдат упали, остальные залегли и открыли шквальную, но беспорядочную стрельбу по нам. Но там нас уже не было; я сместился на несколько десятков метров в сторону, тоже самое сделал и Петр. И эта пальба с их стороны была лишь напрасной тратой патронов.

Их командир и на этот раз принял правильное решение, он не стал продолжать маневр, который не принес успеха, а приказал отступать. Второй бой был нами выигран, но в сражение побеждает тот, за кем последнее сражение. На войне я много раз убеждался в незыблемости этой истины.

Нападавшая сторона имела многократное превосходство в силах, зато наше преимущество заключалась в доскональном знание местности. А в темноте оно давало нам дополнительные очки. Хотя командир красных и был весьма искушен в военном ремесле, все же образования ему не хватало, ибо он допустил большой просчет; прежде чем идти штурмовать дом, следовало бы элементарно разведать это место. Но он это не сделал – и теперь, подобно слепому, блуждал в потемках, не зная, куда направить острие новой атаки. Ко мне пришла дерзкая мысль: атаковать их самих. Я поделился своим планом с Петром и тот его горячо одобрил.

Их отряд расположился в метрах триста от дома, на небольшой полянке. К ней вела посаженная моим дедом, генералом, участником Бородинской битвы и лично награжденного императором орденом Андрея Первозванного, липовая аллея. Каждое дерево было посажено в честь его друга или однополчанина, сложившего голову в том сражении. По этой аллеи я и намеревался подойти вплотную незамеченным к противнику и ударить по нему с близкого расстояния.