Czytaj książkę: «После рассвета будет закат»

Глава 1. С чего всё началось

Конец августа, 2000 г.

Оля

–

Ну что, Оль, ты как? Заселилась? Проводила предков?

Лариса стояла у крыльца, кутаясь в тонкое пальто, хотя сентябрь ещё не успел выстудить воздух. Я кивнула, но в горле застрял ком. Мама в последнюю минуту сунула мне в карман шоколадку, папа молча поцеловал в макушку. И всё. Я стою здесь, а они уже где-то далеко, и наш поезд ушёл в разные жизни.

–

Скучать буду, – выдавила я. – Дико.

Лариса промолчала, только кивнула куда-то в сторону. Я уже знала: если она не хочет говорить можно лбом об стену биться, не вытянешь. Я взяла её под руку, скорее для себя, чем для неё. Мне нужно было за что-то держаться.

–

Мы с родителями очень близки. Всегда вместе, – разоткровенничалась я, пока мы шли к двери. – Ближе мамы и папы у меня никого нет.

–

Ты со мной и это главное, – сказала я Ларисе, пока мы поднимались по лестнице. – Я до последнего боялась, что нас раскидают по разным этажам. Или вообще в разные корпуса.

–

Я тоже рада, что ты со мной, – Лариса открыла дверь и мы вошли в серое неприметное здание общежития.

Наша комната оказалась тесной, с жёлтыми обоями в мелкий цветочек, будто их клеили ещё при царе Горохе, и с окном во двор, где вечно орали местные алкаши. Но это было моё. Вернее, наше.

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке ключ, и мне казалось, что я только что подписала какой-то важный документ. Контракт со взрослой жизнью. Мелким шрифтом там наверняка было написано что-то страшное, но я пока не решалась прочитать.

Первые недели я летала. Лекции, семинары, списки литературы, преподаватели, которые казались то ли богами, то ли инопланетянами. Я заводила тетради, подписывая их каллиграфическим почерком, и подбирала обложки по цветам. Мне казалось, если всё делать правильно, то жизнь не посмеет подложить свинью.

Как же я ошибалась.

С Ларисой мы дружили уже год. Год – это срок, за который можно узнать человека. Ну, так мне казалось. Я не учла одного: узнать человека в «тепличных условиях» рабфака – это примерно то же самое, что оценивать характер кота, пока он сытый и дремлет у батареи.

Настоящая Лариса проснулась на второй неделе. Сначала это были просто гости. Потом гости с алкоголем. Потом гости с алкоголем и ночёвкой. Наша комната превратилась в проходной двор, а я – в бесплатную прислугу.

“Оль, свари пельмени”.

“Оль, вынеси ведро”.

“Оль, помой пол”

“Оль, у тебя деньги есть до стипендии?”

Я мыла, скребла, варила и молчала. Потому что мне казалось: если я начну возмущаться, они поймут, что мне тяжело. А кому какое дело до чужой тяжести, когда вокруг так весело?

– Ты просто слишком правильная, – сказала мне как-то Лариса, когда я в сотый раз попросила выключить музыку после полуночи. – Расслабься. Отдыхай. Живи, пока молодая.

Я посмотрела на неё, но ничего не сказала, потому что удобная Оля молчит. Удобная Оля улыбается и моет посуду. Удобная Оля не отсвечивает. Так и повелось: я везу, а они едут.

Однажды вечером я просто перестала убирать. Решила, пусть видят, к чему это приводит. Пусть очнутся, возьмут тряпку, поймут, что мир не держится на одной только Оле.

Через три дня комната напоминала филиал городской свалки. На столе красовалась плесневелая кружка, из которой, кажется, уже можно было выращивать пенициллин. Пол лип и выглядел устрашающе грязным. Запах витал такой, что хоть топор вешай.

Никто ничего не убрал. Никто даже не заметил, кажется. Всем было до лампочки.

Я продержалась ещё два дня. На пятый сдалась. Вымыла всё до стерильного блеска и скрипа, а потом долго сидела на подоконнике, глядя, как за окном зажигаются огни. И думала, зачем я это сделала? Почему не могу просто плюнуть? Почему мне не всё равно?

Ответа не было.

Но было другое – то, что разъедало сильнее усталости. Их разговоры. Бесконечные, липкие, как жвачка под партой, подробности личной жизни. Кто с кем, где, сколько раз и в какой позе. Я сидела за учебниками, вжимая голову в плечи, и чувствовала, как лицо заливает краской.

–

А у тебя, Оль, парень есть? – вдруг спросила Женя Михайлова, третья наша соседка, в перерыве между описанием очередного подвига своего нового ухажёра.

–

Нет, – выдавила я.

–

А почему? – она искренне удивилась. – Ты симпатичная. Не бойся, первый раз не больно, если мужик нормальный попадётся.

Я чуть не подавилась воздухом.

–

Я не боюсь, – сказала я. – Я просто… не так как вы это представляю.

–

А как? – прищурилась Лариса.

–

С любовью, – выдохнула я. – Чтобы не просто… ну вы понимаете. Чтобы вместе, навсегда, по-настоящему.

В комнате повисла тишина. А потом они засмеялись.

–

Оль, ты сказок в детстве перечитала, что ли? – вытерла слёзы Женя. – Любовь – это гормоны, химия. Пришла – ушла. Нельзя всё на одну карту ставить. Будешь ждать принца – останешься старой девой с тридцатью котами.

Я замолчала. Спорить было бесполезно. Но внутри заскребло: «Может, они правы? Может, я правда какая-то… не такая. Идеалистка».

Вечером перед семинаром по античной литературе я разложила учебники. Гомер. Троя. Гектор, Андромаха, прощание. Я читала и чувствовала, как щиплет в носу. Вот она – любовь. Без пошлости, без цинизма. Просто: «Ты для меня – всё, и я умру, но не отдам тебя». За окном темнело, я переписывала цитаты в тетрадь, и мне было почти спокойно.

–

Оль, сворачивайся, – Лариса впорхнула в комнату с пакетами. – К нам парни с шестого этажа идут.

–

Зачем? – спросила я, хотя ответ знала заранее.

–

В гости. Будем знакомиться.

–

Я не буду.

–

Будешь! – она уже раскладывала на столе хлеб и сало. – Про тебя, между прочим, спрашивали. Один парень конкретно интересовался. Такой, знаешь, настойчивый и очень симпотный.

У меня похолодели пальцы.

–

Я не хочу.

–

Оля, боже, не съедят же тебя, – закатила глаза Лариса. – Просто посиди, выпей с нами чаю. Познакомишься с живыми людьми, а не с мёртвыми греками.

–

Греки мёртвые, но умные, – буркнула я. – А твои живые…

Я не договорила. Потому что договаривать было неприлично.

–

Короче, я сплю, – я собрала книги. – Разбудите, если начнётся пожар или конец света. Всё остальное меня не касается.

Я легла лицом к стене, натянула одеяло до ушей и сделала вид, что меня нет.

Музыка грохотала. Смех взрывался каждые пять минут. Кто-то уронил табуретку, кто-то громко и пьяно искал штопор. Я лежала, стиснув зубы, и считала про себя строфы из «Илиады».

На двадцатой строфе кровать рядом со мной прогнулась.

–

Мышка, – выдохнули мне в ухо. – Какая красивая мышка. А чего прячешься?

Я окаменела.

Рука, тяжёлая, горячая легла мне на талию. Пальцы поползли вверх, к рёбрам, к лопатке. Я не дышала. Я вообще перестала существовать.

–

Не бойся, – дышали в шею. – Я хороший. Я тебя научу, как надо…

Он потянул край футболки вверх, намереваясь меня обнажить. И тут меня прорвало.

–

РУКИ УБРАЛ! – заорала я так, что, наверное, в соседнем крыле услышали.

Рванулась, скинула его с кровати, вскочила. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах потемнело от ярости и стыда.

–

Не смей ко мне прикасаться! Ты… ты животное!

Я вылетела из нашей импровизированной спаленки в кухню, чуть не сбив с ног Ларису. Она что-то крикнула вслед, но я уже не слышала. Я бежала по коридору, сжимая кулаки, и думала только:

«Господи, какой же это ужас. Какой ужас, что это – норма. Что они считают это нормальным».

Вика из нашей секции, которая училась в параллельной группе, уехала на выходные. Я рухнула на её кровать, поджала ноги и уставилась в стену. Я не плакала. Я просто сидела и смотрела, как за окном качаются голые ветки.

Утром в нашей комнате пахло так, будто здесь переночевала рота солдат. Посуда горами громоздилась на столе, на полу валялись окурки, под кроватью стоял тазик. Я отвернулась, мне не нужно было знать, что там, но я догадывалась.

Я молча взяла сумку и ушла на пары. Когда я вернулась, в комнате сияла идеальная чистота, а Лариса стояла у плиты и мешала ложкой в кастрюле. Пахло борщом.

Я замерла в дверях, не веря своим глазам.

–

Чего встала? – буркнула Лариса, не оборачиваясь. – Проходи, остынет всё.

В шоковом состоянии я прошла в комнату. Села за стол, бесконца таращась на Ларису в фартуке.

–

Спасибо, – сказала тихо, когда она мне придвинула тарелку с горячим варевом.

–

Не за что, – ответила она и добавила, всё так же не глядя на меня: – Тот парень… он больше не придёт. Я сказала ребятам, чтобы к тебе ни ногой.

Я молча ела, не зная, что сказать. Был гнев, а сейчас словно испарился.

–

Ты не злись на меня, – вдруг сказала Лариса. – Я ж… как умею. Думала, тебе тоже надо. А ты, оказывается, другая.

–

Какая другая? – спросила я.

Она пожала плечами.

–

Цельная, что ли. Не пробить тебя, Оль. Только не ломайся, ладно? Оставайся такой. В мире и так слишком много сломанных.

Я смотрела на неё и впервые за долгое время не чувствовала раздражения.

–

Не сломаюсь, – пообещала я и сама в это поверила.

До Нового года оставалось две недели. Я готовилась к сессии, зубрила билеты и даже не подозревала, что через месяц моя «цельность» треснет по швам. Что всё, во что я верила: про любовь, про судьбу, про «никогда» и «навсегда» – перестанет иметь значение. Что появится ОН и я перестану узнавать себя в зеркале…

Глава 2. Оленëнок

Оля

За неделю до Нового года общага опустела. Комната, ещё вчера гудящая, как улей, вдруг замерла. Чужие кровати оголились, тумбочки опустели, и только наши с Ларисой полки ещё хранили следы жизни: её – хаос из косметики и фантиков, моя – идеальный строй книг и конспектов.

Я должна была радоваться. Тишина. Наконец-то тишина. Можно заниматься, не вздрагивая от каждого грохота, не затыкая уши подушкой по ночам. Сессия дышала в затылок, и я чувствовала, как внутри разрастается что-то похожее на азарт. Я докажу. Всем. Себе. Родителям. Даже этим девчонкам, которые крутили пальцем у виска, когда я в десять вечера садилась за учебники.

Мама в трубке замолчала на секунду дольше обычного.

–

Не приедешь? Совсем?

–

Совсем, мам. Прости. Но я позвоню тридцать первого, обещаю. И на каникулы приеду обязательно.

–

Ну смотри, дочка. Мы с папой… мы гордимся тобой. Только не загоняй себя.

–

Не загоню. Люблю вас.

С тоской в душе по дому я повесила трубку и поднялась с вахты на пятый этаж. Потом долго сидела, глядя на запотевшее окно. За ним, в темноте, зажигались редкие огни. Город вовсю готовился к празднику, а я готовилась к экзаменам и мне казалось, что это правильный выбор.

–

Оль…

Я вздрогнула. Лариса стояла в двух шагах, переминаясь с ноги на ногу, и теребила край свитера. Свитер был новый, вишнёвый, явно не с рынка. Я заметила его пару дней назад, но промолчала. Не моё дело.

–

Ну? – спросила я, может быть, резче, чем стоило.

Не люблю, когда надо мной стоят. Не люблю, когда вот так мнутся и не говорят, а только смотрят глазами, полными какой-то липкой, тягучей просьбы.

–

Оль, пожалуйста… – голос у неё сделался совсем тонкий, почти детский. – Сходи со мной. Пожалуйста.

–

Куда?

Она замялась. Я смотрела на неё в упор, и мне вдруг стало интересно: что там, за этим её вечным «всё пучком»? Почему она мнётся, как первоклашка перед доской?

–

Помнишь, я рассказывала про парней? Ну, с которыми встречаюсь… – начала она, и я сразу внутренне сжалась.

Ещё бы не помнить. Лариса трубила о них на каждом углу уже три месяца. Богатые. Красивые. Квартира с евроремонтом, дом за городом, тачки – закачаешься, еды в холодильнике валом. Она говорила об этом с таким жадным блеском в глазах, что мне становилось не по себе. Как будто не о людях речь, а о лотерейном билете, который ей посчастливилось урвать.

–

Я не хочу идти одна, – выпалила она. – Сама знаешь почему. Просто посидишь с нами, ничего больше. Поехали, хоть поедим нормально, Оль. Ну, пожалуйста!

Я смотрела на неё и не верила своим ушам.

–

Ты… ты хочешь поехать к малознакомым мужикам за еду? – голос у меня сорвался. – Лариса, ты с ума сошла? Совсем себя не ценишь?

–

А что мне ценить? – вдруг огрызнулась она. – Квартиру? Машину? Или диплом, которого у меня ещё нет и неизвестно, будет ли? Ты думаешь, я не устала каждый день этот суп хлебать? Думаешь, мне не хочется нормально жить?

–

Нормально – это когда у тебя есть совесть и гордость! – выпалила я. – А не когда ты за ужин готова…

Я не договорила. Потому что Лариса вдруг… нет, не заплакала. Она просто сдулась. Плечи опустились, взгляд потух, и она стала меньше ростом, что ли.

–

Оль, я боюсь, – сказала она тихо. – Я их боюсь. Особенно одного. Но я уже влезла в это, понимаешь? И не могу вылезти. А если я одна не приду, они обидятся. А если я с тобой приду… Ты ж моя броня. Ты честная. Ты правильная. При них такую из себя строишь, что они к тебе и не подойдут. Ты как икона.

Я замерла. Она что, это серьёзно? Я для неё – икона? Оберег?

–

Лариса…

–

Пожалуйста. Я тебя умоляю. Хочешь на колени встану? – и она действительно начала сгибаться, медленно, с достоинством, которое делало этот жест ещё страшнее.

–

Встань нормально! – рявкнула я. – С ума сошла?

Она выпрямилась, но глаза остались собачьими, просящими.

Я молчала долго. Минуту. Две. Смотрела в окно, где за стеклом кружился первый редкий снег, и думала: «Если я соглашусь, то предам себя, а если не соглашусь, то получается, её брошу. А она боится. Она правда боится, я же вижу. Ну не может же она так искусно притворяться?»

–

Хорошо, – выдохнула я. – Но только посидеть за компанию. Пять минут. Я даже разговаривать ни с кем не буду. И никуда не поеду, ясно?

Лариса вспыхнула. Буквально засветилась изнутри, как ёлочная гирлянда.

–

Спасибо! Спасибо, Олечка! Ты – человек! Я быстрее молнии!

Она метнулась к шкафу, и через секунду комната превратилась в филиал косметического магазина. Тени, помады, щипцы для завивки – всё летело на кровать, а Лариса носилась между зеркалом и шкафом с такой скоростью, что у меня зарябило в глазах.

Я сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела на неё. Завораживающее зрелище. Как она старательно выводит стрелки, как промокает губы салфеткой, как поправляет волосы, наклоняя голову то вправо, то влево. Красивая. Только внутри – пустота. Или нет? Может, я просто ничего не понимаю? Может, любовь и правда делает с людьми такое?

–

А ты его любишь? – спросила я вдруг.

Лариса замерла с тюбиком туши в руке.

–Кого?

–Ну… того, с кем встречаешься. Рустама, кажется?

Она молчала так долго, что я перестала ждать ответа. А потом она сказала, не оборачиваясь:

–

Какая разница.

И я поняла: всё. Это ответ.

Машина стояла у самого крыльца. Тёмная. Огромная, Хищная. «БМВ». Я в них не сильно не разбираюсь, но эту породу чувствуешь кожей. Дорого. Мощно. Опасно.

Мороз щипал щёки. Ноги в тонких колготках, так как Лариса сказала, что в шерстяных «неэстетично», подкашивались. Я дрожала, но не от холода.

–

Не дрейфь, – шепнула Лариса, берясь за ручку задней двери. – Я рядом.

Я открыла дверь и шагнула внутрь. Салон встретил меня теплом, густым запахом кофе и мужского парфюма. Пахло дорого. Чуждо. Почти до тошноты сладко. Темнота была плотной, как вода. Я ничего не видела, только слышала, как стучит моё сердце где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Щёлк. Вспыхнул плафон. И я увидела его. Он сидел на переднем сиденье, развернувшись ко мне вполоборота. И смотрел.

Чёрные глаза. Не просто тёмные – абсолютные, без зрачков, без дна. Как прорубь в январе. Смотрел он не на лицо, он меня сканировал. Волосы, шея, плечи, руки, колени. Медленно, смакуя. Я вдруг остро, до физической боли, осознала, что на мне обычный невзрачный видевший лучшие годы пуховик, а под ним старая водолазка, которую мама покупала ещё на базаре, и юбка, которую я перешивала два раза, потому что талия не та. Я почувствовала себя нищенкой.

–

Привет, Рустам, Марат. Как дела? – защебетала Лариса.

Но голос у неё дрожал, срывался, и я поняла: она тоже боится. Она всегда боится. Только вот чего именно?

–

Познакомишь с подругой? – перебил он Ларису.

Не спросил. Потребовал.

Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Такой голос должен быть у человека, который привык, что ему не отказывают. Который не сомневается, что получит всё, что захочет.

–

Да, конечно, – Лариса сглотнула. – Это Оля. Моя соседка. А это Рустам… и Марат.

Я не видела Марата. Я вообще никого не видела, кроме Него.

–

Оленька, – произнёс Рустам, растягивая гласные, словно пробуя моё имя на вкус. – Какое имя. Нежное. Ласковое.

Он взял мою руку. Я не успела отдёрнуть. Его пальцы, горячие, сухие, сильные, обхватили моё запястье. Он поднёс мою руку к губам и медленно, не отрывая от меня взгляда, коснулся губами того места, где бился пульс.

У меня остановилось дыхание.

Это не было похоже на те глупые «дай пять» в школе, на неловкие объятия однокурсников, на случайные прикосновения в автобусе. Это было властно. Собственнически. Как будто он ставил клеймо.

–

Не надо, – выдохнула я, но голос не слушался, получился какой-то писк. Шепот. Почти стон.

–

Какой пугливый Оленёнок, – усмехнулся он. – Прямо дрожишь вся. Не бойся. Я не кусаюсь.

Он не отпускал мою руку. Гладил большим пальцем внутреннюю сторону запястья, и от этого движения по коже бежали мурашки. Противные. Колючие, как статика. Я хотела вырваться, но тело не слушалось. Я смотрела в его глаза и тонула. Там, на дне, было что-то древнее. Хищное. То, что не знает жалости.

–

Учишься, наверное, на одни пятёрки? – спросил он, и в голосе звучало такое снисхождение, будто он говорил с ребёнком. – Правильная девочка. Я таких сразу вижу.

Я молчала. Язык присох к нёбу.

–

Что делаешь сегодня вечером? – продолжал он, и его пальцы сомкнулись на моём запястье чуть крепче. – Поехали с нами. Куда хочешь, всё за мой счёт.

Он наклонился ближе. От него пахло табаком, кофе и чем-то ещё. Тёплым. Звериным. Мужским. Я чувствовала этот запах кожей, каждой порой.

–

Нет, – выдохнула я.

–

Нет? – он приподнял бровь. – Почему? Я обижу?

–

Я… я не…

–

Ты боишься?

–

Я не хочу.

Эти три слова дались мне с таким трудом, будто я тащила на себе вагон угля. Но я их вытолкнула. Я их сказала.

Он посмотрел на меня долгим, странным взглядом. Не обиженным. Не злым. Скорее… заинтересованным. Как коллекционер, который нашёл редкий экземпляр.

И вдруг отпустил.

–

Ладно, – сказал он просто. – Тогда в другой раз.

Свобода хлынула в руку острой болью. Я рванула дверь, вывалилась наружу и побежала. В ушах шумело. Лёгкие жгло морозным воздухом. Я бежала к общаге, и мне казалось, что за спиной слышатся его шаги. Что он догоняет. Хватает. Возвращает.

Стрелой влетев в комнату, заперла оба замка, прижалась спиной к двери и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Я смотрела на свою руку, ту самую, которую он целовал, и мне казалось, что на запястье остался след. Невидимое клеймо.

Натянула рукав водолазки до самых костяшек, потом разделась, забралась под одеяло и долго лежала, глядя в потолок. Меня трясло. Не от холода, в комнате было тепло. Меня трясло от того, что я никак не могла выкинуть из головы его глаза.

Чёрные. Бездонные. И что-то там, на дне…

– Я больше никогда с ним не встречусь, – сказала я вслух.

Голос в пустой комнате прозвучал жалко и неубедительно.

Лариса этой ночью не пришла. Я лежала в темноте, слушая, как гудит батарея, и думала:

«Она ведь ревновала. Смотрела на нас и ревновала. Значит, любит? Или не любит, а боится потерять? Или боится, что он её выбросит, как использованную вещь, когда найдёт новую игрушку?»

Меня замутило.

Я закрыла глаза и попыталась думать об экзаменах. О Гомере. О Гекторе, который уходил на битву, зная, что не вернётся. Вот это – любовь. А это… это что-то другое. Болезнь. Безумие.

«Ты просто ещё не встречала настоящего мужчину», – всплыл в голове голос Ларисы.

Я зажмурилась сильнее. Но стоило мне закрыть глаза, я снова оказывалась в той машине. Чувствовала на запястье его губы, вдыхала его запах, тонула в чёрных, бездонных глазах.

– Нет, – сказала я в темноту. – Нет, нет, нет.

Я уснула только под утро. Всю ночь я ворочалась, комкала одеяло, ловила обрывки мыслей, которые никак не хотели складываться в тишину. В комнате было холодно, батареи еле грели. Натянув одеяло до самого подбородка, я сжалась в комок, пытаясь согреться. Но холод шёл не снаружи. Он рос где-то внутри, под рёбрами, и никакое тепло не могло его прогнать. Я закрыла глаза и провалилась в мучительный, пугающий сон.

Сначала была темнота. Не та, домашняя, уютная, в которой прячешься, когда хочешь спать. А другая. Густая. Живая. Дышащая. Она обступила меня со всех сторон, плотная, как вода в глубоком озере. Я не видела ни дна, ни берегов, ни неба над головой. Только чернота, в которой не было ни звёзд, ни просвета.

Я хотела закричать и не смогла. Голос провалился внутрь, утонул, даже не родившись.

А потом я увидела глаза.

Они возникли не сразу. Сначала просто отблеск, дрожание света на воде. Потом – два тёмных провала, два омута, в которых не было дна. Они смотрели на меня отовсюду: сверху, снизу, из самой черноты, которая вдруг перестала быть пустотой и стала взглядом.

Я хотела отвернуться и не смогла. Хотела закрыть лицо руками, но руки не слушались.

Он смотрел на меня, и я чувствовала, как этот взгляд проникает под кожу. Растекается по венам. Заполняет лёгкие. Я тонула в нём. Медленно. Необратимо. Без права на спасение.

–

Не бойся, – прошептал голос.

Я не видела его губ. Я вообще не видела его лица, только глаза. Чёрные. Бездонные. В которых отражалось что-то древнее. Хищное. Голодное.

–

Ты моя, – сказал голос. – Ты всегда была моей.

Я хотела ответить:

«Нет».

Я хотела закричать:

«Я ничья, я только своя!»

Но язык прилип к нёбу, и из горла вырвался только тихий, жалобный стон.

Он улыбнулся. Я не видела улыбки, но чувствовала её. Горячую. Дерзкую. Победную. Слишком близкую.

–

Оленёнок, – выдохнул он. – Какой же ты оленёнок.

И вдруг темнота вокруг меня ожила. Из неё потянулись руки. Много рук. Они скользили по моим плечам, по волосам, по лицу. Холодные. Цепкие. Настойчивые.

Я дёрнулась, попыталась вырваться, но они держали крепко, не давая пошевелиться. Я чувствовала их пальцы на своей шее, на запястьях, на талии.

А его глаза всё приближались.

Теперь я видела в них не только черноту. Там, на самом дне, горел слабый, пульсирующий огонь. Красный, как раскалённый металл. Живой, как сердце зверя. Он рос, разгорался, и вместе с ним рос мой страх.

–

Не надо, – выдохнула я. – Пожалуйста… В другой раз, – услышала я эхо собственных слов, сказанных когда-то им самим в машине.

Он засмеялся. Тихо. Довольно. Будто я подтвердила то, что он и так знал. Будто я уже сдалась.

Я рванулась изо всех сил и вдруг полетела вниз. Темнота расступилась, и я падала, падала, падала в бесконечный чёрный колодец, и стены его были влажными. Скользкими. Холодными. Я пыталась за что-то ухватиться, но пальцы срывались. Скользили по гладкой поверхности. И не было ни одной зацепки, ни одного выступа, ни единого шанса остановиться.

–

Я поймаю, – раздалось сверху.

Я подняла голову. Он стоял на краю колодца. Четкий силуэт на фоне бледнеющего неба и протягивал мне руку. Я видела его ладонь. Широкую. Сильную. С длинными красивыми пальцами, которые всего несколько часов назад касались моего запястья.

–

Доверься мне, – сказал он. – Я не дам тебе утонуть.

Я смотрела на его руку и чувствовала, как падение замедляется. Как темнота вокруг начинает светлеть. Как страх отступает, сменяясь чем-то другим. Странным. Тягучим. Похожим на…

–

Оля.

Голос прозвучал уже не из сна, из яви. Я открыла глаза. В комнате было серо, за окном едва брезжил рассвет. Батарея мерно гудела, где-то на этаже хлопнула дверь. Я лежала на кровати, вцепившись в одеяло так, что побелели костяшки пальцев. Сердце колотилось гдето в горле, мешая дышать.

На запястье, том самом, которого он касался, горела тонкая красная полоса. Будто отпечаток его губ вдруг проявился на коже, стал видимым. Я потёрла это место ладонью. След не исчез. Просто остался.

Я долго сидела на кровати, глядя, как за окном занимается новый день. Снег всё падал и падал. Крупный. Белый. Невинный. Первый настоящий снег в этом году. Я долго смотрела, как он кружится, падает на карниз, тает на стекле.

Пыталась вспомнить его лицо и не могла. Только глаза. Черные. Бездонные. В которых я уже начала тонуть и которые, я чувствовала это каждой своей клеточкой, увидят меня снова.

Ларисина кровать была не заправлена, на полу валялся её вишнёвый свитер. Я подняла его, аккуратно сложила и положила на стул.

«Я не хочу его больше видеть», – сказала я себе. – «Я забуду. Это просто страшный сон».

Потом села за учебники, но строчки плыли перед глазами, и вместо слов Гомера я читала между строк одно и то же:

“Оленёнок”.

“Оленька”.

“В другой раз”.

Я не знала тогда, что «другой раз» наступит очень скоро. Что от судьбы не убежать, даже если бежать очень быстро и очень далеко. Что некоторые встречи не случайны. Они вписаны в твою жизнь чёрными чернилами, и ни ластиком, ни молитвой их не стереть.

Тогда я ещё не знала, что тот вечер в машине был не концом. Это было только начало…