Czytaj książkę: «Кони знают дорогу домой»

 Часть первая. Туманы Аркадима.

 Глава первая.

Он вошёл, не спеша, человек, с мужественным лицом, тёмными, затаившими ожидание, глазами. Одетый, в белый, искрящийся золотом галунов, мундир, он блуждал взглядом, по стенам, отливающим не природной белизной. Он искал Альхору, лишь она могла вернуть его туда, откуда он начал свой путь, чтобы стать гертом Сиятельного двора. Он искал исток, не зная где его начало, но чувствуя: он есть. Она появляется только здесь, в Чаше Мерцающего Тумана и живёт короткую жизнь и умирает с последним его выплеском.

Напряжённые, слезящиеся от мельхиорового блеска, глаза, всматривались в качающуюся белизну стен, окутанную пришельцем из другой Галактики. Бой башенных часов, бивших всего один раз в космические сутки, ровно в полдень, просочился сквозь куполообразные конструкции, открывшие идеально ровный круг в центре цитадели Туманов.

Сейчас, он всколыхнётся, задвигается и, не торопясь, поплывёт вверх, обнажая прозрачные видения своего мира и мира диоксидных туманностей планеты Соурс. Удушливое скопление перехватило горло, и двинулось дальше, вызвав больной спазм в гортани. Человек в белом мундире, завёл сильную руку за ухо, и поправил ков, вдавленный металлической бляшкой в мочку уха. Миниатюрный компрессор моментально переработал удушливый газ в кислород, и боль, освободив гортань, ушла и лёгкие задышали легко и свободно.

Рассеиваясь по краям, Туман тянул длинный серо – молочный шлейф в высокое отверстие Чаши, не оставляя никакой надежды, ни единого шанса увидеть её.

– Её нет, опять нет, в который раз нет. Туман пришёл пустой, – ударился его голос о белую глянцевую непроницаемость.

Полуденное время сообщило о начале открытия главных дверей. Шлюз продержится ровно двадцать два штриха, и опустит створу, оставив не успевших войти и опоздавших, стоять на голубом мраморе самодвижущихся ступеней. Опоздать нельзя. Он – утренний регут и послеполуденный герт, если Сиятельный верб Лорок отпустит статью на добровольное голосование. Двадцать с лишним лун своей жизни, Равивэл ждал этого дня и сейчас испытывал сильное волнение. Не иметь врагов можно, но недоброжелателей не получается. Они всегда где-то поблизости и невидимы, как воздух, но стоит оступиться, и они проявляются, как застарелые пятна, видимые лишь в ярком свете. В ослепительной радости – маски. Истинное лицо проклёвывается сквозь тонкую плёнку зависти и непроницаемую скорлупу безучастия, оставляя внутри пористый комок сожалений. Неприятное вязкое чувство, похожее на серый унылый день, окончания которого невыносимо дождаться, всё же уходит, уступая место свежим впечатлениям, но недоброжелатели остаются. И всё же, жизнь дарит перемены и в этом её прелесть.

Ещё недавно, она отняла лучшего друга, а сегодня преподносила Возвышение, делая его ближе к человеку, которого он считал своим наставником. Неравное возмещение, но разве узнаешь, каков её дар окажется более ценным для тебя. Время покажет, а пока, оно текло разными руслами для когда-то неразлучных друзей.

Герт Плюм – человек, не имеющий возраста и твёрдых жизненных принципов, являл двойственное впечатление. Его, не оскорбляющая весёлость и обезьянье проворство, делали его незаменимым – душой аристократического ядра, но неуёмная пытливость, просачивающаяся всюду и везде, вредным "микроорганизмом" доходила до виртуозности, принижая его напущенную весомость, и отводя в ранг придворных шутов высокого происхождения.

Остро выраженный дар следопыта, позднее привёл его к Визорам, но тогда, во времена метеоритной Пыли, он являл собой щуплого мальчика с золотой головой вияра – солнечного цветка, буйно плещущегося на равнинах Аркадима. Первая должность прирума, пожалованная Сиятельным Двором, тяготила его немощные плечи и ранимую душу, неразлучную с его верным другом Равивэлом. Ротонда Мастеров храма Возвышения, на долгие годы стала его домом и семьёй, где он, принимая руку Мастера, готовился стать государственным деятелем и защитником Республики.

Метеоритная Пыль, прилетевшая Туманом Скорби, отняла не только родителей и наложила пепельный опечаток на некогда зелёные равнины планеты, но и на, ставшее призрачным, будущее первенца верба Антура и его благоверной жены Атии.

Дружба двух сирот, длившаяся немалые луны, оборвалась в одночасье космического дня. Первое юношеское чувство к прелестной и смиреной девушке, носящей красивое имя Ция, приводящее в восторг, ещё не окрепшие сердца, не превратила их в одиозных врагов, но отдалила, развела, сделала чужими. Вся дальнейшая жизнь их недружелюбного существования, ограничивалась скупыми приветствиями и короткими, ничего не значащими разговорами. Юная девушка отдала руку и сердце, тогда ещё прируму Плюму, увидев в нём примерного и притязательного отца своих будущих детей.

Тогда, ещё не мужественная красота Равивэла, волновала стыдливое сердце Ции, но назидания строгих родителей, видевших в красивом юнце, ростки будущей неверности, вынудили девушку принять робкое решение.

Первенца Плюма обязали именем его сиятельного предка, не вернувшего ему, как и самому Плюму, наследственного права приемника верба. На высшую ступень честолюбивой лестницы взошёл гениальный устроитель и неподкупный муж Аркадима верб Лорок, став главой Сиятельного двора. Планетарное самолюбие Плюма, ущемлённое безучастностью к его генеалогическому Древу, положила начало медленной, но неотвратимой перемены его душевной сущности.

Равивэл, потеряв первую любовь и единственного друга, замкнулся в себе, доверяя лишь одному человеку – вербу Лороку, который вёл его по жизни и по лестнице Возвышения, заменяя погибших родителей. Верб Лорок, будучи свободным и бездетным, благоволил, и юному прируму ротонды Мастеров, и возмужавшему регуту Равивэлу. Данный, всем известный, факт ещё больше обострил и без того натянутые отношения бывших друзей.

Причины особого отношения Лорока к Равивэлу, были затуманены прошлым и никто, кроме дотошного бывшего друга Плюма не просачивался в озоновый Туман, принесший не чистокровного аркадимьянца. Но, кто знал об этом?

Верб Лорок начинал с плеба, воплощая, выношенную в изношенном платье и потрепанной душе, давнюю мечту его дилогической жизни, гласящей: « Прими этот город кирпичным и верни мраморным».*

Поделив жизнь на две неравноценные части, он доживал её вторую половину, пройдя много осыпающихся ступеней, от плеба до главы Сиятельного двора, не растеряв ни капли человеческого достоинства, но утратив свет Оранжевого Исполина.

Выбор Лорока был осознанным, но после понесённой не поправимой утраты, стал невыносимым и только три человека скрашивали его жизнь: сестра Вивьера, Равивэл и давний преданный друг Фёрст, с которым было связано немало жизненных поворотов.

Величественный дром, переживший вторжение Тумана Скорби, быстро отстраивался с привлечением, никогда не устающих, лурдов, всех разливов и всех номерных сборок. Плёнка серого сладко-ядовитого Тумана рассеялась, освободив высокое, цвета ангельского крыла, небо. Мерцающий воздух, вдохнувший в себя непрошенный и чуждый аромат, приобрёл бледно-коралловый оттенок, но лёгкий зыбкий румянец шёл к бледному лицу Аркадима. Но, там было что-то ещё. Необъяснимое, неуловимое, невидимое, оно жило в изменившемся воздухе, проникая в сознание людей и подчиняясь, лишь ему – Багровому Кристаллу.

Возвышение Равивэла, назначенное на сегодня, волновало его так же сильно, как первое юношеское чувство, подарившее первые душевные муки и полное поражение. Научившись верить в себя, теперь он знал, победа не жалует слабых и благоволит к уверенным и сильным людям.

Малахитовый зал был ещё пуст и только добросовестные лурды, снующие по глянцевым плитам мраморного пола, нарушали его тишину мелодичным звоном своих металлических ног, для быстроты и удобства, снабжённые колёсиками.

Круглый кристаллический стол с вращающимися поверхностями, расположенными одна над другой, поблёскивая тонкими гранями фарфоровой посуды, ожидал начала торжества: момента, когда его украсят изысканными яствами и благородными напитками. Овальные створы высокой двери разойдутся и титулованные гости, приветствуя друг друга, заполнят малахитовое пространство белизной мундиров, золотом нашивок и сдержанным разно тембровым звучанием голосов.

Соберутся все, и даже молодой повеса Альгудер, предпочитающий более интересное время препровождение, носящий титул регута и рвущийся получить сан герта. Благожелательное отношение к любителю женских юбок, крылось не в снисходительности верба Лорока, а в его возлюбленной сестре, чьё беломраморное личико и прекрасные формы, вызывали бисерную дрожь в сердце Альгудера, чем и обеспечили его присутствие на празднике Возвышения…

Проголосуют все и если руки дружно поплывут вверх и не дрогнут в мерцающей атмосфере Аркадима, то к плечу регута Равивэла приложат золотой эполет герта. Уставшие, от рукопожатий пальцы, поднимут кристальный кубок, осквернённый отменным вином и, учтиво, поданный услужливым роботом. Достопочтимый верб Лорок, вовлечённый в общее веселье, торжественно поднимет кубок и, не скрывая гордости в золотистых глазах, вспорет воздух строго симметричной залы басовитым голосом:

– Герт Равивэл, да отважится душа твоя. И это, будет, лишь начало.

Да отважится, примут друзья и невидимые недоброжелатели, а верб Лорок обнимет нового герта и его глаза, всегда суровые и сухие, улыбнутся и слегка повлажнеют, но этой мимолётной слабости не заметит никто, кроме Равивэла, почитающего Лорока, как учителя и как отца, лицо которого скрыло Время.

Да отважится душа моя, повторит Равивэл, поднимая кубок и, отпивая благородное вино мелкими грустными глотками, упрекнёт свою душу в том, что она давно ищет что-то, однажды потерянное и не находит его в мерцании Аркадима. Он не помнил своего раннего детства, словно появился на свет сразу трёхлетним ребёнком и оказался в ротонде Мастеров, куда его привёл незнакомец, ставший впоследствии его наставником. Время шло и туманные пришельцы, приплывая один за другим, всё так же забывали принести Альхору – жительницу диоксидных Туманов, хранящую Начало, скрытое Временем.

Равивэл не всегда являл себя миру красивым сильным мужчиной. Его глаза, цвета пришествия сумерек, с дробинами чёрного серебра в глубине, повидали немало космических и житейских бурь, влив в них стальную искорку, пока лучезарная улыбка богини, с волосами спелой осени и глазами утренней звезды, не растопила серебро зрачков, перелив их в вечерние капли.

Вспоминая их внезапную встречу, в анфиладах Хризолитового дворца, Равивэл, до сих пор, хранил в потаённом уголке души, её, тронутые зарёй, губы. Устремлённые из тени ресниц глаза, прямые линии греческого носа и тонкую синюю ниточку, бьющуюся на мраморе гордой и высокой шеи. Грациозное движение узкой ладони, отводящей локон со лба, стало подобно лёгкому взмаху крыла и ему казалось, что сейчас, сиюминутно, она взлетит и исчезнет, оставив его: восхищённого и очарованного, за пределами своего холодного сердца.

Он не видел её уже две полные луны и как влюблённый мальчишка, мыслями касался её полуоткрытых губ, тонких пальчиков и, едва уловимой, синей жилки на шее. Она была недосягаемой – лёгким облачком, дымкой, коснувшейся его растерянного сердца и лишь, имя, выхваченное с её прелестных губ, томило надеждой на встречу. Уповая на мимолётную встречу с застенчивой красавицей, он шёл к той, чьё горячее сердце и откровенные ласки заставляли закипать его кровь, обтекающую прохладное сердце.

В Овальном зале, вогнутый свод которого поддерживался шестью декорированными колоннами, на атласном пледе, постеленном на полу, восседала юная особа, воплощающая лесную нимфу. Её гибкие, как стебли наяды, пальцы держали скрипку, тонкую и изящную, как и она сама. Водопад чёрных волос, отражаясь в глади мозаичного пола, лёгкой тенью двигался в направлении её движений. Закрыв глаза, она плавно касалась струн смычком, плотно сжав алые, чётко очерченные губы. Скрипка печалилась, разливая свою грусть по пространству полупустой комнаты, а ветер, ласкающий прозрачные занавески, подхватывал её и уносил в сквозные проёмы солнечных окон.

Равивэл вошёл тихо, почти бесшумно и поцеловал девушку с закрытыми глазами в макушку. Музыка оборвалась. Скрипка и смычок плавно опустились на пол. Поднимая стройное длинноногое тело, одетое в короткий шёлковый хитон, усыпанный листьями в форме сердечек, она развернулась и протянула руки к Равивэлу.

– Приветствую тебя, муж мой – прозвенел её голос, разлился в пространстве комнаты и уплыл к потолку.

– Приветствую тебя, жена моя, – пробасил его голос, покружил на уровне лица и упал к ногам.

Целуя его в губы, а затем в золотой эполет, она обласкала его звучанием своего голоса, снова:

– Муж мой, герт мой. Да отважится душа твоя.

– Да отважится, – отозвался он, целуя её ещё раз, но уже в губы.

– Как верб Лорок? – поинтересовалась она, забираясь на диван с ногами.

– Передавал массу пожеланий моей жене Ассии, – ответил Равивэл, подсаживаясь к ней.

– От благородного верба я приму всё, – сообщила она, обнимая мужа за шею, – ты – очарователен, как же мне завидуют дамы Сиятельного двора: такой красавец и мой.

– Зависть съедает красоту, милая Ассия. Её бесконечность – в умении быть красивой старостью.

– О старости нам думать рано, а об обеде пора. Пообедаем вдвоём, пригубим вина и приумножим твоё возвышение, – нежным голосом проговорила Ассия и спрыгнула с дивана.

Поднявшись следом за ней, Равивэл сказал:

– Хорошо, я только переоденусь.

Вечернее солнце, укрытое бледно-коралловым маревом, черепашьим шагом, уплывало за шпиль, деля свой свет с Багровым Кристаллом.

Кристаллическая Комната, имеющая форму квадрата, хранила в себе низкий овальный стол, два полукруглых дивана, по обе его стороны и больше ничего, только кристальная прозрачность стен и бледно-жёлтая мягкость диванов и салфеток. Тонкие криволинейные грани белого криофарфора, отражались в сверкающей бледности стола. Позолоченные столовые приборы, завёрнутые в салфетки, поблёскивали своими наконечниками.

Равивэл вошёл в длинной прямой тунике, надетой поверх просторных брюк. Синий цвет костюма подчёркивал золотой орнамент. Дома он ходил, как ему было удобно, но выйти в таком наряде на улицу считалось дурным тоном и неуважением к окружающим. Одежда, служащая средством обозначения положения в обществе, подбиралась тщательно и со вкусом. Пышность костюмов увеличивала вес положения, а не вес тела. Ассия впорхнула в длинном фиолетовом платье, с широким вырезом и высоким разрезом вдоль правой ноги, соблазнительно обнажающим и, чуть заострённые плечи, и точёные ноги.

Хозяева, чинно и не торопясь усаживались за стол. Усадив жену на диван, Равивэл сел сам, ожидая появления лурда. Он появился незамедлительно, толкая перед собой сервировочный столик, уставленный массой тарелок, наполненной яствами. Быстро накрыв стол, и налив вина, он слегка наклонил металлическую голову и мелодично произнёс:

– Приятного аппетита, герт Равивэл. Приятного аппетита, Ассия.

Они поблагодарили его, почти в унисон и перешли к трапезе. Оставив на столе полупроводниковый кристалл, на случай, если слуга понадобится во время обеда, лурд выкатился, легонько позвякивая колёсиками.

Возведя руки над столом, Ассия подняла хрупкий кубок и, излучая глазами солнце, обратилась к мужу:

– Да продлится твоё Возвышение, благородный герт.

– Продлится, – отозвался Равивэл, беря, помутневший вином, кубок.

Грубо держа его за высокую ножку, он залпом выпил благородное вино и поставил кубок на стол.

Задетая невежеством мужа, Ассия вскинула смоляную бровь, другая бровь даже не шевельнулась, и, приоткрыв припудренные губы, изрекла, выплёскивая смесь удивления и огорчения:

– Благородному герту, не следует являть дерзкие привычки, даже своей жене.

– Прости, Ассия, я устал сегодня и мне не терпится удалиться к отдыху.

– Потерпи немного, я не утомлю тебя своим присутствием, – улыбаясь прямыми губами, сообщила она и, изысканно взяв кубок, приложила его к губам. Она отпивала мелкими глотками, пропуская каждую порцию вина по центру розового языка и опуская голову при каждом вдохе рубинового напитка.

– Не сердись, прелестное создание. Я сам не знаю, что происходит со мной, – загладил вину Равивэл, – прости.

– Раньше, ты окрашивал примирение чудодейственной фразой: « драгоценная любовь моя». Она тоже бродит в твоих туманах?

Оглядев жену взглядом приходящих сумерек, Равивэл успокоил, рассерженную, он это видел, нимфу.

– Не надо сомневаться в том, что начертано предвидением Алой Нити, – спокойно, но твёрдо сказал он и встал из-за стола, но не двигался с места.

– Истину хранит твёрдое сердце, а твоё колеблется, – выдохнула Ассия, положив красивые пальцы на стол.

– Что происходит? Я неподобающе выпил вино и ты оскорблена?

Твёрдый громкий голос Равивэла ударился о кристаллическую стену комнаты, отлетел и вонзился в нежные уши Ассии. Её пальцы дрогнули и застыли на холодной поверхности стола. В зелёных глазах, устремлённых на мужа, колыхнулась алая дымка, тут же спрятанная взмахом ресниц. Воспарив лёгким телом с дивана, Ассия кинулась к мужу, обняла за шею. Коснувшись металлической округлости, вдавленной в нижний шейный позвонок, её палец пронзила холодность металла, как недавняя холодность голоса мужа. Убрав одну руку, она прошептала:

– Рави, я не хотела ссоры, прости.

Нежный тёплый выдох коснулся его губ и разбился об их холодную неприступность. Отведя её руку, он двумя пальцами ухватил её за выпуклую мочку белоснежного ушка и прошептал:

– Я просил тебя, никогда не называть меня так?

– Просил, – отозвался её грустный сдавленный голос и уплыл за его чуть наклонённую голову.

Его рука скользнула вниз и освободила слегка порозовевшее ухо. Он наклонился ниже, коснулся розового пятна губами и быстро направился к арочному выходу, запахнутому шёлковой занавесью и уже не увидел, как его прелестная жена, сморщив носик, показала вдогонку кончик розового язычка. Упрекнув его в невежестве, она повела себя, как невоспитанная девчонка, но кто узнает об этом.

 Глава вторая.

Верб Лорок полулежал, подложив синюю подушечку с кистями под голову, тронутую серебряной дымкой. Качающееся кресло было его любимым местом отдыха. Ловя не слухом, а сознанием мерное постукивание дугообразных ножек о мраморный пол, он думал, держа в руках маленький томик в чёрной шёлковой обложке. Он брал его, из потаённого места, каждый раз, когда оставался один и всматривался в полу размытые страницы, словно искал давно утерянную веру.

Появление книги в чёрном переплёте мучило его память и вызывало невыносимую боль, собравшуюся в комок, в левом подреберье. Его золотисто-коричневые глаза влажнели, рисуя далёкие видения, оставленные памятью из того времени, когда он был молод и счастлив.

В свои шестьдесят лун, он – моложавый и подтянутый, но устаревший сердцем, был полон солнечной энергии его родной планеты, кружащей серебристо-голубым эллипсом, вблизи Оранжевого Исполина и лишь глаза, наполненные мужской печалью, напоминали о его предзимнем возрасте. Профиль, ещё красивого, мужественного лица с прямыми линиями византийского носа, гипсовым изваянием отражался на полутёмной стене. Титулованный мундир с золотой эмблемой пятилистника в голубой сфере, чуть ниже правого погона, воплощающего крыло птицы, горделиво висел, пленённый двумя тусклыми лучами. Крупную голову, не меняющую положения и широкий лоб, прорезанный двумя складками, атаковали, причиняющие боль, мысли. Они, как визитёры, с другой, уже исчезнувшей планеты, просачивались в сознание расплывчатыми образами и туманными клочками пережитых событий. Образ молодой, безвозвратно утерянной женщины, долгое время причиняющий боль, теперь, размытый в сознании долгими здешними лунами, являлся отголоском, не прощённой себе вины, гася в исстрадавшемся сердце робкую надежду обретения счастья.

Наполнив стену серебристо-зелёным светом, электромагнитное излучение, обрисовало контур часов, забивших мерным скучным боем. Подхватив стук, сознание выдало картинку падающих малахитовых бусин, скользящих от ног к персиковой стене. Как давно это было, – подумал он, и боль обострилась, прокалывая сердце. Излучение становилось видимым каждый час и сообщало текущее состояние временного Колодца.

Всмотревшись, уже усталыми глазами, ещё раз, в раскрытые страницы, верб Лорок, бережно закрыл книгу, встал и прошёл к зеленоватой стене. Просунув руку с книгой внутрь, он ненадолго спрятал, канувший в века, бумажный томик. Он ещё не раз достанет его и, поглаживая истрепанный чёрный шёлк, будет думать о том, что было потеряно в мерцающей атмосфере Аркадима.

Сейчас, он разденется и ляжет в термокровать и до утра забудет обо всём, что тревожит и переполняет его душу. Умные, но бездушные Мотыльки, сделают температуру кровати комфортной для его, ещё не старческих, но приобретших ломкость, костей. Всю ночь, неусыпно, стражи сна, будут следить за температурным балансом и никто, даже Урхи, не нарушат сна преподобного верба Лорока и только имя, прилетевшее из прошлого, утерянное, но не забытое, не раз всколыхнёт его, протяжным женским голосом.

Небольшая ссора, вызванная пустяком, не огорчила герта Равивэла, но оставила неприятное впечатление, вызвавшее желание не встречаться с женой до утра. Раньше такие желания не приходили в его умную, но кружащуюся от её сладко-удушливых поцелуев, голову. Но всё изменилось в тот день у Хризолитового дворца.

Скинув лёгкий шёлковый халат, он поднялся по ступеням, спустился и шагнул в просторную купальню, окольцованную чёрным мрамором. Холодный фарфор пронизал ступни, а затем и тело, растянувшееся по глянцевому дну, готовое принять порцию расслабляющего удовольствия. Как только голова легла в небольшое углубление, вода тёплая и успокаивающая, начала наполнять овальное пространство. Мышцы, изначально напряжённые и стянутые, медленно теряли упругость, становясь рыхлыми и ленивыми. Вода, словно живая, чувствовала желания хозяина и, читая его мысли, меняла свою температуру. После горячей воды, распустившей мышцы в рыхлые волокна, прыснули со дна ледяные струи и взбодрили, разморенное теплом, тело, возвращая его каждодневное состояние. Выйдя из купальни, он задержался на верхней ступени, и оранжевое облако окутало его с ног до головы. Высушив бисерную влагу на коже, оно оставило, лишь единственную, выжившую под лучами, капельку на блеске драгоценного камня, вправленного в золотой вытянутый овал, и висевший кулоном на его крепкой груди. Чью слезу носил нынешний герт Верхней Трибуны, ему было неведомо, но считая её дорогим подарком, он с почтением относился к секретному талисману, надеясь, что тайна, спрятанная в нём, однажды, рассеет свои туманы. Поцеловав драгоценную слезинку, Равивэл облачился в длинную шёлковую тунику цвета вечернего песка, с продольными разрезами до колен.

Упругая широкая кровать, с высокой спинкой, дарящей батальную сцену, сотворённую рукой великого мастера живописи, завешенная парчовым балдахином и, ожидающая супружескую чету, приняла одного супруга, распахнув свои шёлковые объятья. Ассия не шла, и ему было приятно состояние лёгкой невесомости, позволяющее отдаться далёким воспоминаниям или, ещё не пришедшим, в его жизнь приятным и волнующим моментам. Она, отмеренная двадцатью тремя циклами и множеством меняющихся фаз лун, первая из которых ознаменовалась его второй принятой должностью прирума, преодолевала невидимую и манящую грань к новому витку, обещающему большие перемены.

Текущий ныне цикл, преодолев двенадцать сфер и родящий сдвоенную луну, станет неоспоримо счастливым, если проницательная жизненная Нить, не изменит грядущего.

Мечтающий, ещё с вечера хорошо выспаться, Равивэл вспугнул сон, всколыхнув в памяти, трепетное имя, вовлекшее сердце в частое прерывистое биение.

– Виврьера, – взлетел шёпот к потолку и коснулся губ прелестной мадонны.

С вогнутой высоты потолка созерцала женщина удивительной вдохновенной красоты – Мария Магдалина, созданная рукой гениального живописца, жителя другой планеты. Томящая и переворачивающая душу, каждый раз, когда он ложился в постель, она смотрела печальными глазами. Близость неразгаданной тайны, в её затуманенных грустью глазах, полуоткрытых губах, руки, припавшей к светлому водопаду волос, нависала волнующим ощущением реальности. Казалось, ещё миг и она, приблизив очаровательное лицо, коснётся его губ, даря желанный, но холодный поцелуй. Разве он достоин такой красоты? Он – мерцающая персона в лучезарном свете двора и песчинка в летописях Галактик. Человек, ищущий себя.

Чары Морфея туманили действительность, приводя из нереальности видение странного существа, жующего металлический стержень и вздымающего белую пыль из пухлой, тоже белой массы. Тонкое, едва заметное очертание человека, стоящего спиной, расплывалось в басистый голос, далёкий и неузнаваемый, но рвущийся сообщить что-то очень важное, то, что невозможно найти в бледно-коралловой дымке Аркадима. И видения и голос поглотила тьма, и он уснул, наполовину прикрытый бардовым шёлком.

Завтра, он снова поднимется в мельхиоровую Чашу, ожидая прилива Тумана, который подчинится Луне, а не властным башням дрома, и заполнит серебристое пространство. И герт Равивэл, в который раз, будет искать Изумрудную Водоросль, живущую в удушливых туманах, имя которой – Альхора. Да окажется Туман не пустым.

Утренний выход верба Лорока никогда не оставался не замеченным. В аванзале спальни, его ожидали лурды, держа перед собой поддоны, накрытые блестящими полусферами, под которыми источал аромат, уже приготовленный завтрак.

– Доброе утро, верб Лорок, – мягким женским голосом приветствовал один из лурдов, появившегося в дверях хозяина, а другой, мужским учтивым голосом послал пожелание, – да продлится на долгие луны твоё Возвышение, верб Лорок.

– Доброе утро. Да продлится, – отозвался, одетый, в белый мундир, хозяин дома.

Лурды засуетились, подогревая еду прямо в щели металлической груди и, накрывая утренний стол. Лорок завтракал не торопясь, запивая блюдо из искусственных яиц, таким же не живым соком. Позавтракал, не проронив ни слова, встал, быстро направился к входной двери. Провожая хозяина, лурды весело махали металлическими руками и улыбались, сыпля вслед добрые пожелания.

Служба во Дворе, являлась, одной из немногих, отдушиной, позволяющей, на время, не тревожить прошлое и жить настоящим и он всегда был рад, отправляясь на работу, но сегодня, он был рад вдвойне, ибо его ученик, вчера получивший титул герта, становился его каждодневным утешением и ушедшей заботой, не видеть его долгое время. Его привязанность к сироте не ослабла, а наоборот, становилась крепче, не уступая силе любви к своей несравненной сестре.

Площадь Голубого Мрамора открылась взору и служащие, спешащие на работу, отвлекли его от мыслей, роящихся в его посеребрённой временем голове. Полуденное солнце, бившее прямо в глаза, скрывало их лица, но голоса, приветствовавшие его, обозначали их обладателей, и он приветствовал своих подданных безошибочно, называя по имени каждого. Башенные часы отбивали пришедшее время, а не то, что уже утекло безвозвратно, рассеялось за пределами Вселенной и уже не возвратится во временной Колодец.

Герт Плюм, проснувшийся рано и ускользнувший с семейного ложа, сидел перед зеркалом в ванной и, стоящий рядом лурд, сбривал его рыжую, двухдневную щетину. Бледное солнце, скользящее в витражное стекло, бросало бледно-жёлтые блики на его кудрявую голову, придавая рыжим волосам ещё более яркий оттенок, приближённый к оранжевому цвету. Его коричневые глаза, смотрящие в зеркальное отражение, были не по-утреннему задумчивыми. Догадка, сверлящая его неутомимую в поисках душу, не давала покоя и он, ищущий ответ внутри себя, являл себя миру хмурым и неустанно думающим, отчего его крупный нос, будучи молодым, затаил две строгие морщины. Лурд, превративший один палец металлической руки в острое лезвие, быстро и ловко делал обычное дело, взбрызгивая вязкие комочки пены с другой руки.

Заботливый, но загруженный текущими делами, муж, редко бывал дома и также редко выходил в свет, оберегая от чужих, как казалось ему, завистливых взглядов, свою обожаемую жену Цию и сына Антура.

Сейчас, она выходила из спальни заспанная, небрежно причесанная, с заметно округлившимся, но таким привлекательным животиком. Чисто выбритый, одетый в синий мундир, с эмблемой визора – глазом птицы, окаймлённым золотым оперением, Плюм поцеловал жену и позволил накинуть плащ. Смотря в глаза мужа, Ция бережно стягивала шнурок сагиона и лила с розовых губ добрые пожелания:

– Да будет не суетным твой день, герт Плюм. Да иссякнут твои заботы, муж мой, – говорила, словно напевала, даря очаровательную улыбку и сияние жёлто-коричневых, словно песочных, глаз.

– Да будет, да иссякнут, – принял он и, поцеловав жену, вышел. Не пройдя и трёх шагов, он услышал недовольный и обеспокоенный голос жены:

– Антура, опять нет в кровати. Его невыносимая привычка убегать с утра, сведёт меня с ума. О чём он думает, покидая дом без позволения родителей. Ох, и задам я ему трёпку. Идите, найдите его, – говорила она двум лурдам, стоящим перед ней и ожидающим окончания её каждодневного говорливого волнения по сыну.

Палевое солнце, ещё низко стоящее над горизонтом, словно вваливалось в восточное окно, окрашивая мозаичный монолит в радужное сияние. Равивэл, ещё не открыв глаза, откинул руку. Тёплое дыхание, исходящее от бархатистой кожи жены, проникло в его кожу. Ассия спала, подложив руку под чуть порозовевшую щёку. Ассия пришла, когда муж уже спал, и прилегла рядом, вдыхая травяной аромат, исходящий с его тёмных, средней длины, волос. Не учтивое, почти ребяческое отношение мужа, было забыто, и она, затаив дыхание, любовалась его красивым лицом. Лёгкое прикосновение к его плечу, откликнулось позывом сердца и её пальцы, принявшие этот зов, окрасились еле заметными волнистыми нитями алого цвета, придав руке животную горячность. Это, было её природной особенностью и жило в ней с самого рождения, окрашивая её чувственный мир и делая роковой женщиной. Подавив горячий порыв, она уснула, едва коснувшись подушки, отдавая своё излишнее тепло, её прохладному шёлку.

Утро подняло его первым. Окунувшись в купальне, расположенной в одном из портиков, Равивэл шёл на веранду, где обычно проходили завтраки. Лурд, вывернув из западного коридора, остановился и приветствовал хозяина скрипучим голосом:

– Доброе утро, герт Равивэл. Да продлятся солнечные дни твоей жизни, хозяин.

– Доброе, лурд. Да продлятся, – ответил Равивэл и подмигнул металлическому слуге.

Быстро отреагировав на его лукавый посыл, лурд предложил:

– Кофе, хрустящие ломтики, сок.

– Давай всё, – согласился Равивэл.

Лурд, открыв дверцу на груди, вытащил белый цилиндр и поставил его на поддон, примостившийся в другой руке. Крепкий горьковатый запах, поднявшийся лёгким дымком, приятно коснулся ноздрей Равивэла, и он глубоко вдохнул, гортанью ощущая его волнующий запах. Сунув руку в щель у плеча, лурд ловко выудил салфетку. Прямоугольное отверстие, открывшееся на голове, выбросило в его подставленную руку с салфеткой несколько золотистых ломтиков. Положив ломтики рядом с цилиндром, он подал поддон хозяину.

– Спасибо, лурд, – поблагодарил Равивэл и добавил тихо, – только никому не говори. Тайна?

– Тайна, хозяин, – пообещал лурд и подмигнул Равивэлу.

Съев лёгкий завтрак на ходу, Равивэл, в белом мундире, с золотым эполетом на правом плече и золотым пятилистником чуть ниже левого плеча, тихо ступая, двинулся к выходу. Дорогу перегородила, выпорхнувшая из спальни жена. Уже одетая в персиковую длинную тунику, с красиво уложенными волосами, она плавно двинулась к мужу, нежно приложила пальчики к его плечам и спросила:

– Как кофе с металлическим вкусом?

Смутившись, как юнец, уличённый в шалости, Равивэл поцеловал жену в губы и тихо приветствовал:

– С возвращённым солнцем, драгоценная любовь моя.

– Солнечных забот тебе, любовь моя. Да продлятся они в твоей жизни, – приветствовала Ассия мужа и, встав на цыпочки, поцеловала в щёку.

Он вышел, унося с собой её улыбку, нежные слова и поцелуй, вливший в него лёгкое и пьянящее головокружение.

Сейчас, случайные пути трёх аркадимьянцев, пересекутся на площади Голубого Мрамора, чтобы впоследствии сплестись в нити судьбы, не предсказанные их Алой весталкой.

Равивэл появился на голубом мраморе и сразу увидел визора Плюма, что спешил наперерез, к открытым створам. Его пурпурный сагион, ветром летел по площади, неся за собой, слегка раздобревшую фигуру бывшего друга. Они поравнялись, и Равивэл спокойно, с достоинством, приветствовал его:

– Доброго утра, визор Плюм.

Остановленный голосом следопыт, резко повернулся и, узнав Равивэла, ответил на его приветствие, не совсем учтиво, с присущей ему ворчливостью:

– Утро и без нас доброе, а вот тратить своё время на появления во Дворе – мне, весьма не интересное занятие. – Выложив нетерпеливую часть речи, он всё же приветствовал герта, уже более спокойным и прохладным голосом. – Да не обмелеют твои реки жизни, герт Равивэл.

– Не обмелеют, – принял Равивэл и, понимая, на что намекает его потерянный друг, спросил:

– Как здоровится твоей уважаемой Ции? До меня долетел слух, что она вынашивает второго ребёнка.

– Благодарю тебя герт, что интересуешься здоровьем моей жены и скажу, опережая все слухи: величие Аркадима продлится моим руслом. Лёгкая усмешка коснулась уголков его губ.

– Да, не иссякнет твой временной Колодец, визор Плюм, – отплатил за скрытую дерзость Равивэл, зная о его торопливости и нетерпении, но умолчал об укоре, явно выражающим его текущее семейное положение.

Верб Лорок подошёл шумно, как и полагается главе Сиятельного двора. Всякий, кто проходил площадь и спешил к лестнице, считал необходимым приветствовать его, не только гражданским долгом, но и личным уважением к человеку, обладающему свинцовой принципиальностью и редким благородством.

Приветствуя верба Лорока, Равивэл приложил правую ладонь к левому плечу и проговорил:

– Да не угаснет солнце над твоей головой, верб Лорок.

– Да не угаснет, – ответил Лорок и обнял Равивэла.

– Добрых начинаний утром и плодотворных решений днём, верб Лорок, – напутствовал Плюм дожа, припечатав широкую ладонь к плечу.

– Добрых и плодотворных, – повторил Лорок, чуть склонив голову.

Глаза Плюма, холодно смотрящие на герта Равивэла, стали ещё холоднее, почти прозрачными, когда он славословил в лицо вербу Лороку, но улыбка не сходила с его лица всё время и погасла, превратившись в ухмылку, когда он отвернулся и отошёл, вставая на самодвижущиеся ступени.

Глава третья.

Часы дрома отбили временной пульс и, начиная от последнего удара, ровно через четыре тысячи триста двадцать штрихов створы Двора опустились, возвещая о начале Собрания. Заседание Верхней Трибуны началось ровно через восемь штрихов, после закрытия шлюза. Верб Лорок занял место перед трибунами, обжив стул с высокой спинкой и красным мягким сидением. Обращаясь к трибунам, рассевшимся в полукруглом зале, с ярусным возвышением рядов, с вежливой учтивостью, верб Лорок, изложив суть вопроса, ждал ответных мнений, обводя оценивающим взглядом, полукруглые ряды, дразнящие, но не раздражающие красной обивкой. Речь шла о возобновлении полётов на соседние планеты и принятии кораблей с других планет и от решения, принятого трибунами, зависело, станет ли это возможным.

Первым отозвался герт Литий и сформулировал вопрос:

– Можем ли мы доверять Всадникам, если они чинят разбой и незвано и дерзко являются после этого?

– Виновные наказаны. Всадники прилетели не жить, а по неотлагательным делам, – вступил в прения герт Амирен, не дождавшись ответа верба.

Лорок молчал, ожидая всех высказываний.

– Что решать, если башня Созерцания благоволит Всадникам, – выкрикнул Таркий, тряся солнечной головой.

– Дайте сказать вербу Лороку, – кричали с задних рядов.

Шум спорящих трибунов, а он прекратиться не так скоро, отвлек Лорока от Собрания. Его мысли потекли, многими лунами назад, вспоминая события, предшествующие текущей необходимости созыва незапланированного заседания.

История уходила корнями в утекшие десятилетия, когда Аркадим принял дожем верба Анвеля – щедрого, но слабовольного продолжателя династии Антов, правивших до пришествия могучей Стихии. Его правление ознаменовалось не только великими, но и трагическими событиями, вовлекшими Аркадим в длительную осаду перед легионами Кроблитов, с планеты Атазлан. Им не нужны были богатства аркадимьянцев, им нужны были их жизни, ибо ресурсы их планеты были исчерпаны. Осада, длившаяся один истинный цикл, была пережита и гелеобразные кровососущие существа, спасаясь бегством, покинули мерцающую планету, и их паническое бегство было предсказано Алой Нитью, напророчившей прибытие пришельца в мельхиоровую Чашу. Пожирающий Туман, унёс немало гелеобразных жизней, но один Кроблит выжил в ядовитом Тумане, изменив свою сущность. Его долгая жизнь дошла до сегодняшнего времени, и он стал любимой зверушкой Верховного анта, ибо делил его одиночество и получил имя, которого не удостаивались ни лурды, ни живые существа, приносимые Туманами.

Со времён великой победы, вымирающая династия Антов прервалась, и должность верба стала выборной. Много сменилось дожей, но граждане Аркадима, желающие не только хлеба, но и зрелищ, рвались заглянуть за магнитный Обруч вечно цветущей сферы. Любимым развлечением избалованных жителей, невзирая на эмблемы, эполеты и другие регалии, стали путешествия к близлежащим Туманностям и маленькой планете Титарии – не единственной обитаемой в недалёком пространстве и принявшей название от главного промысла её жителей, выработки титана.

Представляющая собой безжизненную производственную равнину, она ничем бы не привлекла своего внимания, но естественные горячие источники, бурлящие над её поверхностью, коих не имел Аркадим, стала соблазнительной приманкой для посещений. Желая облагородить места бьющей живой силы, тогда ещё правивший, Анвель, подарил Титарии, искусственно выращенный оазис, превратив дикие источники в земли Горячих Струй. Позднее многими лунами, Титария, перенесшая случайный взрыв в шахтах и получившая безвозмездную помощь от Аркадима, стала его подругой, гостеприимно принимающей друзей и тех, кто связал себя брачными узами, породнившись с руслом созерцателей.

Планета, пережившая разрушение, послала сигнал о помощи на башню Эфира. Повреждённый взрывом спутник, сработал не чётко, приведя в действие квантовую Пушку в Аркадиме, ударившую в космическую темноту, и Архив сделал запись: « 14.0 4. 19 12». Куда ударил смертоносный луч, не знал никто, кроме Верховного анта башни Созерцания, но он хранил свои тайны, делая записи в Архиве жизни для своих потомков.

Полёты прервали, но не только по причине взрыва. В космосе появились Всадники ночи – космические пираты, взявшие эмблемой грабежа, насилия и работорговли чёрный квадрат – беспросветное непроницаемое чёрное зло, с планеты Стонущих Болот. Таковыми их считали, не ведая, что зло исходило от процветающей планеты, а не с болот. Может, поэтому они и стонали. Захватывая корабли, бороздящие космические просторы, Всадники пополняли казну награбленным добром, рудники Титарии рабочей силой, а Аркадим гениальными умами, ибо свои умы поредели после атаки Кроблитов. Дети, следующие на кораблях с родителями, бесследно исчезали, но имел место иной случай, растворившийся в многоликих тайнах Аркадима. Магнитный Обруч и чёрная Цепь, хранили сумеречную тайну глубокого Космоса, доверив её, лишь башне Созерцания. Прошлые времена и правители ушли, а наступившим временам и пришедшим правителям пришлось решать давно возникшие и продолжающиеся проблемы.

– Прения закончились, благородные герты, – объявил верб Лорок, перекрывая басистым голосом голоса спорщиков.

Шум постепенно стих, давая Лороку возможность высказаться до конца. В который раз, оглядывая Собрание, он заговорил твёрдым, не лишённым почтительности, голосом.

– Корабль стоит у магнитного Обруча и пиккор ждёт нашего решения. Голосуйте, уважаемые трибуны.

Их мысленные и оттого никому недоступные решения, врезались в память, расположенных перед ними консолей и отразились арифметическими знаками на экране перед вербом Лороком, которому только осталось озвучить итог.

Пиккор Лагуден, не впервые прилетев к Аркадиму, проживал в возрасте, когда голове, переполненной тайнами, грозило превратиться в урну для мусорных отходов. Молчаливый и проницательный, он чувствовал людей, как зверь добычу и поэтому, всегда знал, где больше заплатят.

Его вечно спутанные, засаленные волосы, прикрывал чёрный платок, связанный морским узлом на затылке и символизирующий эмблему космических Всадников ночи. Сам он не участвовал в их разбоях, считая это занятие не достойным и чрезвычайно опасным, но за хорошую плату доставлял « золотоносный» товар, предпочитая быть нужным, но не заметным, оставаясь в тени внешних орбит. Сейчас, на его корабле, с мифическим названием « Арго», кроме двух мужчин, находилось нечто необычное, его личная добыча окололунных волн – смешная зверушка и бесценная находка для анта Главура. Космический перевозчик представления не имел, зачем Верховному анту башни Созерцания длинноухое существо, но звон ни одного золотого слитка, уже касался его слуха, а сердце обливали тёплые струи алчного наслаждения. Серебристый браслет на руке Лагудена загорелся жёлто-зеленоватым светом, померцал и, выбросив, энергетический сгусток, погас. Сверкающий клубок тонких волнистых нитей, открылся, расширился и пиккор прочитал долгожданное сообщение. Путь в Аркадим, благодаря голосованию трибунов, был открыт. Обруч снял электромагнитную защиту, открывая проход ожидающему кораблю. Лагуден потянул скобу, и летающая субмарина медленно пошла вперёд, втаскивая своё сигаретное тело в атмосферу Аркадима. Многоярусный космодром, откроет одну стартовую шахту, и корабль плавно припаркуется на платформу перед открытым люком карантинной камеры, куда будет помещён весь груз, прибывший из Космоса, в том числе и люди, пленённые Всадниками. По истечении трёх лун, столько длится карантинное время, содержимое камеры рассортируют лурды и Верховный ант, наблюдающий за всем происходящим с башни Созерцания, прикажет доставить ему то, что заинтересует его гениальный ум, остальное будет использовано по усмотрению главного Смотрителя, принимающего грузы. Лагуден получит обещанное вознаграждение и, покутив пару дней на окраине Аркадима, вернётся на родные земли – планету Стонущих Болот: мрачную и дурно пахнущую гниющими водорослями. Судьбу пленённых людей станет решать ант Главур и если, они не интересны ему и бесполезны Аркадиму, то пополнят ряды людей, работающих на рудниках Титарии.

Ничто бесполезное не задерживается внутри Обруча, ибо там течёт другое Время, не пришедшее ещё в другие Галактики и это, есть правда, о которой известно башне Созерцания, поскольку Око Доджа неустанно следит за Вселенной.

 Глава четвёртая.

Выросшая и воспитанная в неге и роскоши, не утратившая тонкий, чувственный внутренний мир, Виврьера смотрела на мир материальный, широко распахнутыми глазами, как стрекоза на необычайно красивый цветок, выросший по взмаху волшебной палочки. Привязанность к любящему и заботливому брату, диктовалась не количеством ярких нарядов, вкусом изысканной пищи и блеском драгоценных камней. Неиссякаемая, щедро льющаяся золотой струёй, добродетель его души, тронутая болезненным налётом прошлого, рождала в ней необыкновенно сильную сестринскую любовь, доходящую до обожания. Не проходило ни единого дня, чтобы её ангельские губки не касались его мужественной, с тонкими морщинками, щеки. Любя сестру, строгий и требовательный Лорок, становился мягким и уступчивым, при виде её прелестного личика и ясного взгляда, словно его сердце, не давшее любви в прошлом, дарило её вдвойне, сейчас, становясь слабым и податливым. Вивьера, чувствовала его чрезмерную любовь и, в меру, пользовалась этим, отдавая взамен почитание и сестринскую верность.

Красивая, изящная и легконогая, как лань, она не испытывала недостатка в воздыхателях, одним из которых был молодой регут Альгудер, носивший красивое лицо, лёгкий весёлый нрав и белый мундир с серебряными нашивками, элегантно сидящий на его статной высокой фигуре. Упорные слухи о легкомысленности и особенному влечению к женскому полу, не огорчали её и она, видевшая в нём не мужчину своих воздыханий, а объект весёлого времяпрепровождения и друга, была с ним смела и целомудренно откровенна. Его настойчивость, вызывающая в ней веселье, казалась детской игрой и она, дразнила его, совсем не осознавая последствий игры с мужчиной несколько старше и опытней её. Иногда, ей казалось, что Альгудер страдает, и она жалела его, настраивая себя на хоть какое-то маленькое чувство, превышающее её истинное отношение, но в её мире жило другое чувство и оно уже коснулось её души.

Всё изменилось в ту неожиданную встречу, когда в её « стрекозиную» жизнь ворвался взгляд лунной ночи и голос отдалённого громового эха. Она, вмиг растерянная и безвольная, смотрела в его глаза, понимая, что вся прошлая жизнь – жизнь до этого момента, беззаботная и весёлая, подобная кружению бабочки, закончилась, призывая к течению новую, в которой появился он – человек без имени и эта тайна… манила. Мужчина, всколыхнувший её сердце в анфиладах Хризолитового дворца, являлся служителем Сиятельного двора, но брат, знающий всех своих подчинённых, никогда не говорил о нём, да и вообще не любил говорить о работе и поэтому Вивьеру мучили, приходящие на ум, догадки. Ей нестерпимо хотелось увидеть безымянного красивого герта, но природная застенчивость и строгое воспитание, не позволяли ей расспрашивать о нём брата. Она могла лишь мечтать и представлять себя рядом с элегантным и таким обаятельным мужчиной. Порой, её фантазии становились такими недопустимыми, что собственные мысли приводили в смятение, а юное личико покрывалось стыдливым румянцем. Он жил в её мечтах, и она была безмерно счастлива, отдаваясь новому удивительному чувству, поселившемуся в её впечатлительном сердце.

Сегодня, в опаловое утро, приплыл Алый Туман, и его пришествие совпало с прилётом корабля с планеты Стонущих Болот. Влажный, густой, с тонкими прожилками перламутрового блеска, он медленно опускался, наполняя Чашу. Смешиваясь с её серебряным блеском и становясь мерцающим, но по-прежнему влажным, он оседал на губы и вкус – томящий и сладко-удушливый, как поцелуй Ассии, кружил голову. Альхоры не живут в Алых Туманах, но Равивэл искал её, упорно и отчаянно, мучая глаза серебристо-кровавым мерцанием. Он покинул Чашу, когда последний всплеск пришельца исчез в идеально круглое отверстие, так и не явив его измученному взору жительницу планеты Соурс.

Равивэл всегда ходил пешком, если длина, намеченного пути, не превышала объём его физических сил. Не то, чтобы он отрицал атмомобили, носящиеся бесшумно и бездымно, как стрекозы, в воздухе и другие летательные аппараты, но пешие прогулки наполняли приятным ощущением живого прикосновения к действительности, её текущим событиям, маленькими прекрасными мгновениями, которые утекут во времени, едва отведёшь от них взгляд. Сверху всё кажется мелким и не таким волнительным. Высота крадёт, уплывающие от пытливого взгляда, детали, оставляя их незамеченными, а они, порой, и есть те самые прекрасные и чудные мгновения жизни, и он наслаждался ими, шагая по тенистым улицам к величественному центру, уже жужжащего, как улей, дрома, думая о том, как преобразился Аркадим, который он видел ребёнком. Метеоритная Пыль, превратившая его в груду развалин и безжизненную пустыню, подтолкнула храм Науки к осуществлению, давно припрятанной в его тайниках, частью уже воплощённой на другой планете, идеи о возрождении флоры.

Генная инженерия, каплей скинутая « Вниз», стояла на пороге Бессмертия, и вырастить деревья, кусты, траву, было делом несложным и благородным. Взять на себя роль Создателей живых организмов, накладывало только весомую ответственность и никакого риска быть осуждёнными в плагиате Сотворения. Миф, о котором знали все и мало кто задумывался об этом, ибо давно минувшие тысячелетия утекли во Времени, а новое время, дало иное понимание о сотворении мира, считался небылицей из летописей Вселенной. Архив Жизни, хранящий тайны мироздания, содержал всё необходимое для возрождения, насильственно отнятой, флоры. И новое чудо пришло в Аркадим:

Живой зелёный нерв природы, оставивший свой первозданный вид, но усовершенствованный наукой, отчего являл ещё большую красоту, бился, окружая стеклянно-металлическую холодную громаду центральной части дрома. Блестевшие в солнечных лучах многоуровневые перроны, окружали дома, громоздясь над их крышами и открываясь, каждый раз, когда атмомобили, субмарины, колесницы и многие другие виды летающего транспорта, приближались к ним. Никто не считал, чего было больше домов или многоуровневых парковочных площадок с лифтами, но понятие «город» устарело, получив своё новое название – дром. Но, никакие высокие строения не могли заслонить собой величественные сооружения Аркадима – башню Созерцания, башню Эфира и башню Багрового Кристалла – самые важные элементы большой системы мерцающей планеты и им, слышащим, видящим, туманящим и вмешивающимся, не было равных громад в обозреваемой части Вселенной. Тенистые улочки с купальнями, яркая россыпь цветения, украсили одноэтажную длину анфилад, призванных служить и дарить удовольствие знатным гражданам Аркадима и плебам, обжившим небольшой район дрома, тоже озеленённый, но менее роскошный, вблизи многочисленных арочных входов, ведущих под благодатные земли Аркадима – бесчисленные подземные лабиринты. Отраслевое подворье, спрятанное глубоко под землёй, где трудились неутомимые лурды, управляемые с пирамиды Эфира и наблюдаемые с башни Созерцания, покровительствовали размеренной, бесхлопотной жизни высокопоставленных персон и служителей ремёсел. Холмы и леса Аркадима не знали троп животных. По их траве, серебрящейся под лучами бледного солнца, бродили лишь изящные и благородные единороги. В ветвях деревьев пели соловьи, и красочные рыбы плавали в рукотворных водоёмах, ныряя в тени распахнутых радужных хвостов павлинов, грациозно гуляющих по берегам. Знать дрома охотилась на чужих холмах и равнинах, покрывая мехами каменные полы, любовные ложа, властолюбивые кресла и гордые титулованные плечи.

Прочность, польза, красота и величие – четыре составляющих начала, вписанных золотом в архитектуру дрома, являлись гордостью избалованного роскошью народа и соблазнительной приманкой для враждебно настроенных обитаемых планет. Плебы, взявшие на свои не титулованные плечи, единственную заботу своей безбедной жизни – рациональное умножение лурдов и их техническое обслуживание, сыпали восторженные восхваления дожу и его трибунам, навлекая чёрную тень, нависшую с башни Созерцания.

Да не возвысится дож, выше, уже Возвышенных антов.

Герт Равивэл шёл к площади Раздумий – единственному месту, где Тишина и Уединение, слившись воедино, текли вне времени, где прошлое жило вместе с будущим, и там было то, чего не было в Аркадиме.

Одно видение и он… замер, удерживая сердечные импульсы внутри себя, не давая им вырваться ни волнением, ни смущением, ни восторгом. Он видел её профиль – гордый, утончённый, освещённый лучами бледно-розового солнца, а затем, глаза – грустные и глубокие, как далёкая туманность в ночном небе. Он подходил тихо, боясь вспугнуть реальное воплощение самой Геры, и тщетно гасил гулкое биение сердца, опасаясь рассеять её затаённую печаль. Светлая печаль делала её, ещё удивительнее и прекрасней, похожей на Осень, тихо плывущую в кусочке чужого мира, вырванного из Вселенной и никогда не приходящую на улицы Аркадима. Она медленно повела головой, и удивлённый вдох… замер на её полуоткрытых губах. Склонив голову, Равивэл выказал своё восхищение:

– Да уподобиться Луна, красоте твоей, несравненная Вивьера.

Не отвечая, она выдохнула и тихо поднялась с грубых камней скамьи.

– Невозможно объяснить, что я чувствую сейчас, – снова заговорил Равивэл, глотая волнение. – Я растерян, как юнец. Первое, что приходит на ум: я должен представиться. Ты позволишь, Вивьера? – договорил он и облегчённо выдохнул.

– Да, – тихо выдохнула она и опустила глаза. Лёгкие тени ресниц коснулись её лица и румянец окрасил беломраморные щёки.

– Равивэл,– назвался он и коснулся её руки губами.

– А я гадала, перебирая сотни имён, – заторопилась она, ещё больше смущаясь.

– Ты думала обо мне? Удивился и одновременно обрадовался Равивэл.

Она молчала, а её хрупкие пальчики в его сильной руке подрагивали. Внезапно обнаружив свои пальцы в его руке, она вдохнула и вдох, снова… замер на её губах. Отведя свою руку, она плавно опустилась на скамью. Он, всё ещё ждущий ответа, опустился рядом, не сводя восхищённых глаз с её прелестного лица.

Достопочтимые граждане, парами и в одиночку, прохаживались по тенистым аллеям, вокруг живописного фонтана с крылатыми ангелами, застывшими в мраморе и вдыхали осенний воздух, напоенный ароматами прелых листьев и горьковатым запахом дыма. И никто из них, нисколько не жалел, что прогуливаются в четырёхмерной голограмме, и она исчезнет, как только последний аркадимьянец сойдёт с плотно прилегающих камней нереальной площади. Осень – время яркого увядания природы, светлой тоски и вдохновения, уйдёт, унеся с собой шорох листьев, золотой дым крон, голубое дыхание небес. Прошлое уйдёт, а остальное… останется. Всё, кроме этой прелестной девушки, ибо она проронила:

– Мне, пора, – и встала со скамьи. Он поднялся вместе с ней, и её лицо оказалось близко, так близко, что он ловил её дыхание.

– Как? Так скоро? Нет, это невозможно. Я ждал встречи, – быстро говорил он, удерживая её за руку. Сглотнув волнение он, наконец, произнёс. – Я думал о тебе, Вивьера.

Её лицо сделалось холодным, тоненькая синяя жилка задрожала на её высокой шее и она проговорила, чуть дрогнувшим голосом:

– Мне, пора. Я тоже, думала о тебе.

Семейные пары двигались медленно, плавно, словно парили над землёй и мир опустел, оглох, отдалился, унося с собой звуки, ароматы, краски, оставив их одних на каменной площади…, на безлюдной планете. Их, чьи сердца томило желание слиться воедино, в одно большое сердце. И стучать, стучать, стучать. Биться, захлёбываясь в собственном биении. Стучать, вопреки всем и всему, даже Алой Нити, обманувшей или поспешившей начертать то, что становилось…прошлым.

И лёгкое… недоверие просочилось за атмосферу Аркадима.

– Вивьера, я буду ждать тебя здесь, через три луны, – торопливо говорил Равивэл, удерживая её руку.

Ничего не ответив, она вырвала дрогнувшие пальцы и быстро зашагала прочь, оставив его стоять на каменных плитах оглохшей и ослепшей площади, ибо он видел лишь её, ускользающую в полной тишине и возможно…безвозвратно.

 Глава пятая.

– Вставай, сиятельная особа. Створы не любят, когда опаздывают, а верб Лорок, тем более, – будила Ассия обожаемого мужа.

– Постель так мягка и тепла, а в Нижней Трибуне – холодные стены. Не хочу идти, – откликался Равивэл, глубже натягивая синее хлопковое одеяло, прошитое золотым шёлком.

– В палатах, всегда – ветер. Вставай, герт. Солнце лижет двери, – уговаривала Ассия, поднимая мужа. – Не каждому выпадает честь получить золотой эполет, серебряных многое количество. Регут Альгудер готов жениться на Вивьере, хоть сию минуту, лишь бы пролезть выше, – говорила Ассия и стаскивала с Равивэла одеяло.

– Хватит, – пробасил он, сполз с ложа и отправился в портик. Неприятное чувство кольнуло в сердце, вызвав прилив лёгкого гнева, но тут же ушло, как только он окунулся в прохладную бирюзовую воду, ещё не прогретую едва проснувшимся солнцем.

– Я не вмешиваюсь в твои дела, но зачем тебе, идти в нижнюю Трибуну регутов? – спрашивала Ассия, следуя за ним вдоль ограждения купальни.

– Упомянутый тобой, юнец Альгудер, заставляет меня. Дисциплинарный суд. Я всегда был противником наказаний и вот, я – судья в Нижней палате. Хорошо, что всего на один день, – говорил Равивэл, раздвигая сильными руками воду.

– Что же, опять, натворил регут? Неужели тот скандал с Тифией? Равивэл молчал. – Что ж, молчание, тоже ответ. Ассия прикусила нижнюю губу. – Если так, то Тифия быстро научит его держать язык за зубами.

Не отвечая жене, Равивэл быстро вышел из бассейна, и она подала ему шёлковый халат орехового цвета. Набрасывая его на сильные плечи, он улыбнулся и так же спешно зашагал в дом. Ассия, метнувшись следом, удержала его и поцеловала в губы. Едва коснувшись её губ, Равивэл почувствовал сильное желание и, с трудом сдерживая себя, заспешил вглубь западного коридора, где его ожидал новый белый мундир с золотым эполетом. Думая о том, какой притягательной силой обладает его жена и, сердясь на своё бессилие перед её чарами, он погасил сразу все лучи, держащие мундир, так как мысль кодового слова была послана с гневом. Мундир, висящий в защитных лучах, свалился на его голову, заставляя хозяина выругаться крепким словом, не принятым здесь, но услышанным им от друга верба Лорока.

Весёлого, посылающего ко всем чертям придворный этикет, бывшего герта Сиятельного двора Фёрста, ныне спокойно отдыхающего в озёрном краю, Равивэл знал не очень хорошо, но относился к нему с почтением, ценя его удивительное чувство юмора и простоту в общении. Равивэл улыбнулся, вспомнив его изречение: Я шут сам при себе, поэтому судьба осторожничает со мной, боясь моих насмешек, дабы не выглядеть при дворе в неподобающем свете.

Оглядев себя в зеркале, Равивэл вышел из Рубиновой комнаты и быстро направился к выходу. У входной широкой двери с витражными стёклами, его ожидал, намереваясь напутствовать, лурд.

– Доброе утро, лурд. Как металлическое здоровье? Ты скрипел, когда подавал завтрак, – опередил его Равивэл.

– Ржавею, герт Равивэл, – ответил тот, разводя членистые руки.

– Что я слышу? Где только набрался. Смотри, отдам в переплавку, – пристыдил его хозяин и улыбнулся.

– Вредное слово, герт Равивэл?

– Вредное слово, очень вредное, лурд. Иди, позаботься о хозяйке.

Утро встретило лёгким ветерком, и это был хороший знак. В ветреное время в Чашу приплывают сразу несколько Туманов, и шанс увидеть Альхору возрастает, но везение опаздывает, не торопится, как и Изумрудная Водоросль. Туманы пришли пустыми.

Ничто не происходило в Аркадиме просто так. Его мерцающий воздух, словно придворный Оракул, чувствовал приближение грядущих событий, собираясь в густое облако над башней Созерцания. Даже, ничем не примечательный уход герта Равивэла из собственного дома, явился толчком к развитию последующих событий. Оставшаяся одна, в просторных, следующих одна за другой, величественных залах, Ассия получила сообщение, явившееся жёлто-зелёным сгустком энергии. Прочитав, она быстро удалилась в гардеробную комнату, занимающую просторное помещение, смежное со спальней, западные окна которой ловили лучи заходящего солнца, а сейчас приютили лёгкую тень деревьев, густо растущих за ними. Рассматривая и подбирая наряды, она шла вдоль стен, снимала приглянувшееся платье, и примеряла, стоя у пальметты. Кроме овальных зеркал, в форме веера и туалетного столика с множеством ящичков, в комнате не было ничего. Наряды, наряды, наряды, висящие в лучах и радующие качеством тканей, цветами и их оттенками.

В алом, с золотым орнаментом иероглифов, платье, она любовалась своим отражением в зеркальном полукруге, висящем над столиком из слоновой кости, расправляя золотые кисти коротких рукавов, свободно распустившихся на гладких полукруглых плечах. Прямые чёрные волосы, льющиеся по прямому тонкому позвоночнику до тонкой талии, не понравились ей, и она недовольно откинула одну, более короткую прядь, выбившуюся на грудь, за голову. Окликнув лурда, стоящего у двери, она плавно опустилась на упругий стул с высокой спинкой и грациозным манящим движением узкой ладони, призвала его к действию. Знающий своё дело, лурд, быстро задвигал членистыми пальцами, перебирая густую смоль её волос. Его, отливающие серебром, руки двигались так быстро, что за ними невозможно было уследить. Спустя некоторое время, из зазеркалья на Ассию смотрела молодая женщина, с волосами, уложенными в идеально ровную сферу. Придирчиво осмотрев причёску и найдя неточность, Ассия, тонким длинным пальцем, с алым овальным пятном аккуратного ногтя, указала на чуть торчащий из гладкой сферы, локон. Осмотрев, ещё раз, причёску хозяйки, лурд, небрежным, но лёгким движением, вытянул, выбивающийся локон и опустил вниз. Упавшая чуть ниже плеча, чёрная лента волос, покачивалась, отливая чёрным алмазом. Небрежный штрих лурда понравился Ассии, и она, наградив его довольной улыбкой, ленивым жестом полусогнутых пальцев, скучно уплывших вверх, попросила уйти. Понимая, что хозяйка довольна его работой, лурд выкатился в арочный проём двери, колыхнув персиковую занавесь. Поднимая красивое тело во весь рост, она медленно вставала, оглядывая себя в зеркале и, вытянув алые губы в улыбку, открыла, потянув за маленькую ручку, принявшую вид лежащего лемура, с опущенным вниз, дугообразным, хвостом, ящичек. Достав золотую стемму, Ассия продела её обруч между основанием головы и вздымающимся шаром, и рубиновые камни блеснули в коронном венце, бросая розовые оттенки в черноту её волос.

Она уходила, плавно покачивая широкими бёдрами в пустынную духоту созревшего дня, пока маленькая алая фигурка не растаяла в зелени цветущих садов. И никто, кроме её и человека, приславшего зеленоватый сгусток сообщения, не знал, какую тайну вдохнул душный воздух Аркадима.

У лукавого смутьяна Альгудера не было тайн, поскольку он выбалтывал их все, не смотря на то, что последствия его говорливости, порой, были не очень хороши для него, но ему везло. Мужчины упивались его пикантными рассказами, а женщины обожали, ценя его красоту, смелость и умение быть обворожительным.

Казалось, не было силы, способной лишить Альгудера нежных женских пальчиков, избалованных его поцелуями, стройных ножек, не ускальзывающих от его взгляда, манящих губ, шепчущих его имя и завоеванных сердец, желающих его ласк.

Но такая сила, была – юная дева, с редким и красивым именем – Вивьера.

Альгудер, окрылённый надеждой и сжигаемый нетерпением увидеть её прекрасное лицо, коснуться нежной руки, вдохнуть пряный запах её огненных волос и, что было его страстным желанием, вымолить, хотя бы робкий, девственный поцелуй, её трепетных губ, летел к ней. Дисциплинарный суд, не возымевший положительного результата, был забыт и он, опять, придя к закрытой двери Двора, ибо опоздал, мчался к Вивьере, пользуясь кратковременным отсутствием брата.

Она сидела в глубине сада, облокотившись заострёнными, и оттого, казавшимися ещё хрупче, локотками о низкую узорчатую спинку скамьи. В платье, цвета молодой листвы, со струящими широкими складками от лифа и украшенного сапфировым букетом у плеча, она была похожа на юное цветущее деревце, нежно ласкаемое лёгким ветром. Большая часть огненных волос, искусно уложенная на затылке виноградной гроздью и декорированная зелёными лентами, прибавляла возраста, на несколько лун, к её своим, восемнадцати, а пружинистый локон, спадающий ниже правого плеча, придавал лёгкое кокетство. И то и другое вместе, выказывали её молодой женщиной, манящей в головокружительное чувство.

– Да продлится твоя цветущая красота, божественная Вивьера, – голосом восторженного воздыхателя, проговорил Альгудер, останавливаясь перед ней.

Улыбка, осветившая её лицо и ямочки, расцветшие на её щеках, явились большим подарком, чем её приветствие. Смотря на сияющего поклонника, Виврьера смахнула улыбку, сузила глаза и, надев маску поучающей дамы, пожурила:

– Прогуливаешь, регут Альгудер, как неуспевающий ученик – и, сбросив маску, рассмеялась, договаривая весело, с лёгкой иронией. – Не быть тебе, повеса, гертом. Ой, не быть.

– Обворожительная Виврьера, я готов забыть о любом возвышении и, став твоим рабом, целовать твои прелестные ножки, только скажи. Только одно слово я у твоих ног, – проговорил вдохновенно Альгудер, становясь перед ней на колени.

– Мои ножки целует утренний прилив Тумана, а губы – солнечный ветер. Тебе ничего не осталось, молодой повеса, – изложила она, принимая его страстное высказывание, за озорство.

– Я бы нашёл много прелестных мест для поцелуев, если бы твоё сердце не было холодным, как утренняя звезда, – выдал Альгудер, подыгрывая её настроению.

– Довольно, Альгудер, твоих губ не хватит на всех дев Аркадима, – протянула она, затаив в голосе печаль и тут же, прыская смехом, добавила, – а вот кулаков, опороченных мужей, будет достаточно.

– Милая моя хохотунья, как же ты прекрасна, даже в своём упрёке. Как же я могу не любить тебя, скажи.

Её настроение менялось, как погода в летний день. Только что весёлые глаза, вмиг окутала печаль, словно их свет закрыло дымчатое облачко, приплывшее издалека. Она тихо встала и пошла по тропе, остановилась и, стоя вполоборота, тихо выдохнула:

– Мне кажется, любовь не так весела, как мы думаем.

Говорила не юная весёлая красавица, а задумчивая женщина, пережившая драму и это изменение и её слова, насторожили Альгудера, смешивая в его душе недоумение и лёгкое подозрение. Устремившись за ней и ощущая сильное сердечное волнение, он спросил:

– Отчего такая грусть? Ты изменилась. Где, прежняя весёлая и беззаботная, нимфа?

– Добрый, хороший мой Альгудер, друг мой, скажи, было ли в твоём сердце чувство, подобное всполоху предгрозового неба, билось ли оно, задыхаясь от собственного биения?

– Моя богиня влюблена? – предположил он, не желая принимать её откровения.

– Влюблена, влюблена, влюблена, – повторяла она, кружась. И, рванувшись к нему, горячо зашептала, обхватив его плечи. – Ты не понимаешь. Радуйся со мной, радуйся. Я подобна птице, я лечу. Что же молчишь?

Сомнение его серых глаз погасло, сменяясь печальными сумерками. Он смотрел в неподдельный радостный свет в её глазах и молчал, комкая в душе непонятное чувство. Незнакомое раньше, впервые родившееся и так больно сжимающее сердце, оно леденило кожу, отчего на его, впитавших лёгкий загар, щеках, выступили два бледных облачка. Напрягая, ставшие жесткими и непослушными, губы, он выдавил:

– Не знаю, кто завладел твоим сердцем, но обещаю: я не отдам тебя никому.

Нежно убрав её руки со своих плеч, он быстро зашагал прочь, меряя уверенными шагами зелёную мякоть тенистого сада.

– Альгудер, – донеслось до него, и он прибавил и ужесточил шаг.

Она присела на скамью, не спеша расправила складки на платье и подняла голову. Светлая, круглая, прозрачная, как хрустальная бусина, слезинка медленно скатилась по её щеке, оставляя тонкую, еле видимую ниточку, её первой, повзрослевшей печали.

– Прости, – прошептали губы. И шёпот, подхваченный ветром, затерялся в шуме хризолитовой листвы.

И она не узнала и не услышала, как его шёпот, подхваченный ветром, улетел в листву и её шелестом прозвучал:

– Люблю.

Альгудер ушёл, и нечаянная печаль сменилась внезапным весельем. Вивьера, подобно лёгкому ветру, кружилась по саду, думая о человеке, поселившемся в её голове и готовом перебраться в смущённое сердце. Она думала о Равивэле, и сердце восхищённо замирало и тогда, она останавливалась, вглядываясь в высокое небо, словно её счастье должно было свалиться именно оттуда и ниоткуда больше. Полуденное небо было чистым, лишь две белые точки кружили в нём и они приближались, становясь диковинными нежными птицами, которых принёс утренний туманный пришелец и она подумала: « Это, хороший знак».

Служащим Двора, особенно высоких степеней, было позволено посещать все объекты, сосредоточенные в центре дрома. Герт Равивэл, пользуясь должностным правом, наносил деловые визиты, всем башням по очереди. Туман, не явивший ему то, что он искал, сейчас собирался в небе, которое уже было заполнено транспортом всех видов, форм и объёмов. Внезапно, оно расчистилось, и в его пространстве появилась пирамида. Огромная, монолитная, она медленно плыла, покачиваясь, и никто не смел, преградить ей путь, ибо слова, исходящие от башни Эфира, должны услышать все. Информационные лурды появились сразу в нескольких частях дрома и люди, идущие по улицам, остановились, обратив свои взоры в небо. Пирамиды выплывали каждый раз, когда возникала необходимость оповещения или предупреждения граждан. Вот и сейчас, экраны пирамид зажглись и миловидная девушка сообщила: Внимание. Диоксидные Туманы. Опасность. Активируйте ковы. Внимание. На улицах дрома птицы. Для волнения нет причин, они безопасны.

Сообщение звучало ровно столько, сколько пирамида двигалась над улицами и уплыла, освободив небесное пространство для ждущих сигнала водителей, и он прорезал небо яркой зелёной вспышкой.

Равивэл стоял перед самым высоким зданием Аркадима – башней Созерцания, собравшей в своих бесчисленных и таинственных залах лучшие умы мерцающей планеты и не только, но это было известно лишь ему, а может, не только ему – Верховному анту башни Главуру. В её самой высокой точке, смотря в бескрайнюю даль Вселенной, созерцало Око Доджа – основателя Галактики и первого Верховного анта, почившего столетие назад. Над спицей, продолжающей её высоту, сновали сферы, казавшиеся с земли, крохотными точками, мерцающими искорками, плохо различимыми в сверкающем воздухе. Блестящие шарики, то садились на остроконечный шпиль, то слетали с него, соблюдая неукоснительную очерёдность, как муравьи, спешащие в муравейник. Высокая лестница поплыла вверх и, не останавливаясь, внесла герта Равивэла в круглый, огромного радиуса, проём, разомкнув перед ним две полуокружности дверей, разъехавшиеся быстро и бесшумно. Просторный, совершенно пустой, Хрустальный зал, с множеством, таких же круглых, как входной шлюз, дверей и лифтов, встретил звенящей тишиной, прежде чем неприятный скрипучий звук, коснулся его слуха. Лурд, появившись из поднятой двери лифта, докатился до герта и чинным голосом проговорил:

– Добро пожаловать, герт Равивэл. Да продлятся твои солнечные дни. Следуй за мной.

– Да продлятся, – принял Равивэл, всё ещё оглядывая зал.

Челночный лифт, ощупал Равивэла лучами и, не найдя ничего не дозволенного, поднял его и металлического швейцара на девятый уровень башни, таившей в себе всю управленческую деятельность её служителей – антов. Подобранные по стандарту особослужения, они, похожие, как братья, были высоки ростом, худощавы, отчего увеличивали свой рост, беловолосы и голубоглазы. Длинные волосы и длинные белые одежды, делали их похожими на разновозрастных ангелов, не имеющих крыльев и ангельских лиц. Мужественную красоту бледных, чуть вытянутых овалов лиц и их волевую степень, принижали взгляды широко распахнутых красивых синих глаз. Кончики их прямых носов чуть заметно подрагивали, словно принюхивались к чуждому запаху, проникшему за их стены. Они никогда не покидали своего таинственного заведения, служившего им и домом и местом научных изысканий и любовным ложем, охранявшим тайны, прекрасных и страстных аркадимьянок. Чрезмерная таинственность их деятельности, рождала массу слухов, доходящих до фантастических легенд, но никто, кроме них, не знал, что таила башня Созерцания, и видело Око Доджа. И ни один слух не прижился в мерцающем воздухе материального равенства и прекрасных женщин, словно посланных самой Афродитой. И Аркадим никогда не слышал их шагов на своих улицах, а может, скрывал.

Он жил тихо и расчётливо, радушно встречая своих жителей широкими улицами, тенистыми парками, цветущими садами и прохладой синих водоёмов. Душевные порывы и открытия его граждан, имели весомую ценность, принижая материальные блага, а их пребывание в роскоши диктовалось простым человеческим эгоизмом. Он, появившийся вместе с первыми людьми, перешагивающий эпохи и душивший любую притязательность к себе, комфортно проживал, пуская глубокие корни в самые отдалённые, ещё не узнанные уголки Вселенной. Не минул он и Аркадима. Быстрое развитие Аркадима, двигало его вперёд, а устаревшие изобретения, отданные, как надоевшие « Вниз», доставались другим, менее развитым планетам. Однако, все лучшие прекрасные достояния миров, уже, потерянные для них, было взяты и возвращены в Аркадим, став неотъемлемыми элементами жизни аркадимьянцев. Их верховный ант Главур, был для всех остальных антов и отцом и учителем, передавая им, не только знания, но и, переходящую грань человеческих способностей, тягу к открытиям, ибо топтаться на месте, как считал он – вернуться к невежеству грубо обтесанных каменных наконечников. Его сознание работало на внутренней энергии, отрицающей границы, пределы, уровни. Он жил разумом Вселенной, во времени, и вне времени: слыша, умея и ища…

Он появился, как белое привидение и приветствовал герта Равивэла, подойдя и приложив ладонь к плечу:

– Да не оскудеет мир мыслей твоих, благородный герт Равивэл, – холодно произнёс он, растянув тонкие губы в улыбку.

– Да не оскудеет, – ответил Равивэл и приветствовал Верховного анта. – Да сотворит великую мысль разум твой, достопочтимый ант Главур.

– Да сотворит, – отозвался он, чуть склонив белую голову.

Равивэл впервые видел Верховного анта, и он произвёл не очень приятное впечатление. Холодные, кажущиеся не живыми глаза, таили превосходство и недоверие, говоря о скрытом сложном характере человека, никого не впускающим за свою внешнюю оболочку и хранящим все свои лучшие качества внутри, которые невозможно разглядеть при первом знакомстве.

– Верб Лорок не упускает возможности совать свой нос в мои дела. Я уважаю его, но что он смыслит в науке? Как и вы – посланец Двора, раздираемого властью, – улыбаясь, сказал ант Главур и жестом пригласил следовать Равивэла за собой.

– Я прислан не вербом Сиятельного двора. Вам известно, достопочтимый ант Главур, что инспекция нацелена не на раскрытие ваших тайн, а на результаты ваших исследований, что должных идти на благо Аркадима.

– Вы здесь, впервые и я покажу вам всё, герт Равивэл. Как вам новая должность? Не скучна?

– Я ещё не осознал все возможности, ант Главур и полагаю, вы поможете мне в этом, – ответил герт, сузив тёмные глаза, ставшие похожими на влажные сливовые косточки.

Первый зал, куда Равивэла сопроводил Главур – огромный и светлый, впечатляющий своей высотой, размерами и количеством экспонатов, доставляемых сюда кораблями-ловцами и Всадниками, представленных музеем Вселенной, открылся по велению Верховного анта, приложившего свой, покрытый неповторимой сетчаткой, палец к светящемуся голубому пятну на массивной двери. Двери распахнулись, и Равивэлом овладел восторг. Множество потоков световых лучей, висящих в высоком пространстве музейной залы, держали в своих цепких объятьях, многочисленные диковины безграничной и обитаемой Вселенной. Сосуды разных форм, высоты и объёма, хранили в себе атмосферу и форму её жизни, чужих, но таких близких, благодаря башне Созерцания, галактик. Прохаживаясь среди множества экспонатов, Равивэл, удивлялся и восхищался несметному и столь удивительному богатству Вселенной, хранившей в себе необыкновенные, неповторимые формы жизни, их многое количество, включая его самого – Человека, одой из её форм, наделённого холодным умом и горячим сердцем.

И не факт, что в её таинственной сумрачной тишине, нет жизни, более разумной и более чувственной.

Удивлённый и рассеянный взор Равивэла привлёк цветок, качающийся в алом Тумане и стыдливо меняющий свой цвет, от бледно-розовой мальвы до огненного тюльпана, радуя всеми промежуточными оттенками – радужным сиянием далёкого мира.

– Дитя алого Тумана – вечно живущий и вечно цветущий цветок. Я искал в нём исток бессмертия, но он меняет не только цвет и форму, но и свою структуру, и каждый раз по-новому, не давая возможности расшифровать её. Взяв во внимание, его постоянную изменчивость, так похожую на женское легкомыслие, мы дали ему женское имя – Нумера – говорил он, выказывая в голосе сожаление ушедшей мечты.

– Разве, бессмертие не в мысли? – спросил Равивэл, выслушав трогательную историю учёного. – Мысль не знает ни границ, ни пределов и летит из прошлого в настоящее, затем, в будущее и далее, за границы Времени.

– Величайшая забота человечества – страх смерти. Преодолев его, мы сможем достичь гармонии с мыслью, временем и Вселенной, – ответил Главур и, указывая рукой на другой сосуд, продолжил. – Ещё одна возможность продолжить исследования – Агатовый заяц, лунный житель, случайно угодивший в сеть проезжего пиккора.

– Да будет неиссякаемым твой разум, ант Главур, – напутствовал Равивэл.

– Следующие три зала – музейные, если позволишь, перейдём в зал моделирования Вселенной, надеюсь, это достойно твоего внимания. Верб Лорок, посетивший наше заведение, был весьма взволнован. Кстати, как его драгоценное здоровье? Его металлическая гордость не доставляет ему проблем? – говорил Главур, пока лифт тянул тронутое самолюбие герта и лёгкую недоброжелательность анта.

Зеленоватая мгла электромагнитного поля, заполнившая объёмное пространство сферической залы, перечерченное ровными голубыми линиями, затаила мир великой мысли человека, именующая себя верховным созерцательным антом, служителем Вселенского Ока. Не менее гениальная, чем его голова, рука Главура коснулась тонких голубых линий, и они раздвинулись, расширились, и поплыли, свёртываясь в дымчатые сферы, словно ожидали могущественного касания руки человека, создавшего их и управляющего ими. В центре зальной вселенной плавно кружилась планета, внутри которой сидел человек, перебирая пальцами чёрно- белые клавиши консоли и « музыка», завоёванного времени, текла неспешным ходом планет, вращающихся не только вокруг собственных осей, но и вокруг Аркадима. И тот, кто сидел внутри, был её жителем.

Равивэл, оглядывая кусочки чужих неведомых, но уже подчинённых и управляемых миров, искал Изумрудную Водоросль, умеющую вернуть к истокам жизни, но её не было, здесь. Глаза, уставшие от света, мерцания и блеска, влажнели, теряя чёткие изображения, но мысль, работающая осознанно, улавливала их, стараясь не пропустить ни одной мельчайшей детали. Алый Туман расплылся перед глазами, обнажая очертания Красной планеты, усеянной огненными пятнами. Теперь, он знал и уже видел, что бесформенные пятна – цветы, меняющие окраску, внутреннюю структуру, обличие и не пускающие в свою тайну Бессмертия.

Алая дымка задрожала, собралась в густое облако и потекла вниз, вырисовывая размытые очертания…человеческой фигуры. Смахнув наваждение, явившееся, как он думал, усталостью и резью глаз, Равивэл отвлёкся не громким голосом анта. Обращаясь к кому-то, возможно к тому, кто сидел за пультом, он говорил нетерпеливо и раздражённо, теребя бледными пальцами овальную эмблему, висящую на золотой цепи, изображающую знак бесконечности, с зорким янтарным глазом в одной её половине:

– Ты, опять витаешь в облаках, ант Глум и создаёшь помехи своим воспалённым мозгом. Я умерю твой романтический дух, невежда.

Принеся извинения герту Равивэлу – и гражданину, и трибуну за свою несдержанность и резкий тон, Главур, придерживая за локоть, подтолкнул его вглубь зала, и, меряя мраморный пол частыми шагами, указывал рукой на маленькую планету, кружащую, по приближённым масштабам, вблизи Аркадима.

– Урия – планета Урановых Туманов, – начал он, – как ни странно, обитаемая. Её форма жизни – метановая Водоросль, обладает уникальной способностью вступать в реакцию с металлами и газами планеты, предоставляя нам, неиссякаемый энергетический ресурс воздухоплаванию. Наши корабли мчатся на далёкие расстояния, благодаря лурдам-ловцам. Они доставляют и складируют топливо в едином резервуаре, которое передаётся спутниковыми линиями к кораблям, независимо от их местонахождения. Кислородно-водородная разгонка ракет, давно устарела и сброшена Вниз, малоразвитым планетам. Время течёт, а мы вместе с ним, но как хочется опередить его, – мечтательно закончил он.

Равивэл вспомнил блестящие шары, снующие над башней, и все последующие вопросы утратили и смысл и озвучивание, но он задал другой, не менее важный для него вопрос и он прозвучал:

– Сколько планет созерцает Око Доджа? – спросил он, оглядываясь на, всё ещё кружащую планету, явившую ему мираж в образе очертаний человека, но на её землях, лежащих за сотни световых лун, цвела Нумера.

– Много, герт, много, – протянул Главур, даже голосом смакуя своё величие. – Не считая уже погибших. Кстати, если изволишь посмотреть, герт Равивэл, – заторопился он, двигаясь к следующей планете.

Тёмно-синие круги, расплываясь от центра к краям и, принимая голубые очертания жизненной атмосферной плёнки, окольцовывали бесформенную оранжевую туманность, уходящую в воронку космической пустоты и, делаясь всё светлей и светлей.

– Что это? – спросил Равивэл, чувствуя необъяснимое волнение.

– Исчезнувшая планета, герт Равивэл. Увы, там царит космическая пустота, и только лазуритовые бури будут напоминать о её существовании. Мы называли её – Терра, а те, кто жил там – Земля, – грустно проговорил Главур, смотря в медленно расплывающиеся кольца.

– Загадочная и красивая планета. Что погубило её? – поинтересовался Равивэл, не сводя глаз с лазуритовых колец.

– Невежество и бездействие, – тихо сказал Главур, вглядываясь в слегка побледневшее лицо герта Равивэла.

– Как такое могло произойти?

– Люди не ценят того, что окружает их, считая, что оно бесконечно. Их алчность не знает предела. Преобразование миров надо начинать с людей, живущих на них, но быстрый бег Времени, не позволяет осмыслить этого. Планеты кружат, живут, умирают и рождаются…новые, ибо Вселенная – мать всех планет, живущая руслом Времени, сыплет жизненное семя спор, не разрывая его бесконечности. Когда-то Терра возродиться вновь, возможно в другой области Вселенной, а пока, как это, не мрачно, она являет, лишь лазуритовые кольца, уплывающие в холодный Космос.

– Какая несправедливость, – тихо проговорил Равивэл, вглядываясь в экран.

– Справедливость живёт в наших головах. Открытое пространство миров губительно для неё, – толи пошутил, толи сказал серьёзно Главур и подтолкнул гостя дальше.

Равивэл покинул планетный и музейный зал и оказался в длинном коридоре, что кругом охватывал множество арок, соединённых в галерею. Отсюда просматривались все восемь нижних этажей с лестничными спиралевидными пролётами и самый нижний кристальный зал с круглыми дверями. Главур указал на лифт и Равивэл подчинился его властному взгляду.

 Глава шестая.

Лунный свет пробился в овальные башенные окна, освещая человеческую фигуру, склонившуюся к экрану странного аппарата, похожего на астрономический телескоп, но меньшего размера и другой конфигурации. Его голубые глаза пристально вглядывались в очертания материка, окружённого голубым сиянием. Рядом стоящий человек, очень похожий, на того, сидящего у консоли в зале Вселенной, тихо проговорил, вглядываясь в экран, висящий перед ним в зеленоватых перекрещивающихся лучах:

– Есть движущееся структурное изображение.

– Передай координаты спутнику, – проговорил сидящий человек и встал, уступая место помощнику.

Цепочка цифр и знаков, недавно светящаяся на экране и выглядевшая так:

« 37*4539**с.ш. и 140*2824**в.д.», уплыла в космическое пространство, которое, спустя некоторое время, прорезал тоненький луч, выстреливший с башни Созерцания. Пушка, сделавшая очередной выстрел, замерла, ожидая следующего касания повелительного пальца анта Главура. И, служители Архива, сделали очередную, в своём нескончаемом списке, короткую запись, внесённую в алмазную память диска, для грядущих веков и ещё, не рождённым потомкам беловолосых антов.

Событие, вмешавшееся в ход времени, произошло давно и его огненные шаги уже успели остыть на земле далёкой Галактики, а башня Созерцания, смотря вселенским Оком, уже искала новые территории и формы жизни, желая заменить время пребывания их в материальном мире, на вневременное душевное существование.

Было всё и ушло, а остальное…осталось. И Верховный ант, искушаемый честолюбивыми желаниями, сопровождал герта Равивэла по своим владениям, хранящим многовековой покой.

Уровень, предшествующий шпилю созерцательной башни, встретил полумраком, тянувшихся, спиралью, вверх комнат, уменьшающих свои размеры, по мере приближения к венцу купола. Витиевато изгибающаяся лестница, ведущая к Оку Доджа и, привыкшая к звукам частых шагов, идущих вверх, равнодушно и холодно принимала гулкое звучание посторонних шагов, отдающихся коротким эхом в глубине купола. Зал, вытянутые окна которого, беря начало у черноты мрамора и, плавно переходящие в удлинённые конусы купола, хранил самую сокровенную тайну, не видимую и, тщетно разгадываемую «Внизу», но обретающую смысл здесь, считая участь чужих миров, своим величайшим достижением, подделывающим почерк Времени. Здесь, в сиянии солнца или в лунном свете, вырывались нетерпеливые и властолюбивые желания анта Главура и Око Доджа, опускало царственное веко, ибо незрячее око и жёсткая рука, жили Временем, ещё не текущим по улицам Аркадима.

Пытливость герта Равивэла, представляла квантовую Пушку орудием весьма внушительных размеров, бьющую в космическую темноту мощным потоком квантовых лучей, а встретила маленьким аппаратом, излучающим тонкую струю на орбитальный спутник. Даже старое забытое ружьё, висящее много лун на стене, связано проклятьем: выстрелить хотя бы раз и каким будет выстрел, случайным или целенаправленным, решать не ему – ружью, а его забывчивому хозяину.

Лучевая Пушка башни стреляла не раз и не два раза и повелевалась властной рукой хозяина, и била точно в цель, становясь не участником событий, а невидимым толкачом, приводящим в движение проржавевшие колёса истории. И даже, само Пророчество, не могло точно знать, где и когда прогремит выстрел, ибо вселенская темнота, умела хранить тайны.

– Благодарю тебя, достопочтимый ант Главур, другие дела ждут меня на улицах дрома. Да не иссякнет и возвысится мысль твоя, – говорил герт Равивэл, прощаясь с Верховным антом.

– Да озвучит время желания твои, герт Равивэл. Да продлится несравненная красота Ассии, жены твоей, – желал ант Главур, провожая Равивэла.

Слова Верховного анта, догнавшие слух Равивэла в дверях челночного лифта, опять резанули грубым несдержанным голосом:

– Ант Глум, я запретил тебе садиться за пульт и приближаться к Пушке. Ты разнёс вдребезги пол континента, – и погасли полётом лифта, уносящего герта Равивэла на нижний уровень, откуда открывались двери в лето – тёплое ласковое, порой знойное и удушливое, уверенно ступающее по землям Аркадима и его жители…не знали других времён года. Влажные Туманы, приходящие беспорядочно и минующие Чашу, приносили дожди, когда им вздумается, нарушая устоявшийся порядок дрома, и жители спешно упаковывались в плащи, а лурды, покрытые водонепроницаемым серебром, были не прочь прогуляться под дождём, вдыхая незнакомый запах природного озона. Дождь демонстрировал свою силу и Равивэл, выйдя наружу, нажал перламутровую пуговицу на кителе. Тонкий прозрачный плащ с шарообразным капюшоном, окутал его фигуру с головы до ног. Щемящее чувство чего-то давно утраченного всколыхнуло его грудь, и он тяжело вздохнул, получив немалую порцию не свежего туманного воздуха, а кислорода, вырабатываемого костюмом. Он шёл домой, где его ждала очаровательная жена, но вспомнив, что три луны уже минули, изменил путь и направился к площади Раздумий, в надежде увидеть ту, которая поселилась в его сердце и, похоже, надолго.

Герт Плюм – любящий муж, уважаемый гражданин Аркадима и визор, разнюхивающий его тайны, брёл по мокрой ночной улице, прикрываясь неотъемлемой частью своего мундира – плащом, сливаясь с темнотой каменных стен, с зубчатыми башенками, силуэтами деревьев, бросающих длинные тени от света восходящей луны. Он шёл туда, где солнечный свет так близко касался мглы, что было уже невозможно понять, чего больше Света или Тьмы.

Обособленная часть Аркадима, где нашли пристанище пришлые люди, представлял собой, полуразрушенный и не восстановленный, после метеоритного нашествия, комплекс каменных жилых домов, торговой палаты и череды бань, сохранившихся лучше всех остальных построек. Ротонда, возвышавшаяся над палатой, хотя и была повреждена, но имела вполне подобающий вид, чтобы стать главным зданием в каменной одноэтажной россыпи. Ночами, её арочные окна тускло светились, отражая огонь задымленных каминов и тени человеческих фигур, в пристойных и не пристойных позах. Люди, собирающиеся там и не только там, для своих душевных и плотских увеселений, делили ночь с крепким вином, сладкой женщиной или азартными играми, принимающими непредсказуемые финалы. Тайные развлечения непритязательных жителей, не преследуемые и ненаказуемые, остающиеся их личными тайнами и зовом души, разнообразили размеренную, сытую, и оттого казавшуюся им скучной, жизнь. Не нанося вреда, ни благу жителей, ни благу Республики, Каменная Глушь, вела свою особенную жизнь, удовлетворяя и чистокровную знать и пришлых людей, получающую весомое вознаграждение за маленькие доставленные удовольствия.

Но, были и другие…

Планета Стонущих Болот – цветущая земля предков и убогая пустошь их потомков, не всегда являла собой чёрную истерзанную землю, с серым дымом, дурно пахнущим гнилью, исходящей от грязных болот. Она цвела, зеленела, родила, и народ её благоденствовал, прославляя солнце и луну, что светили всем одинаково заботливо, и дарили зной и прохладу.

Щедрость природы иссякла под гулкими топорами…

Живая вода просочилась в землю…

Народ обнищал и ожесточился… кто нравом, а кто душой.

И не было человека, способного возродить утерянное…

Гонимые несчастьями, люди, искали лучшей доли, и была одна надежда – Аркадим. Стекаясь к Обручу – семьями и в одиночку; утром, днём и ночью, они ждали и ждали… и стали – иззарами, жителями окраин. А те, кто остался, надеясь на возрождение своих земель и их было больше, стали – Всадниками ночи, космическими пиратами.

И появился человек – лучший из Всадников и они скрепили братство огнём и кинжалом, приложив раскаленный металл, поочерёдно обеими сторонами, в кровоточащий квадрат, чуть выше локтя, зная его силу расталкивания. Каменная Глушь, ставшая пристанищем иззаров, влекла сюда и Всадников, ибо лучшего места для удовлетворения своих тайных желаний не было в округе.

Визор Плюм стоял у ротонды, оглядывая её светящиеся окна. Его неуверенность, вызванная не страхом, а внезапно возникшим чувством стыда, удерживала его от шага вперёд, но он сделал его, гася, нахлынувшие сомнения, и шагнул внутрь. Войдя в низкую, разбитую грубыми открываниями, дощатую дверь и, оказавшись в высоком круглом, сильно закопчённом, со смесью, не различимых уже отдельно, запахов, помещении, он оглядел его. Длинные, грубо сбитые столы, заставленные простой посудой с простой едой; лавки, почерневшие, от частых сидений на них и времени и камины с живым огнём. Камины, изрыгающие огонь, пришлись не по душе знатному человеку, но по душе визору, пришедшему сюда, не ради развлечения, а по весьма важному делу. Тусклые лампы и отблески огня, делали его лицо, почти не узнаваемым.

За одним, из нескольких дощатых столов, сидели, богато одетые маски, играющие в кости и пьющие аквавит – крепкий напиток, окрашивающий края щёк и подбородки замаскированных людей в цвет заветренного, с белыми разводами, мяса. Увидев нового человека, люди в масках прервали игру, переглянулись, но, не уловив его интереса к себе, продолжили кидать костяшки. Плюм двинулся вглубь помещения. Холодный подозрительный взгляд, устремлённый из угла комнаты и, не остановивший Плюма, врезался в его эмблему с золотым орлом и рука незнакомца, скользнувшая к голенищу сапога, твёрдо сжала бронзовую рукоятку стального ножа.

– Я не причиню тебе зла, пришлый человек и даже не спрошу твоего имени. Мне нужен другой человек и с другим именем, найди мне его и ты получишь то, чего желаешь, – сказал Плюм, стоя перед мрачным крупным мужчиной.

– Мои желания не так скромны, как твои, визор, – усмехнулся чернобородый мужчина и скользнул по Плюму тёмными подозрительными глазами.

– Найди мне, Азика. Найди того, кто мне нужен и дай знать. Я буду благодарен, весьма благодарен, – просил и заинтересовывал Плюм.

– С чего ты взял, что я знаю Азика, – опять усмехнулся он, почёсывая толстую шею.

Плюм, рванулся к нему, изогнулся дугой и задрал рукав его прямой засаленной рубахи: Выше локтя чернел выжженный квадрат. Грубо, толстыми, с грязными ногтями, пальцами, мрачный человек убрал руку Плюма и, оглядываясь по сторонам, тихо, проговорил:

– Азик никому не служит, он сам по себе и я не думаю, что он захочет встречаться с визором. Слишком вы, ненадёжный народ.

– Это он решит сам, просто скажи ему, что у меня есть ключ. Мне нужен ваш лидер, а тебе – золото, не плохая сделка, а?

– Хорошо, – пробурчал незнакомец, – и добавил более воодушевлённо. – Нужен толчок для действий, твой золотой браслет на руке.

– Браслет мне нужен и самому, а вот это возьми, – сказал Плюм и, сняв с пальца перстень, протянул здоровяку.

Герт Плюм уходил в ночь, всё так же прикрываясь плащом и лишь, она знала, что задумал несостоявшийся наследник Двора, сжимая, ещё хлипкую, но уже набирающую силу, руку Мести.

Азик, живя тридцать лун и не все из них, достойно, подстёгивал свою, порой счастливую, а иногда несчастную жизнь, шпорами ночного Всадника. Там, куда тропы заросли колючими сорняками, была семья: отец, мать и две очаровательные черноволосые сестрички, слушающие его сказки на ночь. В ту страшную ночь, когда метеоритная Пыль разрушала Аркадим, болота подступили так близко, что его силы мальчика не хватило, чтобы уберечь мать и девочек от гнева стихии, проглотившей их дом. Уцелел он и отец, потрепанный и израненный, вернувшийся к чреву грязного болота из очередного ночного полёта, сделавшего его безногим калекой. Время текло, не обращая внимания на беспросветно-пьяную жизнь, ещё не старого и бывшего пиккора Тарка, но оно, каждый раз притормаживало, вытаскивая из памяти день его последнего полёта, утро расставания с дорогой женой Ливией, сыном Азиком и двумя весёлыми дочками: Анаей и Гульде. Вымучив его, не прощённой себе виной, время текло дальше – непристойными ругательствами в адрес Аркадима, словно цветущий богатый дром, хотя отчасти и разваленный, был виновником всех его бед и несчастий.

И тогда поклялся маленький Азик и скрепил заклятье словом: Однажды, богатства Аркадима станут моими. Азик рос и детская мечта и слово, данное себе самому, крепли в его упрямой душе, уже познавшей первое любовное поражение и первую страсть, нахлынувшую, как кровожадные болота во времена метеоритного вторжения. Женские взгляды не обходили стороной его мужественного загорелого лица, а их руки, изнурённые каждодневной работой, ласкали его, но он искал её – единственную и неповторимую любовь, которая ещё не посетила его горячее сердце. Что-то подсказывало ему, что она ждёт его по ту сторону Обруча, который не размыкался ни перед одним иззаром или Всадником.

Магнитный Обруч – мощный пояс силового поля, надёжный, неподкупный, непробиваемый и, управляемый с башни Созерцания, страж Аркадима, хранящий его безопасность и днём и ночью, имел единственное уязвимое звено – человеческую подлость. И она жила в самом сердце мощно защищённой планеты и была не самой лучшей частью маленького сердца анта, затаившего обиду и мечту быть первым, ибо другие места во власти, не имели значения. Властолюбивые старцы не торопились уступать тёплые и насиженные места молодым последователям, а молодость, не умеющая и не желающая ждать, искала пути внезапных перемен, поворачивая их русло в свою сторону. Тайное хобби анта Глума, лишённого благодеяния Верховного анта Главура и было тем самым ключом, способным разомкнуть зеленоватое сияние Обруча, но время ещё только готовило встречу герта и анта, а маленький, ничем не примечательный случай, ждал одного из них у двери комнаты, в которую не входил никто, кроме повелителя башни Созерцания. Не очень привлекательные качества Глума, раздражали Главура, доводя до ярости. Умного, но упрямого и рассеянного Глума, Верховный ант терпел, как последователя древнего русла, но недолюбливал, как человека, способного в своей рассеянности совершить непоправимую оплошность. Анту Главуру было что скрывать, и он опасался, что тайны его деяний, став достоянием Аркадима, не только бросят зерно недоверия, но и взрастят непримиримую ненависть к его сиятельной персоне.

Лёжа в шикарной постели Янтарной комнаты, он часто думал об этом: « Это может случиться, но почему? Разве мало он дал своим подданным. Роскошный развитый мир, без страшных болезней, которые косят жителей других планет. Новейшие технологии, освободившие людей от тяжёлого труда. Что нужно ещё? Бессмертие? Возможно, оно не за горами. Но, людям всегда мало того, что у них есть, особенно тем, кто у власти. Они живут, не понимая, что большинству не достаётся и этого, поэтому, нужны не новые блага, а другие люди – его последователи с геном идеальности и он их создаст».

В свою очередь, у Глума тоже были тайны, о которых не знал его Верховный ант и учитель. Запретная комната Главура и тайный интерес Глума, никогда не откроют своих секретов, но вместе сыграют весомую роль в летописи Аркадима, одну из страниц которой, было начертано написать жителю Стонущих Болот, Всаднику и лидеру повстанцев – Азику.

И никто, даже главный созерцатель Аркадима, не знал, состоится ли событие, не предсказанное Алой Нитью, но задуманное Глумом и получившее толчок от лурда, убирающего секретную комнату анта Главура.

Лурд пробряцал мимо Глума, занятого своими исследованиями. Направляясь в левое крыло арочного коридора и привлекший анта громким звуком, он заставил его последовать за ним. Небольшая гайка, выпавшая с металлической ноги лурда, не позволила плотно закрыть дверь, ведущую в тайную обитель Главура, и Глум вошёл. Лурд усердно драил мраморное возвышение.

– Тебе нельзя находиться здесь, ант Глум. Хозяин, будет недоволен, – проговорил лурд, не прекращая работы.

– Конечно, если ты расскажешь ему, но ты же не хочешь огорчать хозяина, – говорил Глум, дотрагиваясь до своего века.

– Не хочу огорчать, – согласился лурд и, повернувшись к Глуму, громко брякнул колесом.

– У тебя сильно бренчит колесо, позволь я исправлю, – попросил ант Глум, внимательно разглядывая гладкую поверхность мраморного ложа.

Увеличительный прибор, давно прижившийся в его глазу, выискивал частичку Главура, некогда живущую в нём частью его организма.

– Пожалуйста, ант Глум и благодарю тебя, – отреагировал лурд на просьбу Глума.

Подкрутив разболтанное колесо и, вернув на место выпавшую гайку, Глум, незаметно, подобрал с мрамора небольшую соринку и, зажав в кулак, быстро вышел из комнаты. Идя по коридорам, он нёс довольное, улыбчивое лицо юноши и только две тонкие складочки у уголков губ, выдавали его превосходство, скрытое глубоко внутри, делая его похожим на опытного постаревшего хранителя башни. Сейчас, он запрётся в своей лаборатории, сядет в кресло и, подобно своему учителю, откинется на высокую спинку и, сердце, не удержав удовольствия, вытолкнет каплю своей крови на его, расплывшиеся в улыбке, бледные губы, сделав их розоватыми и мягкими. Дело, задуманное им, возвысит его, вопреки желанию Верховного анта и это будет первая победа в череде его последующих побед, финалом которых станет вторжение за магнитный Обруч.

 Глава седьмая.

Уголок чужого, но удивительного мира, появился, как только герт Равивэл ступил на плотно прилегающие камни площади Раздумий. Она наполнилась светом желто-оранжевых и бордовых листьев, запахом сухой звонкой травы и новым смолянистым ароматом, исходящим из колючей зелени высоких прямых деревьев. Он знал, что кусочек осени вырван с третьей планеты от Солнца, спалившего её в своих огненных лучах. Она, оставшаяся уже в прошлом, оживала в будущем, не прерывая бесконечного течения Времени, и жила до тех пор, пока люди нуждались в ней, и умирала в полном одиночестве, не упрекая в нём, покинувших её людей.

Вивьера не шла.

Герт Равивэл, терзаясь сомнениями, прогуливался взад-вперёд и, с всё нарастающим волнением, оглядывал, наполняющуюся народом, площадь. Таинство уединения, которого он желал, исчезало, и он уже жалел, что назначил свидание здесь. Она пришла, удивительно красивая и манящая, в светло-сиреневом платье, перетянутом ажурным поясом, расшитым жемчугом. Широкий пояс, делающий её талию ещё тоньше и изящней, сочетался цветом с лентой, переплетающей её, словно горящие волосы, лежащие тяжёлым спелым колосом на её прямой и хрупкой спине.

– Она пришла, пришла, – возрадовался Равивэл, унимая сильное биение сердца.

Чувствуя неловкость, и оттого отводя взгляд, она опустилась на скамью и, спешно расправляя подол платья, ждала, когда герт Равивэл подойдёт к ней. Подойдёт и она увидит его лицо, посмотрит в глаза и сердце замрёт, ожидая звучания его красивого басовитого голоса.

Не медля ни секунды, Равивэл уверенным шагом двинулся к Вивьере, предстал перед ней и утонул в дымчато-золотом омуте её глаз. Мысли смешались и все, ранее заготовленные фразы, растаяли, вырвавшись с его губ облегчённым выдохом. Смутившись его открыто-восторженного взгляда, она опустила глаза. Новые слова, только что возникшие в его, наполненной счастьем встречи, душе, вырвались восторженно и нетерпеливо, ловя её ускользнувший взгляд:

– Вивьера, мысли о тебе не покидают меня. Увидел и сердце бьётся, как птица в клетке и ранит крылья. Посмотри на меня, скажи, что ты чувствуешь.

– Я растеряна, герт Равивэл, – тихо сказала она и подняла глаза.

– Не называй меня гертом, богиня моя, – умолял он, касаясь её нежной руки.

– Хорошо, но от этого я ещё больше растеряна. Я думаю, о тебе и я…счастлива. Счастлива от одной мысли о тебе…Равивэл, – говорила она тихо и сбивчиво, а имя выдохнула, приоткрыв чуть побледневшие от волнения губы.

– Могу ли я надеяться? Достоин ли я?

– На нас все смотрят, – заволновалась она, трогая кончиками пальцев свои щёки, тронутые смущением, словно лучиками утренней зари.

– Не думай об этом. Я не дам причинить тебе зло, любимая Вивьера.

– Любимая?!

Она встала, оказавшись так близко, что его сердце, не выдержав накала, выплеснуло признание, и оно зазвучало, лаская её слух:

– Да, свет мой. Я люблю тебя с той самой минуты, когда увидел в Хризолитовом дворце. Люблю и не знаю покоя, Вивьера.

– Душно, как душно, – шептала она и её полуоткрытые губы сводили его с ума. – Сад Лунных Роз, я буду ждать, Равивэл, – выдохнула она и тут же поспешила добавить. – В первую полную луну.

Сказав, она бросила на него нежный стыдливый взгляд и быстро пошла прочь, плеская сиреневым подолом по камням площади. А он, опять, остался стоять, провожая её восторженным взглядом и не переставая думать о том, что полная луна взойдёт не скоро, а по меркам влюблённого мужчины, это – целая вечность.

Сад Лунных Роз – место уединения влюблённых, сияние лунных цветов, горячий шёпот и поцелуи – сладко-удушливые, проникающие в самое сердце. Такими были поцелуи Ассии в первое и последнее посещение Лунного сада Равивэлом. Он уже не помнил, как цветут Лунные розы, раскрываясь ночами и собираясь в бутоны днём, но навсегда запомнил первый поцелуй Ассии, перевернувший, не только его сознание, но и его молодую жизнь. Их союз скрепил Главур, единственный полномочный ант, читающий пророческие переплетения Алой Нити. Что напророчила Алая Нить должно существовать до самой смерти и нет причин и сил, что смогли бы, разорвать её крепкий узел. Опьянённый страстью Равивэл, тогда ещё живущий в ротонде Мастеров, не противился бледным пальцам Верховного анта, воткнувшим в его грудь, чуть ниже сердца, маленькую золотую пластину с именем его наречённой супруги. Золотая пластина с его именем украсила грудь Ассии, скрепляя таинством слития сердец, двух влюблённых, в супружеский союз самой красивой пары Аркадима. Не имеющие родителей, они не восседали во главе пышного праздничного застолья, а сразу отдались любви, в подаренном им доме, с ветрами, гуляющими в длинных, залитых лунным светом, анфиладах. Залечивая любовной страстью ранки вокруг золотых пластин и, забывая всё прежнее, что тревожило и мучило, волновало и сеяло сомнения в юные, неокрепшие души, они вплывали в новое русло жизни, рукотворно отведённое от истины. Но, кто знал об этом?

Новое чувство, родившееся в его зрелом сердце, было не таким восторженным, но более глубоким и терпеливым и оттого сильным, что не давало ему покоя и мучило чувством вины. Мысль о свидании, назначенном не им, а дамой его сердца, томила душу сладкой негой, и он ждал, считая лунные фазы, не торопливо приращиваемым жёлтую мякоть к уже очерченным на небе циклам. Быстро текущие отношения с Ассией, не мучили томительным ожиданием. Тогда ещё не переживший отказа Ции, он встретил её и в первое же свидание овладел ею, подчиняясь её жгучей страсти и удивительной красоте. Раненое сердце излечило горячее любовное ложе, принявшее их жаждущие тела в сочную высокую траву с оранжевыми пятнами, упавших с деревьев, переспелых плодов. Пришёл, увидел, покорил, вспоминал Равивэл, ожидая полнолуния, а луна неторопливо плыла в небесном пространстве сочным ломтиком оранжевого фрукта, вызывая досаду и мучая нетерпением.

Не всё – Пространство и Время, есть ещё и любовь, живущая вне Них. Она не поддаётся объяснению, она, просто, живёт внутри тебя, и ты её чувствуешь, томя душу ожиданием волнующей встречи. Сад Лунных Роз готовил цветение, а в небе Аркадима цвел желтоватый ломоть луны, терзающий души двух влюблённых. Вивьера, уже жалела о поздно назначенном времени свидания, поглядывая на неспешную луну из окна своей комнаты. Мысленно рисуя образ возлюбленного, она шептала, подгоняя небесное ночное светило:

– Спеши. Умоляю, спеши. Я так скучаю по нему. Быть бы мне ветром, я бы подтолкнула тебя и время бы, уступило мне, узнав, как я люблю его. Я думала, любовь весела и беззаботна, но в ней столько грусти и ожидания и во всём виновата гордость. Почему, она не исчезает, когда приходит время любить? Любви нужны руки, губы, нежные слова. Зачем ей гордость, когда сердце летит к нему? Я так счастлива, так счастлива! Мир, радуйся со мной: я люблю!

– О чём ты шепчешь, любезная сестра? – прервал её восклицания голос брата, который добавил, – стучу в дверь, стучу, а ты молчишь.

Вздрогнув от неожиданности, Вивьера поспешила ответить:

– Так, мысли вслух. Залюбовалась ночным небом. Прости, я не слышала твоего стука, любимый брат мой.

– Ночь действительно хороша, – согласился он, обнимая Вивьеру. Со мной было такое, когда я влюбился. Не влюблена ли ты, сестра моя? – продолжил он, усаживаясь с Вивьерой на диван.

– Не знаю. Возможно, я чрезмерно сентиментальна, раз меня растрогало природное явление, – защитилась она, но густой румянец, покрывший её лицо, говорил об обратном и совсем не природном явлении, которым она залюбовалась.

– Любовь – лучшее чувство, что рождается в наших сердцах, но и коварное, в тоже время. Как никогда мы уязвимы, когда влюблены. Жить одним сердцем опасно, – сказал Лорок, и Вивьере было непонятно: шутит он или говорит всерьёз, поэтому, она прервала беседу, боясь, что он заставит её откровенничать:

– Поздно, Лорок. Давай спать. Тебе надо отдохнуть, день был не из лёгких, – тихо сказала она и поторопила его, – спокойной ночи и светлых снов.

– Спокойной ночи, сестра моя, – сказал он, поцеловал сестру в лоб и направился к двери, но прежде чем уйти, добавил, не сдержав улыбки, – не стыдись своей любви, Вивьера. Это – лучшее, что случается в нашей жизни.

Верб Лорок проснулся в хорошем настроении, предвкушая встречу со своим старинным другом Фёрстом, изъявившим желание нанести визит. Старина Фёрст, отойдя от правленческих дел, вёл тихую уединённую жизнь в небольшом, но роскошном доме, отдаваясь любимому занятию – чтению книг.

Их первозданный вид был утерян, заменён и усовершенствован в алмазные диски, не хранящие запах книжной пыли и шелеста бумажных страниц. Собранные с разных Галактик, они предлагали не тленные мысли, философию, фантазию и романтические излияния лучших, живущих ныне и давно ушедших, авторов. Прославив имена своих летописцев в далёких, но хорошо известных башне Созерцания, Галактиках, литературные труды продолжали свою главную миссию – не давать отдыха живой душе, ибо не сделать её бесчувственным механизмом, не способным отличить живое и мёртвое.

– Фёрст, старина, каким ветром? – воскликнул обрадовано Лорок, увидев желанного гостя на пороге своего дома.

– Попутным, Лорок, попутным ветром, – отозвался друг, обнимая Лорока.

– Твой уход из Двора, плохо сказался на твоих ногах, Фёрст. Они не часто ищут дорогу в мой дом, – упрекнул друга Лорок и пригласил присесть на роскошный диван, выставленный на открытую веранду, увитую синим вьюном.

– Старею, друг и рыхлею, – отшутился Фёрст, принимая приглашение и усаживаясь на диван.

– Не прибедняйся, старый шалун, я слышал о твоих похождениях с вдовой аркадимьянкой, – засмеялся Лорок, хлопая по плечу старинного друга.

Фёрст довольно улыбнулся, словно вспоминая некоторые подробности, минувшего порыва и тихо спросил, придвинув к Лороку седую, с одним нестареющим и оттого чёрным вихром, голову:

– Будет, верб, лучше расскажи, как там Голубой Мрамор?

Ожидающий такого вопроса, Лорок просветлел, но тут же сделавшись пасмурным, как ненастный день, ответил тоже тихо:

– Зыбкий геоид, Фёрст. Много трясётся, но мало меняется. Но, главное, – жив.

– Может, – начал говорить Фёрст, сузив коричневые и ставшие золотистыми от солнца, глаза, но Лорок прервал его:

– Нет. Не время, ещё не время, друг мой.

Лурд, выкатившийся из дома, поставил на стол поддон, с дымящимся травяным чаем, заваренным в серебряном чайнике и горько пахнущим горячим шоколадом, налитым в маленькие фарфоровые шкатулочки.

– Времена, – протянул Фёрст, оглядывая шкатулки, изрезанные растительным узором и качая крупной головой. – Машины времени никого не интересуют, лошади отброшены в исчезнувший вид, а шкатулки с шоколадом подслащивают наши мозги, удаляя пережитую горечь. – Он шумно, чуть свистяще, отхлебнул чай и, вытягивая морщины на лоб, проговорил, обращаясь к Лороку. – А помнишь…Фраза, брошенная лёгким волнением голоса, всегда предвещавшая начало долгих разговоров, тянувшихся до поздней ночи, сейчас повисла, радостной, но незаконченной, в воздухе, где появилась парочка зелёных жучков с прозрачными крылышками. Урхи, покрутившись над головами беседующих старцев, улетели, тихо позванивая короткими крыльями, и слились с зелёной листвой густо стоящих деревьев.

Лорок перевёл разговор в другое русло и Фёрст был не против, но тяжело вздохнул, понимая, что разговора по душам не состоится.

– Часто приходят волокнистые Туманы, и мы не уже не знаем, какое применение им найти. Постельного белья, салфеток, занавесей, тканей, произведено столько, что их хватит до скончания Аркадима. Выпариватели дымят день и ночь, а лурдам не найти времени скататься на починку, – выговорился Лорок и отпил чая, прихлебнув его шоколадом.

– Скажи друг, а Алые Туманы часто приходят в Чашу? – спросил Фёрст, оглядывая воздух.

– Часто, старина Фёрст. Так часто, что уже я путаюсь в своей памяти, а что говорить о молодых, что вдыхают эту гадость с малых лун. Я стал забывать её лицо, – сказал и вздохнул Лорок.

– Это нормально, друг. Она ушла…в другое измерение, куда заказан путь, ещё живущим людям. Главное, тебе не забыть…другое лицо, – говорил Фёрст, делая паузы между словами, словно выделяя наиболее весомые слова в своей речи.

– Этого лица я не забуду никогда Фёрст, хотя оно стало уже другим, – сказал и вздохнул Лорок, словно пожалел об утекшем времени.

На веранду выпорхнула Вивьера и, поцеловав брата, кинулась к Фёрсту и подарила его щеке касание нежных губ, и только после этого приветствовала обоих:

– Да продлятся твои луны и свет их, уважаемый герт Фёрст. Да иссякнет печаль души твоей, брат мой Лорок.

– Да продлятся, – принял герт Фёрст и приветствовал Вивьеру. – Да не коснётся лица твоего тень печали, прелестное дитя.

– Да иссякнет, – отозвался Лорок.

– Да не коснётся, – прозвенела девушка и сообщила. – Урхи появились, – и договорила, присаживаясь напротив Фёрста и рядом с братом. – Они чувствуют секреты. Шептались?

– Вивьера, ты расцвела, как лунная роза, наверно нет отбоя от женихов? – поинтересовался Фёрст, пропуская её реплику.

– Женихи, как мотыльки, покружили и улетели, – отшутилась девушка, но её сияющие глаза и лёгкий румянец, тронувший щёчки, не двусмысленно намекали, что сердце юной нимфы коснулось лунного света, распустившего его в цветок. В платье, цвета утреннего песка, с волосами, уложенными в веер и двумя локонами-пружинками за миниатюрными ушками, она была похожа на бабочку, влетевшую собрать пыльцу, но просыпала несколько её песчинок и задержалась, не желая лишаться лакомства.

– Вивьера, твоё сердечко хранит тайну. Я вижу, – начал говорить Фёрст, кивая Лороку, словно ища поддержки, – открой её двум стареющим мужам, давно выветрившим любовный опиум, – и закончил, глядя на ещё более смутившуюся девушку. – Надеюсь, ты влюблена не в повесу Альгудера?

– Лучше расскажите, о чём секретничали, благороднейшие старцы и навлекли целую стаю Урхов, – не отвечая, попросила Вивьера.

Друзья переглянулись и Лорок сказал:

– Размышляли о предстоящих гонках, сестра. День солнечного равноденствия близок и весь дром готовится к этому событию.

– Это весело, такого навыдумывают! Вот проигравшего гонщика бы не было, – высказала своё мнение Вивьера.

– Любое соревнование предусматривает и победителя и проигравшего, как и в жизни: кому везёт, кому нет. Всё честно и жалость неуместна, – осадил мечтательность девушки Фёрст.

– Ты считаешь меня легкомысленной, Фёрст, но ты мне – родной, как второй брат или дядюшка, скажи: жалость и любовь могут жить в одном сердце?

Друзья опять переглянулись и Лорок, опередив Фёрста, уточнил, глядя на сестру:

– Откуда такие мысли? Почему спрашиваешь Фёрста, а не меня? Ты не доверяешь мне или сомневаешься в моей любви к тебе?

– Что ты, брат любимый мой, как ты можешь так думать, – быстро заговорила Вивьера и, пытаясь развеять его сомнения, объяснила, – слово « жалость» слетело с губ Фёрста, и я адресовала ему вопрос.

– Логично, Лорок. Твои упрёки не существенны. Разве ты не видишь, как она счастлива с тобой, как обожает любимого брата, – вмешался Фёрст, чувствуя скрытую ревность во взгляде друга.

Оглядывая растерянную сестру и нахохлившегося друга, Лорок сказал:

– Прости меня, сестра. Я понимаю, что ты выросла и отдалилась от меня и это – нормально, но мне больно от этого.

Вивьера обняла брата, положив свою аккуратную головку на его широкое плечо. Глаза Лорока сделались чуть влажными, что не ускользнуло от внимания Фёрста, и он сказал, желая подбодрить друга:

– Ты боишься одиночества, старый ревнивец, но не забывай, у тебя есть ещё я – старая калоша, которая не утонет, пока не доставит тебя до берега и застрянет в его песке, пока ты будешь решать: одинок ты или нет.

Фёрст засмеялся, Лорок улыбнулся, а Вивьера подумала, глядя на друзей: « Милый, добрый и весёлый Фёрст и мой любимый брат Лорок, разве вы достойны одиночества. Разве могу я оставить вас, любя и почитая. Нет, нет, нет. Любимых людей невозможно оставить, сердце не выдержит такой боли ».

– Пожалуй, я пойду, – пропела она, выхватила с вазы печенье, озорно хрустнула им и убежала.

– Она ещё совсем ребёнок. О какой влюблённости ты говоришь, – упрекнул друга Лорок.

– Вспомни себя в её годы, – усмехнулся Фёрст, – ты тогда сходил с ума по стройной блондинке, помнишь?

– Помню, старина, всё помню, но мальчики мужают раньше, такова природа.

– Природе наплевать, когда ты испортишь девчонку, – расхохотался Фёрст, но уняв смех, бросил, – она выросла и тебе не удержать её, вот какова природа.

– Я хочу видеть её счастливой. Разве моё желание эгоистично? – сказал и вздохнул Лорок.

– Помнишь, друг, как мы мечтали полететь в Космос на корабле, созданном нами? Это, был предел нашего счастья, а на деле оказалось, что оно – что-то большее, что имеет человек.

– И мы полетели, друг, взяв билет в одну сторону, – договорил Лорок, что не произнёс Фёрст.

– Как ты думаешь, как там, сейчас? Прошло двадцать циклов, – проговорил Лорок, смотря в глаза другу.

– Не знаю, но как хочется узнать. Я скучаю, и она мне снится, – тихо произнёс Фёрст.

Урхи закружились над головами друзей, но услышали только хруст и причмокивание с коим они угощались печеньем и душистым чаем, не ведя душевных разговоров, отложенных на более благоприятное время.

 Глава восьмая.

Бледное солнце ещё не начертало своих лучей над горизонтом, а герт Равивэл был уже на ногах. Он стоял на краю купальни и, развязывая пояс халата, смотрел в бирюзовую прохладу бассейна. Рывок широких плеч и гранатовый шёлк заскользил по его загорелой спине, и упал на мраморные плиты, обнажая его сильную подтянутую фигуру. Оттолкнувшись, он нырнул в воду и поплыл, быстро и энергично, почти не разбрызгивая бирюзовой глади. Ассия вышла в тот момент, когда он выходил из воды, отряхивая прозрачную россыпь капель, покрывшую его тело. Подавая мужу халат, она оглядела его и, оставшись довольной, прозвенела мелодичным голосом:

– Доброе утро, муж мой. С лунами, ты становишься всё притягательней и мой восторг, уже не умещается в моём сердце.

Спокойно глядя на жену, Равивэл обернулся гранатовым шёлком и, улыбнувшись, сказал:

– Я бы назвал это, лестью, но уважая свою прелестную жену, скажу, что рад твоему открытию, которого ты не нашла ночью.

Ассия прильнула к мужу и зашептала, разглаживая капли на его руке, от плеча до кисти:

– Ночью было много других открытий, и они сводили меня с ума. Как коротки ночи Аркадима, – сожалела она, целуя Равивэла в грудь.

– Довольно похвал, прелестное создание, а то я растаю восточной сладостью, которую ты обожаешь не меньше меня, – сказал Равивэл и, поцеловав жену в лоб, двинулся в дом. Не слыша её шагов, он обернулся и залюбовался ею: нагое, прикрытое прозрачной тканью туники, белое, гибкое тело целовал первый луч, выглянувший из-за пышной зелени деревьев. Перебарывая возникшее желание, он быстро вошёл внутрь дома, резко колыхнув тонкие занавески в широком арочном проёме.

– Скоро полнолуние, – тихо прошептал он, и на сердце стало легче, словно лёгкий ветер коснулся его души, сняв надоевшее напряжение.

Шлюз закрылся достаточно давно, но никого не приглашали к началу собрания. Решив узнать, что происходит, Равивэл спустился в общий зал, предназначенный для отдыха трибунов. За отдельно расставленными низкими столами, на диванах, обложенных яркими подушками, сидели герты, выпивая вино и ведущие светские разговоры и явно весёлые, так как их лица держали не сходящие, ни на миг, улыбки.

Подойдя к наиболее заселённому столу, герт Равивэл, приостановился и проговорил, вмешиваясь в весёлый разговор:

– Перестирываете грязное бельё Плантагенетов или перемываете кости Цезарей, любознательные герты?

Компания окинула общим взглядом Равивэла и наперебой, пригласила присоединиться, а ответил герт Аргур, держащий широкий бокал с искристым вином, всей ладонью, пропустив его ножку между средним и безымянным пальцами:

– Бельё сильно испачкано кровью и оно, уже истлело, а венценосные кости давно сгнили. Подлил напитка и продолжил, глядя на Равивэла. – Всё уходит, превращаясь в прах, а истина…остаётся.

– И вы ищете её в вине? – спросил, улыбаясь, Равивэл.

– Истина в любви, – опять отозвался герт Аргур. – Ночью я держал грудь жены, а сейчас держу грудь французской королевы, – засмеялся он, потрясая широким бокалом, зажатым крупной ладонью.

Общий смех разлился в пространстве светлой круглой комнаты, обставленной диванами и горшками с комнатными растениями разной формы и окраской листьев, ползущих по колонам, устремлённым к потолку и щедро раскинувших свои тенистые шатры по его вогнутой чаше.

– Герт Равивэл, пригуби вина из моего кубка и почувствуешь королевскую кровь, – говорил Аргур, протягивая бокал.

– В чужом бокале не найти своей истины, – отшутился герт Равивэл и тут же спросил. – Я не вижу верба Лорока. Здоров ли он?

Теперь ответил герт Аксий, сидя за другим столом, где пили не вино, а прохладительные напитки:

– Верба Лорока вызвал ант Главур, так что все свободны на сегодня.

– Да, герт Равивэл, собрания не будет, – подытожил герт Влавит, разведя руками. – Так что, можем поговорить и о Цезарях.

– Зачем копать так глубоко и на поверхности есть, что разгребать. Так, герт Равивэл? – возобновил разговор герт Аргур и пристально посмотрел на Равивэла.

– Возможно, – отозвался Равивэл. – Но, золото заблестит и из-под хлама.

– Да, если это – золото, а если, нет?

– Не разгребай, герт Аргур. Не трать, дарованное тебе время на бессмысленное занятие. Благородство металлов, как и благородство людей, оценивается их стойкостью. Чрезмерная гибкость рискованна: можно уткнуться носом в то, что копаешь и если, это – не золото, то носу не понравится. – Смех огласил просторную залу. Равивэл направился к угловому дивану. Герт Аргур свёл брови, допил вино и проводил Равивэла осуждающим взглядом.

Дверь Двора откроется к времени обеденного перерыва: ни штрихом раньше, ни штрихом позже, поэтому всем попавшим за её титановую мощь, придётся ожидать внутри, развлекая себя вином, разговорами, прохладительными напитками и… думами, чем и был занят герт Равивэл, ожидая открытия шлюза. Мысли о Вивьере не покидали его, волнуя, восхищая и печаля его влюблённое сердце. Их первое свидание, девственное, как утренняя роза, но волнующее, как штормящий океан, томило ожиданием новой встречи, но луна, не спешащая округлить свою форму, висела туманным ломтём и равнодушно смотрела на мучения Равивэла. « Только бы увидеть её, только бы увидеть», – думал он, ожидая перерыва. Внутренние часы, возникшие зеленоватым мерцанием прямо в воздухе залы, сообщили о перерыве, и герт Равивэл первым двинулся к створам. Он брёл домой, думая о девушке, не подарившей ни единого поцелуя, но пленившей его сердце и совсем не думая о жене, ласкающей его долгие луны и оставляющей в сердце сладко-вязкий осадок. Новое чувство ожидания и восторга, перемешиваясь с чувством лёгкой вины, рождали боль, которая обострялась каждый раз, когда его руки, губы, словно подчиняясь чарам, ласкали Ассию, но малая часть разума, свободная от них, продолжала думать о Вивьере, и лишь стон, вырванный страстью, гасил стыдливые мысли.

Резко развернувшись, Равивэл изменил путь, направив уверенные шаги к Чаше, где в который раз не найдя ничего, вернётся в роскошные залы, следующие длинной цепью, упадёт в прохладный шёлк постели и, глядя в печальные глаза Магдалины, прочтёт в них усмешку, оставленную лучом, бродящего в облаках, кремового солнца. Он искал дорогу в память, хранимую Альхорой, но её, опять, не было в Чаше.

Равивэл лежал, раскинув руки и полы расстегнутого мундира, неаккуратно съехавшие углами, сморщились у его таза, обтянутого белыми брюками. Ассия вошла, когда перед глазами мужа возник сгусток энергии, расширился и он, прочитав сообщение, прилетевшее с башни Эфира, быстро вскочил, разглаживая сморщенные ранее углы кителя.

– Мне нужно ненадолго удалиться, верб Лорок прислал за мной, – сообщил Равивэл, вошедшей жене и его глаза просияли.

– Равивэл, муж мой, возьми меня с собой. Я так часто остаюсь одна, – быстро проговорила Ассия, словно боялась, что муж исчезнет, не дослушав её.

Спешно застёгивая мундир, он спокойно и твёрдо проговорил, учтиво отказывая жене:

– Я не хочу, чтобы моя жена скучала, пока я буду вести деловую беседу с вербом.

– Я не буду скучать, я поболтаю с его сестрой. Говорят, она такая красивая? – не отступала Ассия, целуя его в щёку.

Видя, что его лицо тронула тень сомнения, она привлекла его к себе и поцеловала в губы. Равивэл ответил на её поцелуй лёгким касанием губ и чуть отстранился. Её руки скользнули в густую тень его волос, и она поцеловала ещё раз. Сладко-обжигающая волна, грубо ворвавшаяся в грудь, разлилась внутри и ударила в голову, вызывая головокружение.

– Что ты делаешь со мной? Я превращаюсь в тряпку, – прошептал Равивэл, обхватывая её губы.

– Равивэл, любимый, умоляю, – шептала Ассия, делая его губы горячими, страстными и податливыми.

Горячие, волнующие, сжигающие волю поцелуи, сыпались, как раскалённые лепестки роз и Равивэл, теряя самообладание, обхватил тонкий стан жены, плавно опуская её на кровать. Его мундир и всё находящееся под ним и даже, недавнее сияние глаз, летело на мраморные плиты, покрываясь сверху её платьем и парой туфель, сплетённых из кожи. Сообщение выплыло ещё раз, но Равивэл, занятый более важным занятием, не увидел его, страстно и неистово любя жену и, на время, забыв о девушке, чей образ ещё недавно заполнял его мысли и сердце. Когда всё закончилось, и они лежали, ещё часто дыша, Равивэл думал, глядя в грустные глаза потолочной женщины: « Не взять молящую жену – дело не благородное, недостойное герта и дурной тон. В конце концов, пусть всё станет на свои места» и тихо сказал Ассии:

– Собирайся.

Неожиданно, она передумала и сообщила об этом в купальне, куда они спустились вместе, после страстной близости:

– Равивэл, муж мой любимый, я останусь дома. Решай свои дела без меня, что вмешиваться женщине в мужские беседы.

– Не следовало демонстрировать душевные муки, я бы и так отдал свою любовь, – заметил, покидая купальню, рассерженный Равивэл.

– Я знаю, огненный мой мужчина, – донеслось до него звонко и затем, тихо и протяжно, – мне вдруг расхотелось идти, не сердись.

Сменив мундир, он вышел во внутренний дворик, обсаженный цветущими акациями, где его ждал крытый паланкин, посланный вербом Лороком и лежащий на серебристых плечах четырёх лурдов.

Верб Лорок встретил Равивэла радушной улыбкой и пригласил в дом. Пройдя несколько залов, они оказались в крытом портике, обустроенном мягкими диванами яркой расцветки и множеством разноцветных подушек, с золотыми эмблемами сиятельного дома в виде солнца и расшитыми мелким изумрудным бисером по углам.

Приветствия остались у порога дома и теперь, усаживаясь напротив гостя, Лорок сразу перешёл к делу. Равивэл, ожидающий деловой беседы, был крайне удивлён, услышав вопрос личного характера, сказанный не жёстким тоном верба, а дружеским озабоченным голосом:

– Равивэл, друг мой, ты мне, как сын и мне больно видеть глубокую печаль в твоих глазах. Что тревожит и мучает тебя?

Тот ответил не сразу, но ответил, стараясь не выдавать нахлынувшего волнения:

– Моя печаль, хотя и глубока, но не мрачна, а озарена светом, верб Лорок. Я благодарен за проявленную заботу, но тебе не надо тревожиться.

– Ты сбросил камень с души, Равивэл. Может чаю? Беседа хороша за чашкой горячего ароматного напитка. А, друг мой?

Лурд, словно ожидающий слов хозяина, выкатился из широких дверей, но легконогая девушка опередила его, взяв поддон из его рук, она плавно опустила его на стол. Равивэл встал, приветствуя даму, и сердце его замерло. Широко улыбнувшись брату и, смутившись перед нежданным, но желанным гостем, она, убирая со лба, выбившуюся прядь, проговорила:

– Приветствую тебя, герт Равивэл. Да не оскудеет твой временной Колодец.

– Не оскудеет, – ответил он, принимая её пожелание.

– Приветствую тебя, несравненную Вивьеру, – сказал Равивэл, давя гулкое сердцебиение.

– Так вы знакомы, – протянул Лорок, – и хорошо, отпала нужда представлять вас.

– Да, мы виделись случайно, однажды, – объяснил Равивэл, не сводя глаз с Вивьеры.

– Я не буду мешать вам, – сказала она, глядя на Равивэла и намереваясь уйти, но задержалась, указывая рукой на птиц, гуляющих недалеко по зелёному полю двора.

– Откуда эти странные птицы? Их принёс Туман? – спросила она, обращаясь к обоим мужчинам, но останавливая взгляд на Равивэле.

– Редкие Туманы достигают Аркадима и не все приживаются в его мерцающей атмосфере, как не каждая человеческая душа, проникшая сюда в обличии птицы. Кто знает, в каких Туманах бродят наши души. В прозрачных, алых или серебристо-голубых? – сообщил Лорок, глядя не на сестру, задавшую вопрос, а на Равивэла.

– О чём ты, обожаемый брат мой? – спросила сбитая с толку девушка.

– О жизни, девочка моя, о жизни. Иди, погуляй. Я позову, когда герт Равивэл будет уходить, – попросил Лорок сестру, и она послушно удалилась, бросив сияющий взгляд на Равивэла. Тот проводил её восхищённым взглядом и сказал:

– Прекрасная девушка твоя сестра верб Лорок, как лёгкий ветерок, несущий прохладу в духоту души.

– Что-то всё же тревожит тебя. Что?

– Лорок, скажи мне, как друг, как наставник, благоволивший мне с детства. Кто я? Я не знаю, я ищу себя и не нахожу. Разве память живёт не в нас? Почему она должна являться Изумрудной Водорослью? Моё подсознание рисует видения, которых я не понимаю, но знаю, что они – мои.

Лицо Лорока, сделавшееся бледным, исказилось болью, собрав морщины у уголков губ, но он разгладил их, изобразив улыбку, и ответил:

– Видения живут во времени, и они не всегда реальны. Однажды, оно откроет свою тайну. Время не забывает тех, кто помнит о нём. Отпусти прошлое, Равивэл, и живи настоящим, – посоветовал Лорок и тронул Равивэла за плечо.

– Значит, оно всё – таки, есть?

– Прошлое есть у всех. Без него не придёт настоящее и не наступит будущее, так устроен мир. Выбери, что тебе важнее, – сказал он, указывая рукой на зелёных жучков, появившихся в воздухе.

– Прилетели шпионы, – тихо сказал Равивэл и протянул руку Лороку.

Пожимая сильную ладонь Равивэла, Лорок подумал: « Привычки живучи, в отличие от памяти», но Равивэл не умел читать чужие мысли, а Лорок сказал не то, о чём подумал:

– Чтобы найти правильный путь, нужно не раз заблудиться.

Вивьера вышла проводить Равивэла и как только они остались наедине, он прошептал, держа её руку:

– Я не могу ждать полнолуния, я измучился. Не будь жестокой Вивьера, приходи сегодня в сад Лунных Роз, умоляю.

– Осталось недолго, жди Равивэл. Ты же знаешь, их цветение – дар влюблённым, дар долгой любви. Ты же любишь меня, Равивэл?

– Люблю, люблю, звезда моя, любовь моя Вивьера. Но, что цветение роз, по сравнению с чувством, живущим в нас? Все цветы цветут, но.

Она не дала ему договорить и, убрав его руку, убежала, даже не оглянувшись.

Вивьера, не спала, почти всю ночь. Она несколько раз порывалась бежать в сад, но останавливалась, то у двери своей комнаты, то на лестнице, ведущий во двор. В итоге, она забралась в постель, накрылась одеялом с головой и затихла, перебарывая неистовое желание скорой встречи и томя в сердце свидание с полной луной и с ним, кого любила всем сердцем.

 Глава девятая.

Равивэл, вернувшись уже в сумерках, застал жену в постели. Решив, что она спит, он разделся и вышел на открытую террасу. Луна, равнодушно плывущая в вышине, прибавила своего сияния на четверть, но осколок, не заполненный её светом, как острый кинжал ранил его сердце. Ощутив в груди жжение, он лёг в постель и гибкие руки Ассии обвили его плечи. Её губы, сладкие и влажные, как кусочки экзотического фрукта, коснулись его губ, и он принял их, отчаянно и грубо, словно мстил луне, причиняющей ему боль своей неторопливостью. Губы Ассии, становились всё горячей и слаще, проталкивая поцелуи к самому сердцу, отчего Равивэл делался страстным и нетерпеливым, желая её гибкого, как стебель удивительного цветка, тела. И он любил её, снова и снова, отдаваясь безрассудному порыву, едва не переходящему грань животной страсти и луна лила свой свет в овальные окна и, отражаясь в мраморных холодных плитах, бросала дрожащие блики на высокие стены и изрытую ласками постель. Видения пришли к утру, когда усталое тело стало лёгким, а голова просветлела от любовного угара. Они были всё теми же, странное животное, вздымающее белую массу и голос, так и не нашедший того, кого звал. Размытые картинки длились недолго и были вытолкнуты из головы и сна, неожиданной болью, сжавшей мозги в тугой непроницаемый комок. Равивэл застонал и проснулся, ловя сонный голос Ассии, прогремевший, как набат, хотя она шептала:

– Что? Что, муж мой? Кошмарный сон?

Ничего не говоря, Равивэл вышел из спальни и, пробежав коридор, бросился в бирюзовую воду купальни. Прохладная вода освежила, взбодрила, и головная боль ушла так же внезапно, как появилась. Он ушёл, не позавтракав и не поцеловав жену и это, произошло впервые. Желание покинуть дом, который он любил, возникло внезапно и не покидало его весь путь, который он проделал пешком. Что-то изменилось внутри его, и это была не только любовь к Вивьере. Что-то упрямое и непримиримое поселилось в нём и взывало к протесту, причина которого была не ясна, и он мучительно думал, ища мотив моментальной перемены настроения.

Пирамида, выплывающая из-за деревьев, сообщила: Внимание. Сероводородный Туман. Активируйте ковы. Опасность.

Тронув мочку уха и не обнаружив ков, Равивэл вскрикнул:

– Будь ты проклята со своей любовью, неуёмная жена моя.

Быстро подойдя к невысокой колонне со щитом, он нажал на него, и мраморный столб поплыл вверх, вытаскивая из-под земли защитную кабину. Двери уплыли вверх, он вошёл внутрь, и створа опустилась, герметично закрыв проём. Серые хлопья посыпались сверху, густо и медленно. Падая на стекло кабины, они таяли, оставляя мокрые грязные полосы. Это, больший вред, который они могли причинить одежде и лицу, но ядовитый воздух был смертелен и Равивэл оставался в кабине до тех пор, пока пирамида не отменила опасность. Хлопья, недавно упавшие на землю, оставили мокрые следы на ней и вызвали к течению видения его снов. Он шёл, а пред глазами стояло странное животное, вздымающее белую массу и отчаянно рвущееся с повода. Слова, внезапно возникшие в голове, сорвались с его губ шёпотом:

– Иди, милая, иди. До дома недалеко. – Не понимая, что происходит, Равивэл присел на скамью и закрыл глаза. – Я схожу с ума, – прошептал он, чувствуя тяжесть свинцовых век, и услышал голос, вернувший его в реальность:

– Доброго дня, герт Равивэл. Тебе нездоровится?

– Доброго дня, герт Аргур. Спасибо, всё хорошо.

– Тогда спеши, створа опускается, – предупредил герт Аргур, убыстряя шаг.

Равивэл поднялся и пошёл к ступеням, несущим трибунов за титановые створы.

Герт Аргур, встав рядом с ним, оглядел Равивэла и заметил:

– Тебе повезло, герт. Забывать ков опасно. Туманы такие непредсказуемые.

– Да, – кивнул Равивэл, вплывая в аванзал, где располагались кабины для хранения оружия. Найдя свою ячейку, он приложил палец, и дверца открылась, принимая в своё холодное металлическое нутро серебристый цилиндр, снятый с петли, вмонтированной вовнутрь правого рукава мундира. Вторые арочные двери ощупали его лучами и, не обнаружив оружия, пропустили в зал заседаний. Верб Лорок уже сидел в своём кресле и, увидев Равивэла, кивнул ему. Чуть склонив голову перед достопочтимым учителем, Равивэл прошёл по проходу вверх и уселся на задний ряд. После перерыва он быстро вышел из зала и не появился там вновь, впервые удивив Лорока своим безрассудным поступком, и сердце наставника заныло, предчувствуя беду.

И она бы, случилась, но луна сравняла свои края, обретя неразрывную округлость, и Равивэл отложил разговор с женой, в котором хотел сообщить о разрыве супружеских отношений.

Благодатный мир Аркадима не наказывал неверных мужей и жён, развлекающихся в Каменной Глуши или тайком в Аркадиме, но жестоко обходился с теми, кто требовал официального аннулирования брака. В лучшем случае, зачинщика разрыва выдворяли за Обруч, и он оказывался на рудниках Титарии или на истерзанной зыбкой земле Стонущих Болот. В худшем случае, его просто выбрасывали в Космос, где останавливалось его жизненное время, ибо пророчество Алой Нити, было правильным и неоспоримым – судьбой, предначертанной до смертельного одра. Был и третий вариант – Монолит. Неприступная тюрьма за пределами Аркадима. Не было случая, чтобы кто-то сбегал оттуда или возвращался домой. Каменно-металлическая глыба, словно проглатывала узников, как только перед ними распахивались её непроницаемые ворота. Имея один видимый вход и не единого окна, она висела цельной пирамидой в черноте космоса, окружённого многоярусной смертельной защитой. Внезапный порыв Равивэла, забывшего о тягостных последствиях противозаконного действия, сгладила почти полная луна, выплывшая перед его окнами, и он всю ночь метался в тревожном сне, явившем всё те же необъяснимые видения.

Верба Лорока не посещали видения, его чуткая память была всегда с ним и настолько рядом, что не давала покоя. Лорок, как и всегда, сидел в качающемся кресле и, слушая мерное постукивание ножек о пол, плыл по волнам своей памяти, ставшей чужой волей и его собственной виной. Держа в руках чёрный томик, он прочёл несколько строк и спешно захлопнул книгу, боясь найти в ней то, что сделает его вину, ещё невыносимей.

Давно заросли те тропы и придорожные валуны глубоко вросли в землю, а память Лорока, не уходящая даже во вчерашний день, перебирала каждую деталь, каждый звук того трагического дня, сделавшего его пришельцем в другую галактику. Он помнил тот день, когда столкнулись два корабля, и только Судьбе было под силу столкнуть их в бесконечном Космосе. Качание корабля, повреждение обшивки, холодная космическая пустота, метеориты, пожар, смерти и крик, длившийся вечность. От неё не осталось ничего – звёздная пыль, рассеявшаяся в беспредельном холоде, кроме мельхиорового кулона со слезой благородного чёрного опала, подаренного ей в день их знакомства. Паника…слёзы…крики…плач детей, всё смешалось воедино в мерцании, в холоде, в огне и лавине камней. Чей – то голос, охрипший от крика, взывал:

– Чей ребёнок? Где родители? Родители есть?

– Его мать погибла, – отзывался другой голос, а Лорок мчался то на один голос, то на другой, ища своего ребёнка.

Кто-то сунул ребёнка ему в руки, и он обрадовался, что нашёл его. Но, увидев маленькую рыжеволосую девочку, слегка отстранился. Ребёнок, смотря невинными глазами, обхватил его шею и прижался к плечу. Чувствуя его доверие и беззащитность, он уже не смог отпустить ребёнка. Абордажные пиратские челноки всё пристыковывались и пристыковывались к борту. И чужой корабль поплыл, оставляя за собой горящую пустоту, в которой осталось всё, что было ему дорого. Лорок закрыл глаза. Было время, но ушло, и уже не вернулось, но осталось в памяти, и всплесками, приводя её к течению, вырисовывало яркие мгновения, давно минувших, но словно заново пережитых, дней. Новое время не сгладило вины и не лишило воспоминаний, но обласкало звонким голосом маленькой девочки, которую он назвал своей сестрой.

Сорвавшись с кресла, Лорок подошёл к окну и, сняв защитное излучение, распахнул его, чтобы глубоко вдохнуть чужой мерцающий воздух. Полная луна, плывущая поверх зелёного шатра деревьев, лила холодный свет, тающий в мерцании воздуха. Далеко, у самого горизонта, небо вспыхивало округлыми пятнами, открывая окна четырёхмерного эвклидова пространства. Он, опять, не уснёт и тоска по непрожитой жизни, захлестнёт его с головой.

Лунная ночь сладка для влюблённых и горька для одиноких людей, ибо её свет, никогда не меняющийся в природе, проливает в души и радость и печаль, в зависимости от того, что готовы они принять, какая музыка звучит в их бьющихся пульсах.

Эта ночь в саду Лунных Роз была особенной, именно ей выпала честь встречать то, что уже родилось в Аркадиме и уже звучало в его мерцающем воздухе. В мире всё звучит: природа, свет, ночная прохлада и луна – полная луна, сияющая на небосводе. Её свет, пронизанный тайной, коснулся каждого цветка, и они раскрылись, наполненные лунным светом и искрящиеся капельками росы, вызывали восторг и удивление, рождали желание коснуться губами их лепестков. Но, не было в саду розы прекраснее её. Вивьера шла навстречу и приближалась с каждым шагом, и сердце Равивэла билось всё сильнее и сильнее и замерло, когда она остановилась напротив него и протянула руки. Он целовал их, нежные и чуть подрагивающие, а она шептала:

– Что же ты делаешь, остановись.

– Не могу, – выдохнул он и, скользнув пальцами в её распущенные волосы, притянул её голову и поцеловал в губы.

Её лицо побледнело, глаза распахнулись, а губы, не вернувшие его поцелуй, прошептали: – Ещё, ещё.

Он целовал, она отвечала, неумело, но старательно и стыдилась своей неловкости, боясь открыть глаза и увидеть на лице Равивэла разочарование, но его не было. Равивэлу нравилось новое лёгкое ощущение, открытие, которого не пришлось узнать раньше, и он целовал её стыдливые губы пылко, но нежно, боясь вспугнуть или ранить очарование первых поцелуев.

– Люблю тебя, люблю, – шептал Равивэл, отрываясь от неё. Шептал и снова целовал её прелестные волнующие губы.

– Ты видишь, как я счастлива, видишь? Скажи, – выдыхала она, переводя дыхание.

– Ты, как лунная роза, расцветшая на моих глазах, и я буду беречь её, не дав упасть ни одному лепестку, Вивьера, – отзывался он, прижимая её к груди.

– Почему любовь так прекрасна? Кто выдумал её? Скажи, любимый, – восхищённо тянула она, прижимаясь к нему так близко, что он слышал биение её сердца.

– Не знаю, кто придумал её, но она родилась и живёт во мне и умрёт вместе с моим сердцем, – говорил он, вдыхая запах её огненных волос, и она затихала на его груди.

– Не говори так, любимый. Любовь выше смерти, она – свет, а он льётся и во тьме, звёздным светом и ему нет конца, как и нашей любви.

Уткнувшись лицом в её волосы, пахнущие фиалками, даже здесь в саду роз, Равивэл думал: « Что со мной? Почему, мне достаточно её взгляда, губ, торопливых слов? Где неистовое желание срывать одежды, обладать и наслаждаться телом, гореть, выпаливая всё внутри? Почему, я смотрю на неё и задыхаюсь от счастья, боясь грубого касания, неосторожного слова? Разве любовь бывает такой разной? Где она истинная? Та – удушливая и прожигающая насквозь или эта – лёгкая, как облако и волнующая, как запоздалый рассвет, дарящий надежду. Где я – настоящий? ».

– Звёзды светлеют, – тихо проговорила Вивьера, отрываясь от Равивэла. – Пора расставаться, но как я покину тебя?

– Встречи всегда заканчиваются расставанием, иначе их бы не было, так устроен мир. Я провожу тебя, – сказал Равивэл, протягивая ей руку.

– Лорок задаст мне хорошую трёпку, – весело проговорила Вивьера, вложив свои хрупкие пальчики в его сильную ладонь.

Полная луна плыла в вышине и розы ещё цвели, ожидая рассвета, чтобы закрыться в бутоны и расцвести ночью, вновь явив миру свою красоту. Они уходили, крепко держась за руки, и ночь провожала их, чтобы услышать:

– Прощай, любимый.

– Прощай, любовь моя.

– Почему, ночи так коротки. Ещё один поцелуй, любимая.

– Ещё один? Всего один и тебе будет довольно? Как я расстанусь с тобой? Как уйти?

– Надо уйти, чтобы встретится вновь.

– До нового солнца, – звонко рассмеялась она и побежала к высокой чугунной ограде, сплошь увитой зеленью и цветами.

Глава десятая.

День солнечного равноденствия не опоздал и пришёл вовремя, собрав всех или почти всех, жителей Аркадима на Арене, созерцать не гладиаторские бои, а битву сумасшедших гонщиков.

Смотр технических изобретений, проходивший каждое солнцестояние, являл такие экземпляры, что зрители не раз заходились то удивлением, то восхищением, то заразительным смехом. Изобретательные авторы показывали внешний вид своего детища, а затем, гнали, хвалясь техническими характеристиками. Их оригинальные машины нельзя было просто назвать автомобилями или атмомобилями из-за сложности конструкций и фантазии изобретателей. Победителю доставался лавровый венок, а Аркадиму его изобретение. Проигравший не получал ничего и лишался своего изобретения, как устаревшего, не нужного этому времени и миру и его сбрасывали «Вниз», навсегда забывая о нём.

Казалось, это соревнование, было смотром не только новейшей техники, но и женских нарядов, играющих цветами, оригинальными покроями, вычурной отделкой и изобилием украшений, тяготивших мраморные шеи, гибкие руки и хрупкие пальчики. Ярко разодетые персоны, прогуливались парами, щедро раздаривая приветствия и улыбки, попивая прохладительные напитки и оценивая блеск драгоценных камней.

Соревнования были в разгаре и зрители ликовали, когда Равивэл под руку с очаровательной женой столкнулся с вербом Лороком и его прелестной спутницей. После необходимой и обязательной процедуры приветствия, мужчины, как полагалось, представили своих дам.

– Моя жена Ассия, – спокойно сказал Равивэл, наблюдая за Вивьерой и усмиряя бурлящую внутри кровь, рвущуюся резвым конём по его венам, заставляя сердце биться часто и гулко.

Вивьера держалась спокойно, улыбалась и лишь чуть, единожды, дрогнувшие губы выдали её смятение.

– Моя любезная и очаровательная сестра Вивьера, – представил Лорок свою спутницу.

– Не зря ходят слухи о твоей красоте. Вивьера, ты удивительна, – восхитилась Ассия и мило улыбнулась.

– О твоей красоте тоже не молчит дром, но он умолчал о том, что ты жена благородного герта Равивэла, – спокойно проговорила Вивьера и лишь, Равивэл понял её укор.

– Вы знакомы? – поинтересовалась Ассия, не сводя глаз с девушки.

– Недавно, герт наносил визит брату, и я видела его, издали. Вы очень красивая пара, – закончила она, подтолкнув Лорока локтем.

Над стадионом поплыла Пирамида, оповещая всех присутствующих о первых результатах соревнований.

– Начинается самое интересное, нужно занять свои места, – сказал верб Лорок и, обращаясь к герту Равивэлу, предложил, – вы с нами.

Отказать вербу было недопустимо, но мучить Вивьеру было жестоко, и Равивэл замешкался, ища причину отказа, но Ассия поспешила озвучить решение раньше мужа и учтиво приняла предложение верба Лорока. Так случилось, что Равивэл и Вивьера сидели рядом, и он не сводил глаз с её мраморного профиля. Она, не проявляя никакого интереса к его персоне, наслаждалась тем, что творилось на стадионе и над ним, в воздухе, где продолжалась демонстрация наземных гонок, показывающая воздухоплавательные способности машин, кораблей и не поддающихся пониманию конструкций. Равивэл, болезненно переживая равнодушие Вивьеры, осторожно положил свою ладонь на её руку и её пальчики дрогнули. Сжав их чуть сильней, он ждал поворота её головы и взгляда светлых глаз, но не увидел ничего и лишился её руки, грубо вырванной из его ладони. Долгожданный перерыв внёс некоторую ясность в их отношения, но не обрадовал Равивэла. Верба Лорока отвлёк визор Плюм, явившись без жены и в своём незаменимом пурпурном плаще поверх синего мундира визора. Ассия переключилась на болтовню с, неожиданно появившимися знакомыми дамами, что позволило Равивэлу и Вивьере остаться наедине, среди шумящих зрителей Арены. Нежно развернув девушку к себе, Равивэл смотрел в её глаза, но не видел в них ни ненависти, ни укора. Маска равнодушия, надетая на лицо, не скрывала обиды, затаившейся в её глазах, и Равивэл знал: ей больно. Он мысленно подбирал слова утешения, и они начали звучать:

– Вивьера, – но она прервала его и заговорила, глядя прямо в глаза:

– Я люблю тебя, и ты любишь меня, я знаю, но будущего у нас не будет. Две золотые пластины сердцу не выдержать. Оно разорвётся. Разве я могу поступить так. Мы будем любить друг друга, но на расстоянии больше никогда не встретимся. Я смогу. – Она опустила глаза и, подняв их вновь, договорила. – Пусть так и остаётся.

– Оно разорвётся гораздо раньше, если я не буду держать твоих рук, целовать твоих губ и вдыхать запах твоих волос, – пылко говорил Равивэл, нежно сжимая её руку. – Не желай мне ранней смерти, любимая. Это, жестоко.

– Ты говоришь мне о жестокости? Ты, пришедший целовать меня с другого любовного ложа? – вспылила она и опять вырвала руку. – Ты умолчал, что в союзе.

– Прости, мне больно, что я встретил и полюбил тебя сейчас, не раньше, пока был свободен от союза с Ассией, но я нисколько не жалею о том, что это случилось. Я люблю тебя и это – главное.

Вивьера, ещё не пережив пылкого высказывания и что таить, обиды, кружащей внутри, проговорила:

– Душно, – и, продев изящную руку под нить многоярусных жемчужных бус, с силой рванула её. Крупный жемчуг, сорвавшийся с её шеи, покатился по голубому платью и запрыгал по мраморным плитам, издавая мелодичные звуки. Когда музыка бусин затихла, она сказала, уже спокойно и тихо. – Я не хочу стоять между вами и делить моего любимого с чужой женщиной. Отныне, между нами – расстояние. Пусть так и остаётся.

– Я виноват перед тобой, но любовь не спрашивала разрешения, поселившись в моём сердце. Ты обвинишь и её?

– Умоляю, не говори больше ничего. Я готова расплакаться.

– Вивьера, вот ты где, – обрадовано, проговорил брат, прерывая их беседу.

– Прощай, – бросила она и, подхватив брата под руку, потащила его к выходу, а он, еле поспевая за ней, басил:

– Ты не дала мне попрощаться с гертом Равивэлом. Что происходит, Вивьера? Куда ты так спешишь?

– Что вам прощаться, если завтра вы встретитесь вновь, – рассерженно бросила она, не сбавляя шага.

– Но, соревнования ещё не закончились.

– Ничего, завтра узнаешь всё. Я устала и хочу домой, – холодно бросила она и остановилась, осознав, что ведёт себя непростительно грубо. – Прости, я плохо себя почувствовала. Солнце сегодня, особенно жаркое, – смягчила тон и извинилась, с мольбой глядя на брата.

– Хорошо, если хочешь, мы едем домой. Твоё самочувствие мне дороже финала соревнований, – успокоил её Лорок.

– Спасибо, – тихо, еле сдерживая слёзы, выдавила она.

– Вы поссорились? – спросил Лорок, когда они были уже в пути, покачиваясь в крытом паланкине. – Герт обидел тебя?

– Нет, – поспешила ответить она. – Мы едва знакомы, чтобы успеть найти причины для ссоры. Я же говорю, солнце. Вот и глаза слезятся, – оправдалась Вивьера, хотя матерчатая крыша и густые кисти по бокам, надёжно укрывали лица от солнечных лучей.

– Всё будет хорошо. Я люблю тебя, моя сестрёнка, – тихо сказал Лорок и нежно уложил её голову на своё плечо.

– Ты самый лучший брат на свете, – прошептала она и уткнулась лицом в его грудь.

И лучший брат понял, что его юная сестра влюблена в герта, который был ему не менее дорог, чем она, но ничего не сказал и лишь прижал её сильнее.

Равивэл лежал на кровати и, закрыв глаза, шептал одно и то же: « Пусть так и остаётся, пусть так и остаётся, пусть так». Резкая головная боль оборвала шёпот, переводя его в стон. Сжав кулаки и зубы, с такой силой, что вены выступили синими бороздками, а зубы издали скрежет, он боролся с болью, вдавившись всем телом в упругую поверхность супружеского ложа, ставшее причиной расставания с любимой – теперь далёкой, но такой желанной.

– Опять, голова, – испуганно прошептала Ассия, ложась рядом с мужем.

Её лёгкие руки, прижавшие его голову к своей груди, нежно гладили его тёмные волосы, а губы шептали. – Всё пройдёт, потерпи, муж мой. Сейчас, всё закончится, любимый.

Боль ушла так же внезапно, как и появилась. Равивэл сел и Ассия, подняв прямую спину, сказала:

– Равивэл, муж мой, я говорила уже не раз, надо сходить к доктору Вайлу. Говорят он настоящий гений, эскулап, способный ставить диагноз без капсулы. Правда ещё говорят, что он – странный, но это ведь не мешает тебе посетить его?

– Гениальные люди кажутся нам странными, но на самом деле, это мы – другие, – ответил Равивэл и успокоил жену, – схожу или вызову капсулу на дом, жена моя, Ассия.

Ассия обняла мужа и поцеловала в губы, беззвучно прошептавшие: « Пусть так и остаётся».

Герт Плюм, мелькая ярким плащом в сочной зелени сада, прилегающего к красивому дому, шёл к Лороку, давшему разрешение посетить его в своих покоях. Лурд, встретивший гостя у дверей, проводил его к купальне, где Лорок совершал утреннее купание. Плюм вошёл во внутренний озеленённый дворик, когда Лорок, выйдя из воды, запахивал, расшитые золотом, полы роскошного синего халата. От зоркого глаза визора не ускользнула ни одна деталь, в том числе и кулон с чёрным опалом, скрытый на его глазах халатом. Мысль, внезапно посетившая голову Плюма, выдала: « Где-то я уже видел это, но где?». Отвлёкшись на мгновение, Плюм спешно приветствовал главу Двора:

– Солнечного дня, верб Лорок. Да продлится твоё Возвышение.

– Да продлится, – отозвался Лорок и приветствовал визитёра, договорившегося вчера, на Арене, о встрече. – Доброго утра, герт Плюм. Да умножатся твои победы в изысканиях на благо Аркадима.

– Да умножатся, – принял Плюм, прилагая правую руку к левому плечу и слегка склонив солнечную голову.

Лорок пригласил его в дом, где в Каминной комнате был накрыт стол к завтраку.

– Присаживайся герт Плюм, выпьем вина, поговорим о деле, приведшем тебя гостем в мой дом, – предложил гостеприимный хозяин, усаживаясь на вишнёвый диван с подушками из серебряной ткани.

– Я принёс бумагу, требующую твоей подписи, господин. Я намерен нанести деловой визит в башню Созерцания, с целью известной тебе, – учтиво и ясно говорил Плюм, не притрагиваясь к кубку, поданному лурдом.

– Соблюдать порядок обязаны все, даже верховный ант Главур. Занятый наукой, он двигает Аркадим к небывалым высотам, но, не появляясь на его улицах, остаётся таинственной персоной, живущей по своим правилам, часто противоречащим законам дрома и Двора. Я не прислушиваюсь к слухам и поэтому, доверяю тебе, герт Плюм, как лучшему визору, проверить деятельность башни Созерцания и дать полный отчёт к следующему Собранию и потому подпишу твою бумагу, – изложил Лорок и позвал лурда.

Лурд, вкатившись в комнату, приветствовал гостя и только потом посмотрел на хозяина, ожидая просьбы.

– Привези мне, дружок, письменный стол, – попросил Лорок, беря из рук Плюма тонкую пластину, умещающуюся на ладони и напичканную электроникой.

Через пару штрихов, лурд вернулся и, поставив перед Лороком блестящий ящичек, удалился бесшумно и быстро.

Приложив опечаток большого пальца, Лорок открыл ящичек, как книгу и взял один, из нескольких предметов, висящих в лучах – печать Двора. Приложив её к поверхности пластины, он легонько вжал печать и убрал её назад, плотно закрыв крышку сейфа.

– Проверь « льготу», герт Плюм, – обратился он к визору.

Тот, преисполненный величия, коснулся поверхности экрана, и на нём засветилась эмблема золотого пятилистника.

– Всё в порядке, верб Лорок, благодарю тебя и обещаю исполнение долга во благо Аркадима, – сурово и торжественно проговорил Плюм, смакуя внутри скрытую радость.

– Поскольку ты не пил вина, я предполагаю, что ты спешишь преуспеть в своих делах, герт Плюм, поэтому не задерживаю тебя. Срок действия печати тебе известен, так что в добрый путь, визор.

Приложив руку к плечу, Плюм откланялся и последовал за лурдом, что проводил его до ворот.

Вивьера не вышла к завтраку и брат, обеспокоенный её отсутствием, направился в её комнату, расположенную в дальнем крыле, в западной башне, устроенной над крышей дома. Дверь была открыта, что явно намекало на то, что хозяйки, ныне Розовой комнаты с высокими декорированными колонами из мрамора того же цвета, не было на месте. Лорок нашёл её в саду, прильнувшую к стволу дерева, задумчивую и печальную.

– Вивьера, солнце моё, отчего ты здесь? Я жду тебя к завтраку, – сказал Лорок, протягивая к ней руки.

– Я не голодна, брат мой, я в слезах, – ответила она, прижимаясь к нему.

Лорок нежно гладил её по волосам и спрашивал:

– Почему ты плачешь, свет мой? Слёзы портят красоту, не плачь.

– Мне приснился страшный сон. Я была в смятении и прибежала сюда, прости меня, – солгала она, скрыв истинную причину слёз, которой являлся Равивэл.

– Сны, всего лишь кратковременные видения, рисуемые нашим воображением. Они – туманы страха, которые мы сами напускаем, не понимая реального. Разум играет с нами, дабы сделать нас слабыми, – успокаивал он, гладя её волосы. – Пойдём, всё хорошо.

Хорошо было недавно, когда он целовал её в саду Лунных Роз, когда провожал, держа её руку, когда она увидела его на празднике солнечного равноденствия, и сердце замерло, ожидая его вечернего взгляда, тихого басовитого голоса и улыбки, но всё рухнуло, после короткой фразы и имени, названного им, не её имени. Женщина, очаровательная, как сама Афродита, вставшая на её пути и названная женой, сделала её чувство возможным, но не допустимым, а его самого – мечтой, мифическим запретным плодом, которым можно любоваться, желать его, даже коснуться, но никогда не узнать его вкуса. Любимый и любящий, но связанный обещанием золотых именных пластин, он будет любить её в тревожных снах, и уходить с первым робким лучом восходящего солнца, как призрачный любовник, служащий двум женским сердцам. И иначе не будет, поскольку судьба и даже время не соединит два жизненных русла в одно единое, ибо их воссоединение не начертано пророчеством, которое не верит слезам, не подкупается жалостью и не признаёт любовь, родившуюся мимо рук Алой повитухи.

 Глава одиннадцатая.

Ант Глум, сидящий в высоком кресле своей лаборатории, пристально смотрел в одну точку, в соринку, лежащую на столе, ту самую, которую он подобрал в секретной комнате Верховного анта. Сейчас, он положит её в раствор, налитый в контейнер, и поставит его в регенерационный инкубатор, чтобы спустя две луны вытащить оттуда готовый опечаток повелительного пальца Главура. И тогда, никто не помешает ему встать у Смертоносной Пушки и исполнить своё самое сокровенное желание, а если кто и помешает, то он будет на чеку. На этот случай, у него есть чуткий дрон, созданный им и названный им – «гизг» – гениальное изобретение Глума, способный чувствовать, не только приближение шагов, но и энергию идущего живого существа на довольно большом расстоянии, достаточным для того, чтобы скрыть улики и самого себя. Он создал его, ещё в детстве и очень гордился своим изобретением. Позже, он усовершенствовал его и вживил в мочку уха, придав форму серьги.

Превратить неизменный, неукоснительно соблюдаемый, засевший занозой в сердце, порядок в хаос, было его заветной и главное достижимой, мечтой, уже отсчитывающей свои первые неуверенные шаги. Возвыситься над человеком, держащим его – гениального учёного на второстепенных ролях своего грандиозного спектакля под названием Власть, до сладостной истомы щемило сердце Глума, терзаемое тщеславием. Глум не был бунтарём. Он был тихим незаметным служащим, маленьким знаком препинания в историческом тексте, стремящимся встать в том его месте, где обычная запятая становится вершителем судеб, выбирая, казнить или миловать. Но, это будет потом, когда все тайны Аркадима, явят свою наготу и заставят содрогнуться величественный дром, спокойно спящий за зеленоватым сиянием Обруча. А сейчас, он старательно готовил снадобье из трав, выменянных у Собирателя – человека без принципов и семьи, увлечённого собирательством всего, что плохо лежит или выбрасывается за ненадобностью, за знание о Временных пещерах. Всё было готово, когда первый рассветный луч робко сверкнул в небе цвета туманной росы, и ант Глум довольно улыбнулся, предвкушая скорую и лёгкую победу.

Предутренние штрихи – часы упоительного сладкого сна, не тревожимые ничем, даже Пирамидами, текли Туманом, заполняющим Чашу с монолитного мраморного основания до куполообразного потолка и идеально ровным отверстием, которое откроется с боем башенных часов и новая форма жизни, принесённая пришельцем, вольётся в воздух Аркадима.

– Да окажется Туман не пустым, – проговорит Равивэл, держа путь к Чаше.

– Да приплывёт свежий Алый Туман, – пожелает Ассия, чувствуя утреннюю усталость.

– Да явится Серебристо-голубой Туман, – прошепчет Лорок, терзаемый сомнениями.

И только ант Главур, открыв глаза, не пожелает никакого Тумана, ибо его голова, едва умещающая гениальный ум, должна оставаться ясной, поскольку, лишь ему дано пророчество: возвысить Аркадим своими деяниями. Однажды, он прочёл пророчество Алой Нити и Пирамиды возвестили о рождении нового брачного союза, и никто не узнал, что сирота из ротонды Мастеров взял в жёны прелестную деву с планеты Алых Туманов. Её страстная любовь и удушливые поцелуи затуманили его прошлую жизнь и навязали новую судьбу. Творить во имя процветания Аркадима, стало для него ежедневной целью, ибо его ум небесполезен высокоразвитой цивилизации. Легенда о пришелице с Красной планеты останется мифом, а она, благодаря гениальным научным изысканиям Верховного анта, обретёт новую форму жизни и станет любящей и нежной женой, коих в Аркадиме, уже немалое количество.

И одна из них, проплывающая утренним Туманом возле высоких окон башни, присмотрела сегодня молодого анта, печально смотрящего на внешний мир. Она вернулась поздней ночью, когда полная луна, волнуя сердца влюблённых своим упоительным светом, медленно плыла, смешивая свой свет с мерцанием высокого неба. Глум спал, но почувствовав её лёгкое прикосновение, открыл глаза и, нисколько не удивившись её присутствию, тихо спросил:

– Кто ты? Она молчала, луча нежный, чуть насмешливый зеленоватый взгляд. – Как ты прекрасна, – снова сказал Глум, дотрагиваясь до её чёрных волос. Нежный пьянящий аромат цветущих маков влился в его ноздри и он, глубоко вдохнув его, закрыл глаза. Её губы: тёплые и чувственные, коснулись его губ, и Глум замер, боясь вспугнуть очарование первого женского поцелуя. Он ждал её прикосновения снова, но его не последовало, и он открыл глаза. Она, всё так же лежала рядом и улыбалась одними губами, которые манили и он потянулся к ним, желая поцелуя. Он едва коснулся её алых полуоткрытых губ, и они потеряли свои очертания, как и лицо и всё красивое тело, воплощаясь в алый туманный сгусток, уплывающий к высокому потолку.

– Ты не хочешь быть человеком? – спросил он, наблюдая за туманом, который опускался. – Нет, ты не можешь быть им. Твой облик изменчив, прекрасная Нумера.

Туман опустился над ним, нежно проплыл по лицу и полунагому телу. Казалось, что он, не просто касался кожи, а проникал сквозь неё, даря невероятно прекрасные ощущения неги и слабости, от которых кружилась голова, и уплывало сознание. Глум застонал, испытывая невероятное удовольствие и Туман, наигравшись с ним, резко взмыл вверх и устремился в вентиляционные потолочные решётки.

– Постой, не уходи. Куда же ты? Останься. С тобой так хорошо, – шептал Глум, не находя сил вскочить с кровати и лишь, простирая руки к потолку.

Туман уплыл, не вняв его мольбам, и больше никогда не просачивался в башню, мучая ожиданием сердце молодого анта. Тяжкие ожидания пришелицы из другой Галактики, больно ранили сердце Глума и вселили ещё большую уверенность его ненужности, которая поселившись в голове, пустила корни и в его жизнь.

Ассия, видя физические страдания мужа и не зная его душевных мук, решила дать отдых Равивэлу, задумав слетать на землю Горячих Струй, понежить своё божественное тело теплом естественных источников Титарии. Имея мужа трибуна, получить выездную визу было несложно и Ассия, дожидаясь возвращения мужа со службы, собирала багаж. Равивэл не противился её отъезду и даже был рад, что никто не помешает ему прибывать в состоянии дрейфующей льдины, окружённой ледяным барьером непонимания, душевных тревог и маленькой надеждой на прощение. Он провожал её, сидя рядом в атмомобиле и она, не переставая говорить, утомляла его до тех пор, пока машина не зависла над кораблём дальнего следования. Парковочная платформа, располагаясь по внутренней окружности Обруча, делала возможной посадку в корабль прямо с воздуха, опуская пассажиров эскалаторным коридором с корабля на корабль, поэтому Равивэлу даже не пришлось спускаться. Стоя вверху, он провожал жену взглядом и не расточительной улыбкой, затаившей мимолётную грусть. Пассажиров, желающих лететь за пределы Обруча, было не много, поэтому посадка прошла быстро, и Равивэл вернулся домой ещё до заката солнца. Он много раз видел заходящее солнце, но этот закат показался ему особенным, предвещающим что-то мрачное. Розоватый полукруг, уже уронивший свою половину за горизонт, медленно оседал, принимая форму тонкого осколка, и ему казалось, что солнце навсегда покидает мерцающую планету и больше не взойдёт, оставив его в темноте и пустоте длинных прохладных анфилад, одинокого и раздавленного собственной виной. Но, оно возвращалось, продлевая его мучения, вызванные не отъездом жены, а отсутствием его любимой, которую он желал больше, чем прежде. Ассии не было, уже несколько лун. Вивьера появлялась в людных местах, под руку с братом или с молодым Альгудером, что приводило Равивэла в неслыханную ярость, будя в нём, не знаемую ранее ревность. Она радовала мимолётными взглядами, ничего не значащими быстрыми приветствиями и манила…телом. Желание обладать ею, возникло само собой, в тот момент, когда казалось, что он потерял её навеки, и оно не отступало, а набирало силу, делая его раздражительным и грубым. Альгудер, зачастивший в дом Лорока, был любезен и весел, как всегда, но Равивэл, видевший в нём причину равнодушия Вивьеры, готов был вызвать его на дуэль, которые иногда имели место происходить между чрезмерно энергичными молодыми людьми – юнцами, стремящимися покорить сердца возлюбленных дам, геройским поступком, бравадой безрассудного сердца. Влюблённое сердце всегда таково и он удерживал его страстный порыв, подключая холодный разум. Ассии не было и головные боли ушли. Не хочешь, да вспомнишь весельчака Фёрста. Как сказал, а! От жён одна головная боль и опухшие уши.

Ушла одна боль, но осталась…другая, и она была мучительней, чем физическая и она не проходила ни днём, ни ночью, терзая измученное разлукой сердце, а она…составляла компанию регуту Альгудеру.

Лунная ночь, спустившаяся лёгкой прохладой, пришла, чтобы разделить его одиночество и смотрела в открытые окна, играя лёгкими занавесками, и видела его, сидящего на краю не ласкового ложа, опустившего глаза в ладонь, где лежала крупная жемчужная бусина, отливающая перламутром в холодном лунном свете. Лёгкая тревога всколыхнула тяжёлое сердце, и оно забилось, отсчитывая время гулкими ударами. Он почувствовал её и бросился на улицу. Она стояла в тени цветущей акации, и лунный свет очерчивал лёгкой тенью её хрупкую стройную фигурку.

– Вивьера, – позвал он и затаил дыхание.

– Равивэл, – выдохнула она.

Одновременно сорвавшись с места, они побежали навстречу друг другу, и лунный свет слил их, недавно бегущие тени, в одну, недвижимую тень.

Целуя его, она шептала:

– Не могу, не могу, не могу без тебя.

– Люблю, люблю, люблю, – вырывалось горячим дыханием с его губ.

Равивэл взял Вивьеру на руки и понёс в дом, где ночь, смотрящая в окна, играла лёгкими занавесками. Красивая женщина смотрела с потолка на их обнажённые тела, затаив укор в печальных глазах, а может, лёгкую женскую ревность. С ней, всё было по-другому. Равивэл задыхался не от её поцелуев, а от страсти, скопившейся внутри. Её поцелуи живые и горячие, вызывали не головокружение, а ощущение полёта, невесомости, пронизанной лёгкими прикосновениями её бархатистой кожи, тёплой, чуть влажноватой и пахнущей фиалками. Она, не знавшая откровенных мужских ласк, замирала при каждом его прикосновении, но отдавалась легко и страстно, не стыдясь своих чувственных порывов, которые раньше, даже в мыслях казались постыдными. Любовь, однажды заставшая их врасплох, наконец, утолила, жажду, возведя себя в ранг Алой Пророчицы, не сумевшей или не захотевшей предсказать их будущее и ослушавшись её, теперь, они принадлежали друг другу.

Вивьера ушла до восхода солнца, не разрешив проводить её, и он остался, счастливый и окрылённый, подчиняясь воле богини, подарившей чудную ночь, какой он не знал раньше.

Регут Альгудер, став в последнее время исполнительным и рассудительным, видимо взросление всё же шагнуло в его жизнь, обрёл уважение не только друзей, но и верба Лорока и наконец-то получил золотую ленту герта. Конечно, не золотой эполет высшей степени, но его рвение возвыситься до герта, хотя и средней степени, было удовлетворено. Не показаться в новом мундире Вивьере он не мог, поэтому летел к ней, забыв все прежние обиды, которые несколько скрасились их совместными прогулками, тая очередную надежду на её, ставшее более мягким, сердце. Дверь в покои Вивьеры была приоткрыта, и Альгудер остановился, увидев её сидящую у раскрытого окна. Её волосы, распущенные по спине, легонько трепал ветер, прилетевший из сада, куда и был устремлён её взгляд. Он смотрел на неё, боясь вспугнуть очарование, затаившееся в лёгком наклоне её головы, но она, почувствовав его присутствие, быстро повернула голову, и он затаил дыхание, видя её счастливое и немного загадочное лицо.

– Альгудер, ты пришёл, друг мой, – воскликнула она, бросаясь к нему и обвивая его шею руками. – Как хорошо. День начинается с твоей улыбки. Да продлится её сияние на твоём мужественном лице, – весело приветствовала она и засмеялась, изобразив на щеках две миленькие ямочки.

– Да продлится, – растерянно улыбаясь, ответил он, сбитый с толку её чрезмерной веселостью и щедростью. – Ты такая красивая и весёлость вернулась к тебе. Счастье тебе к лицу, Вивьера, – проговорил он и коснулся её щеки губами.

– Все счастливые люди – красивы, даже если уродливы по природе, но тебе это не грозит, я про уродливость, а ты у нас – красавец, – щебетала она, ещё больше удивляя Альгудера.

– Да, женщины в восторге от моей внешности, вот бы ещё счастья немного, – сообщил он, целуя её руку, которую она не успела убрать с его шеи.

Взяв Альгудера за руку, она усадила его на диван, вишнёвого цвета, расшитый золотыми лилиями и присела сама.

– Отчего ты думаешь, что ты несчастлив? – спросила она.

– Девушка, которую я люблю, смеётся надо мной, не замечает меня, словно я – тень, – грустно проговорил он, глядя в её, уже спокойные глаза.

– И кто же она?

– Вивьера, довольно, – вспылил он и продолжил так же пылко. – Ты знаешь, что я говорю о тебе. Говорю в который раз о любви к тебе и слышу одни насмешки.

– Если ты – тень, то ты – красивая тень, и я заметила твой новый мундир с золотой лентой, – спокойно произнесла она, и её голос взлетел вверх, чтобы воскликнуть. – Ты возвысился до герта и за это, я тебя поцелую, мой обидчивый друг.

Вивьера приблизилась к нему и нежно, едва касаясь, приложила губы к его щеке. Резко повернув голову, Альгудер поймал её губы своими губами и поцеловал, придерживая её голову руками. Она не сопротивлялась и он, растерявшись, отпустил её.

Вивьера встала с дивана, прошла к окну, постояла немного и, медленно повернувшись, задумчиво произнесла:

– Что ты сделал Альгудер?

– Я поцеловал тебя, потому что люблю и давно желаю твоего поцелуя и не важно, что я украл его, – тихо сказал он, не понимая её вопроса.

– Твой поцелуй сладок на вкус, но холоден, как лёд. Разве так целуют любящие губы? – совершенно серьёзно сказала она, глядя на Альгудера.

– Я готов исправить свою ошибку, – произнёс он и улыбнулся.

–Ты заблуждаешься, друг мой. В тебе живёт не любовь, а детская привязанность. Я, как сладкая конфета, к которой ты привык и боишься лишиться её вкуса. Открой глаза и ты увидишь ту, которая станет звездой, затмившей твоё небо, огнём, раскалившим твоё сердце. Зачем тебе, взрослому мужчине, герту, конфета?

Слушая Вивьеру, Альгудер, опять удивлялся переменам в ней, как тогда в саду, и ещё больше любовался ею – красивой, возвышенной и новой.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросил он, не отводя взгляда от неё.

– Знаю. Теперь, я знаю, – загадочно сказала она и улыбнулась, но не ему, а кому то другому – далёкому и родному.

Перед гертом Альгудером, возник зеленоватый сгусток. Прочитав сообщение, он глубоко вздохнул и обратился к Вивьере:

– Прости, дела зовут. – Он сказал это грустно и тут же повеселел. В его глазах забегали лукавые огоньки, и очаровательная улыбка озарила красивое лицо. Подмигнув Вивьере, он договорил, – и всё-таки, я поцеловал тебя, звезда моя и ты сладкая, как конфетка.

– Ах, Альгудер, милый друг мой, ты – неисправим, – проговорила Вивьера ему вслед и рассмеялась.

Он бежал по коридору и её смех, сопровождавший его некоторое время, нежно звучал в его сознании, наполняя сердце чувством томящего ожидания, в котором жила маленькая надежда на счастье, волшебной частью которого была она – Вивьера.

 Глава двенадцатая.

Герт Плюм сидел за дощатым столом, лицом к двери и осматривал каждого входящего в неё человека. Он нервничал, втягивая ноздрями удушливый запах закопчённой залы, витающий смесью дыма, жареного мяса и пота, исходящего от людей в запылённых, давно не знающих стирки, одеждах. Уже в который раз он приходил сюда и ждал, высматривая бородатого здоровяка, взявшего у него перстень, но его не было, как и другого, более важного для него, человека. Плюм сидел достаточно долго и уже злился, глотая от нетерпения и жажды слюну, но не притрагивался к высокому узкому бокалу с бледно-жёлтой пенистой жидкостью, принесённой молодой, но не опрятно одетой женщиной. Пропитываясь въедливым неприятным запахом увеселительного заведения, он упорно смотрел на, измученную частыми открываниями, дверь, ожидая того, кто уже был в Каменной Глуши, но по непонятным ему причинам, не входил в эту проклятую дверь. Слухи о появлении Всадников летели быстрее, чем они сами добирались до Аркадима, проникая за мощь магнитного Обруча. Как удавалось им делать это, не знал никто, кроме них самих, но, попадая в Глушь, дальнейший путь был закрыт, вторым Обручем, за которым текла роскошная жизнь, не доступная иззарам, ютившимся на окраине Аркадима.

Имя Азик, как символ иззаров и Всадников, было хорошо известно на задворках дрома, хотя мало кто знал его в лицо, а благородные улицы дрома не знали его совсем, но острый слух визора уловил его, а сейчас и зоркий глаз, ибо он, выхватил одинокого странника, входящего в ротонду.

Человек, высокий, широкоплечий, в чёрном плаще с надвинутым на лицо, капюшоном, не оглядывая зала, уверенно направился к угловому столу, за которым сидел, потерявший терпение, визор. Сев напротив Плюма, человек откинул капюшон, открывая молодое мужественное и загорелое лицо, с плотно сжатыми губами, словно на них стояла печать молчания. Его тёмные миндалевидные глаза, оценивающе смотрели из-под широкого, чуть нависшего лба. Прямая линия его губ разомкнулась в щель, и Плюм услышал хрипловатый голос:

– Назови своё имя и скажи: зачем ты искал меня?

– Моё имя Плюм. Я – визор, – начал он, но Азик перебил его, скрывая в голосе нетерпение:

– Это я вижу и так, дальше.

– Я бы лучше поговорил с твоим отцом, но зная о его состоянии, вынужден говорить с тобой, – опять начал разговор Плюм и снова, Азик остановил его. Метнув суровый и недоверчивый взгляд, он произнёс:

– Слишком длинное начало, – и спросил. – Зачем тебе мой отец?

– Я хочу знать о том полёте, что стал для него последним и лишившим его ног, – ответил Плюм, внимательно следя за рукой Азика, ушедшей вниз.

– Смотрю, ты хорошо осведомлён о моей семье, – усмехнулся Азик, кладя обе руки на стол.

– Это, мой промысел и сейчас я хочу знать о пассажирах на корабле твоего отца в тот трагический день и куда он их доставил, – изложил Плюм, и, сгорая от жажды, отпил из бокала.

Мутноватая жидкость оказалась горьковатой на вкус и приятно обожгла горло. Плюм скупо, одними губами, улыбнулся и посмотрел на Азика, ожидая ответа.

– Я тогда был мальчишкой и мало интересовался делами отца, с меня мало толку в этом вопросе, – сказал он и, впервые, как вошёл, оглядел зал.

Плюм, не удовлетворённый ответом, обдумывал дальнейший свой шаг, уже с аппетитом попивая из бокала. Когда глаза Азика, обшарив помещение, вернулись к Плюму, он произнёс:

– Я подогрею твой интерес золотым блеском. Что скажешь?

– Золото мне интересно, но откуда ты знаешь про ключ?

– О, – протянул Плюм и, осушив бокал до дна, продолжил. – Прошло много времени, но я помню мальчишку, прилетевшего с отцом в Аркадим, чтобы найти « золотой ключ» от его ворот.

Азик призадумался, затем поднял глаза на Плюма, усмехнулся и изрёк:

– Так ты тот карапуз, пробравшийся на корабль и решивший путешествовать по Космосу.

Плюм кивнул и Азик улыбнулся, отчего его глаза несколько просветлели, сделав лицо ещё более привлекательным. Вернув прежнюю суровость, Азик спросил:

– Моя выгода ясна, но я не вижу твоего интереса, визор. Ключ откроет двери твоего дрома и после нашествия Всадников он застонет, как мои болота. Ты позволишь?

– Мы можем договориться, не причиняя друг другу ни зла, ни разора. Если твоя информация подтвердит мои догадки, мы оба получим то, чего хотим. Ты хочешь лучшей жизни, но ты – патриот и вряд ли приживёшься в Аркадиме, поэтому возьми то, что нужно и оставь остальное мне.

– Ты хочешь власти и предлагаешь поделиться богатством своего народа. Не плохо, но с чего ты взял, что я поверю тебе? Маленький романтик превратился в большого отступника. Ему нет веры.

Понимая, что разговор зашёл в тупик, Плюм вытащил из кармана « льготу» и, протягивая Азику, объяснил:

– Это – пропуск, в твою мечту. Присмотри, что понравится. Опустошив широкий карман, он высыпал на стол горсть золотых кубиков и договорил, – и смени костюм. Прекрасные женщины Аркадима любят элегантных мужчин, остальное у тебя есть. Плюм встал и, выходя из-за стола, шепнул Азику. – Это, дубликат. Будь осторожен и не медли, его срок определён.

Герт Плюм уходил, но он вернётся вскоре, чтобы получить информацию, которая явится искрой сомнений, заложенной под фундамент Двора, и положит начало пренебрежительной травли самого уважаемого человека Аркадима.

В эту ночь луна затерялась в серых густых облаках и не лила своего волшебного света на улицы, площади, сады и поля дрома и это было хорошо для Глума, который крался длинными коридорами к винтовой лестнице, обвитой вокруг высокого мраморного столба. Его длинная худая тень, скользила впереди него, словно указывая нужную дорогу и, изгибаясь в полутёмных углах, отставала, когда Глум, оборачиваясь, светил фонарём вглубь уже пройденного прохода. Приложив палец, искусно обёрнутый отпечатком Верховного анта, к голубому глазу двери, он бесшумно открыл её сплошную створу, плавно ушедшую вверх. Переступив черту, отделяющую купольный зал от коридора и, проследив, как беззвучно закрылась за ним дверь, он, еле сдерживая нахлынувшее волнение, смешанное с лёгким страхом, быстро направился к Лучевой Пушке. Его далёкому предку, преподобному анту Изоку выпала великая честь первому выстрелить из пушки, ознаменовав начало судьбоносного вторжения Аркадима на другие отдалённые планеты и всколыхнув долголетие шумерских царей, и теперь он – потомок беловолосых и голубоглазых творцов, стоял возле смертоносного орудия, воображая себя вершителем судеб. Выбрав на экране нужный объект и, передав спутнику координаты, он замешкался и перевёл ручку давления в другой режим.

– Хватит с них землетрясения, пока хватит, – прошептал Глум, нажимая зелёный глазок активации, и самодовольная ухмылка озарила его вытянутое лицо.

Архив сделает очередную запись запуска луча, и он ударит в тектонические плиты, вызвав ураган небывалой силы, которому, не смотря на колоссальные разрушения, люди дадут нежное женское имя.

Ассия вернулась, и головные боли пришли снова. Любовное ложе, как прежде – душное и обжигающее, мучило Равивэла, но он ложился в него снова и снова, словно сила притяжения планеты сконцентрировалась в одном месте, на кровати, в Рубиновой спальне супругов. Вот и сейчас, обласканный женой, он лежал, смотря в грустные глаза мадонны, и не понимал, какая сила живёт в его хрупкой жене, лишая его воли, сгибая тело и не трогая душу, устремлённую к другой женщине.

К Вивьере вернулось прежнее веселье, и Лорок успокоился, полагая, что примирение с Равивэлом сделало своё дело. Брат не лез в личную жизнь сестры, считая, что первое неразделённое чувство надо пережить самостоятельно. Герт Альгудер стал чаще наносить визиты и сияние глаз сестры Лорок связывал с этим обстоятельством, но внутренний голос говорил ему, что всё не так просто.

В доме верба Лорока царил переполох. Каждый его отъезд, даже самый кратковременный, сопровождался бесчисленным количеством его указаний, не только сестре, но и лурдам, выстроившимся в шеренгу перед заботливым хозяином. После полудня верб Лорок сообщил о своём незапланированном отъезде, вызвав всеобщую и, старательно скрываемую трибунами, радость, дабы не разочаровать главу желанием немного развеяться, предпочтя долгу обывательскую леность. А сейчас, он давал распоряжения в своём доме, особо налегая на обожаемую сестру, жизнь и здоровье которой оберегались с особым рвением и даже фанатизмом. Герт Фёрст, прислав ему сообщение, загадочно намекнул на « птичку», поселившуюся в его доме и Лорок, обеспокоившись судьбой друга, незамедлительно отбыл в его холостяцкую обитель.

Вивьера, оставшаяся одна, не считая дюжины лурдов, упоительно мечтала о встрече с Равивэлом, гася, рвущее грудь желание, но оно было настолько сильно, что вызывало лёгкое головокружение, и она вышла на открытую веранду, вдыхая, напоенный цветочными ароматами, воздух. Удивительно волнующая густая ночь, упавшая на, ставший таинственным, сад и потемневшую воду бассейна, разбавляла свою темноту в струях живописного фонтана, являющего собой комплекс скульптур, уже погибшего мира. Тень, метнувшаяся от кустов, испугала Вивьеру и она тихо вскрикнула:

– Кто здесь?

Человек, вышедший из тени, обнял её за плечи и, притянув ближе, прошептал:

– Вор. Я пробрался в дом, чтобы украсть твой поцелуй.

– Так возьми его, – прошептала Вивьера, обнимая возлюбленного.

Их губы коснулись, даря лёгкое волнение, но внутренний жар, переходящий в любовный азарт, слил их в долгий поцелуй, переводя волнение во вспыхнувшую страсть, делающую их обоих нетерпеливыми и слабовольными. Увлекая Равивэла вглубь дома, Вивьера шептала:

– Я знаю, что поступаю плохо, но моя любовь сильнее стыда и выше клятвы именных пластин. Прости, любимый.

– Что плохого в нашей любви, Вивьера, – защищался он. – Ты в моём сердце, только ты, а клятвенная пластина, всего лишь кусок холодного металла.

Резная, благородного дерева, кровать приняла их в свои шёлковые объятья, в кружевной ворох подушек, впервые становясь любовным ложем и, отправляя в прошлое мечтательные девичьи сны и легкомысленные слёзы. Его руки скользили по её телу, а губы нежно следовали за ними, позволяя Вивьере испытывать, не знакомое ранее ощущение внутреннего тепла, собирающегося в клубок внизу живота. Вновь прилившая волна, разорвала клубок, и протяжный стон сорвался с её полуоткрытых губ.

– Что это было? – спросила она, спустя некоторое время, когда его благодарные губы коснулись её, подрагивающих губ.

– Поцелуй Венеры, любимая.

– Она всех целует так сладко?

– Не знаю, – ответил он, улыбнувшись и, целуя её влажноватые волосы, добавил. – Нас, точно.

Вивьера поднялась и вышла на балкон, всей грудью вдыхая ночной, настоянный травами и цветами, воздух.

– Ночи холодные, Вивьера, – заметил Равивэл, подходя сзади и укутывая её нагое тело пледом, накинутым на его плечи. Тепло его тела, проникая в поры, согрело её, лишив маленьких мурашек, забегавших по коже от прохладного ночного воздуха. Указывая рукой на яркую звезду, она тихо сказала:

– Вечерняя звезда. Она первой появляется на небосводе и горит ярче остальных. Я загадывала ей свои желания, и они исполнялись. Теперь я знаю, что детские мечты исполнял мой брат, но до сих пор не понимаю, как он узнавал о моих желаниях. Я так сильно люблю его и боюсь, что, однажды, потеряю.

– Все мы, что-то теряем в жизни, но и находим тоже. Я нашёл тебя и ты – лучшее, что есть в ней, – произнёс Равивэл, и, сильнее прижимая Вивьеру к себе, спросил. – Чего ты хочешь, сейчас?

– Только одного: быть с тобой, любить тебя и восхищаться тобой, – ответила она, кладя свою голову ему на плечо, и спросила тут же, – когда мы увидимся, снова?

– Прямо, сейчас, – тихо произнёс он и, легко подхватывая на руки, понёс Вивьеру за вишнёвые занавески, ещё не остывшего от ласк, будуара.

 Глава тринадцатая.

На тенистых улицах дрома, тянувшихся вдоль пышных, роскошных дворцов местной знати, появился высокорослый молодой мужчина, с чертами диковатого пришельца и прицельным взглядом маститого охотника, увидевшего долгожданную добычу. Он прогуливался по зелёным улицам и искоса поглядывал на богатые дома с яркой черепицей, мраморными колоннами, декорированными лестницами, бирюзовыми купальнями, обустроенными во внутренних двориках и открытых портиках, украшенные статуэтками, фонтанами и маленькими водопадами. Мандариновые деревья, цветущие акации и величественные древесные исполины с толстыми стволами, засорённые ярко цветущими побегами омелы, дарили густую тень, зовущую к отдыху. Казалось, что в тихой умиротворённой части дрома воздух, насыщенный ароматами цветов, был гуще и оттого, время здесь текло тише. Человек с раскосыми глазами представил себя хозяином одного из домов и его фантазии подарили ему приятные ощущения, но скоро, они ушли, ибо кочевая жизнь и тёмный Космос манили его больше. Пожалуй, он погостил бы тут, но непременно вернулся бы, к привычному для него образу существования. Привычки одинокого скитальца и дух бродяжничества более утоляли в нём жажду жизни. Сытые, разленившиеся роскошью люди, казались ему скучными, и их было немного на улицах в полуденный зной. Одетые в богатые красивые, вычурно пышные одежды, они, как ему виделось, шли по своим неспешным, нарочно придуманным делам, чтобы не умереть от безделья. Оно, налётом лежащее на их лицах, нежных руках, витало и в воздухе, делая его вязким, словно стеклянным. Их пустое копошение было ничем, по сравнению с его каждодневным стремлением выжить и он, путаясь в широких складках неудобной одежды, ощущал себя более значимой и незаменимой фигурой в мире напыщенной суеты. Он приобрёл одежду на окраине Аркадима, в Каменной Глуши, у человека, настоящего имени которого не знал никто, и все звали его Собиратель, которому он отдал за свой неудобный костюм связку корней лунгарии, густо растущей на болотах и не приживающейся на благодатных землях Аркадима. Пекущиеся о своей красоте знатные дамы дрома, готовы выложить за один тоненький корешок не одну горсть своих драгоценностей, поэтому не самый плохой костюм попал в руки к пришлому человеку, внимание которого привлекли две молодые женщины, чьи пути пересеклись случайно, но не минуемо для них обеих.

Одна – темноволосая, жгуче-красивая была преисполнена величия и гордыни, выказывая эти качества в медленных движениях, высоком держании головы и проницательном взгляде прищуренных глаз. Другая – с огненными, красиво уложенными волосами, нежно – притягательной красотой, была охвачена внезапным волнением, отчего опускала глаза и совершала много ненужных и рассеянных движений руками, словно не знала, куда их деть. Ассия и Вивьера говорили о пустяках, но сердце Вивьеры билось так часто, что её красивая грудь, затянутая в бледно-алое платье, вздымалась, но не она привлекла внимание незнакомого, богато одетого мужчины с чуть раскосыми глазами. Он, не отрываясь, смотрел на Ассию и любовался ею, не находя ничего, что могло бы уменьшить его восхищение. Женщины говорили недолго, и вскоре одна ушла, а другая проводила её долгим взглядом, так и не погасив превосходства в зелёных глазах. Видя, что красивая незнакомка собирается уходить, он быстро двинулся к ней и перегородил дорогу, но на некотором расстоянии, чтобы не испугать красивую женщину. Ассия не испугалась и даже не смутилась, а, окинув незнакомца холодным взглядом, ждала его дальнейших действий, и он сказал, не гася восхищения в полулунных глазах:

– Если ты не назовёшь своего имени, прекрасная дева, моё сердце разорвётся от отчаяния, и я умру у твоих прелестных ног.

Ассия не торопилась отвечать, разглядывая красивого, статного мужчину, отмечая мысленно, что богатые одежды, не скрывают его не знатного происхождения, а глаза, устремлённые на неё, лучат больше азарт хищника, увидевшего добычу, нежели искренность, поэтому она произнесла:

– Ты гость Аркадима – незваный гость и тебе лучше не привлекать внимания, ища знакомств с женщинами. Не всем им можно доверять.

– Твой ум и проницательность я оценил, но я не услышал твоего имени, прекрасная богиня, – настаивал он.

– Меня зовут Ассия. Я жена благородного герта Равивэла, а кто ты?

– Моё имя не известно здесь, но я назову его, поскольку очарован твоей красотой и мне не терпится поцеловать твою руку.

На мгновение Ассии показалось, что незнакомец, вставший у неё на пути, ещё сыграет свою роль в её жизни, и она протянула руку, говоря:

– Целуй, если тебе это доставит удовольствие, но сначала – имя.

– Меня зовут Азик, – проговорил он, приложив губы к её изящной руке и отрываясь от тонких пальцев, как бы невзначай, коснулся своим браслетом её браслета, сверкающего зеленоватым цветом.

Теперь, он мог отправлять ей сообщения. Заметив, его как бы нечаянное касание, она предостерегла Азика:

– Не все сообщения безопасны, знай об этом, Ночной Всадник.

– Я буду осторожен, обворожительная Ассия и надеюсь, что наша встреча ещё впереди, – сказал он и улыбнулся, открывая ряд белоснежных крепких зубов.

– Да прибудет тебе удача, Азик.

– Непременно прибудет, если самая красивая женщина Аркадима не откажет мне в свидании.

– Время покажет, – произнесла она и продолжила свой путь, ни разу не оглянувшись, смотрящему вслед Азику.

Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла в густой зелени идеально прямой и длинной улицы, и он широко улыбнулся, понимая, что нашёл в Аркадиме то, чего совсем не ожидал найти, и эта находка всколыхнула его зачерствевшую душу, возвращая давно забытое состояние лёгкого трепета и волнительного ожидания. Легко подпрыгнув, как мальчишка, внезапно нашедший удачу, вполне зрелый человек быстро зашагал по улице, мысленно, ещё раз, переживая неожиданную, но уже казавшуюся ему судьбоносной, встречу с удивительно красивой и проницательной женщиной. И даже, её прямолинейный намёк на имеющегося знатного мужа, не погасил в нём прилива хорошего настроения, которое он нёс в весьма мрачное и безлюдное место.

Горбатая долина – безжизненное плато, изрезанное оврагами и спрятанное за отрогами скалистых гор, куда редко захаживали жители Аркадима, располагалась в стороне от центра дрома и его зелёной зоны с роскошными дворцами и фонтанами и была идеальным местом для тайных встреч. Когда-то там обрабатывали мрамор, сверкающий сейчас на улицах дрома, но теперь, забытая и мрачная, от нехватки солнечных лучей, пустошь ожидала тех, кого связывала тайна давно минувших лун. Сейчас, Азик встретится с визором Плюмом, и он поведает ему историю своего отца, обнажив все детали но, не назвав ни одного имени, поскольку они тогда были другими и никому неизвестными и следопыт, терзаемый догадками, начнёт своё секретное дознание, не гнушаясь постыдных методов, ибо его план должен осуществиться. Отъезд верба Лорока прервал его тайные наблюдения за семейством дожа, но информация, полученная от Азика, мучила его голову всю ночь, позволяя забыться лишь на мгновения, проведённые в тревожном сне, который прервётся с приходом, никогда не опаздывающего солнца. И хотя, он не знал, что утро вечера мудренее, его озарит догадка, которой он будет очень доволен, ибо её суть неукоснительно приблизит его к осуществлению желанной мечты. Но, пока, это лишь его тайна.

Герт Фёрст проживал обособленно и ничуть не противился своему уединению от шумного мира. Обжив небольшой, но добротный дом на живописном холме у единственного в Аркадиме естественного озера, оставшегося после сотрясения планеты, он наслаждался тишиной и воспоминаниями, изредка навещая друга, который, наконец, собрался приехать. Оставить дела главы Двора, было нелёгким решением, и Фёрст был признателен Лороку, накрыв богатый стол к его приезду. Предвкушая долгую беседу, он припас не один кувшин благородного вина и очень жалел, что в озере перевелась рыба: славная, давно забытая на вкус, уха украсила бы застолье друзей.

Герт Лорок не любил ходить пешком, даже на малые расстояния, а до обители Фёрста было довольно далеко, поэтому он прибыл на атмомобиле, которым управлял сам и очень этим гордился. Опустившись у ворот, он звучно просигналил и Фёрст появился, раскинув мускулистые руки, желающие обнять долгожданного гостя.

– С прибытием, сиятельная персона. Да не иссякнет сила в твоих дряхлых мышцах, – пошутил Фёрст, обнимая друга.

– Мои мышцы в порядке, а вот сердце не выдерживает твоих шуток. Что за птичка, старый шалун?

– Всему своё время, друг. Ополосни дорожную пыль, отдохни, выпей вина, а потом и птичку увидишь – сказал Фёрст, помогая Лороку с багажом.

– Благодарю тебя, герт Фёрст. Да продлятся твои луны.

– Лорок, брось, здесь нет Урхов, будь собой. Тебе ещё не надоело славословие? Будь просто другом, куда приятнее – сощурив коричневые глаза, попросил Фёрст, входя с Лороком в дом.

– Эх, старина, – вздохнул Лорок, – двадцать три года дали о себе знать. Я уже, больше верб, нежели кто-то другой, – сказал он, усаживаясь на мягкий диван орехового цвета.

– Хватит ныть, пошли, окунёмся. Вода бархатная, с утра проверил, – предложил Фёрст и начал сбрасывать одежду.

Пока они купались, лурды, их было трое, вертелись у стола, разогревая еду и разжигая камин кубическими волокнистыми « дровами», которые уже начали потрескивать, воссоздавая романтическую атмосферу настоящего горения древесных чурочек.

– Хорошо у тебя, – тихо произнёс Лорок, укутываясь в тёплый халат и разваливаясь в кресле.

– В гостях всегда хорошо, а дома лучше, друг. Как думаешь?

– Я всегда считал, что поступил правильно, а теперь не уверен, – признался Лорок, отпивая вино мелкими глотками.

– Ты думаешь, воркующие птицы появились с корабля Всадников?

– Откуда же ещё, – уверенно ответил Лорок и, вздохнув, продолжил. – Туманам Голубого мрамора трудно достичь Аркадима и ты знаешь это, лучше меня. Птиц доставили пираты, а это означает, что корабли землян летают, и Земля не сгорела в лучах раскалённого солнца.

– Скорее всего, ты прав, но наше время ещё не пришло, не настало, но мы поторопим его, – загадочно закончил говорить Фёрст и пригласил друга покинуть дом, – пойдём, покажу свою птичку.

Они пришли к ангару, спрятанному в холме, и Фёрст открыл массивные на вид, но лёгкие, ворота.

– Так это – не женщина, – воскликнул Лорок и рассеялся, оглядывая миниатюрный космический корабль.

– Увы, не женщина, но душу греет, – вдохновенно ответил Фёрст, поглаживая крупной рукой серебристые конструкции.

– Хороша, машина, – протянул Лорок и спросил, поглядывая на друга, – где взял?

– Я купил его у проигравшего гонщика. Чуть доделаю, и он будет готов – мечтательно произнёс Фёрст и его глаза просияли.

– Готов к чему?

– К путешествию, друг. Я и тебя возьму с собой. Как без тебя. Можно прихватить двух пассажиров, но не более.

– Хорошо, – сказал Лорок и бросил на Фёрста глубокомысленный взгляд, который намекал: ты понимаешь, о чём я говорю и попросил, – обещай, что не полетишь один, чтобы ни случилось.

– Обещаю, друг Лорок. Один ни за что не полечу, – успокоил Фёрст и подмигнул другу. Лорок двинулся, но Фёрст придержал его. – Хочу сказать, на всякий случай, что в корабле будет секретная кнопка мощной внешней защиты. Давить на неё не нужно, лишь насвисти этот мотив и она активируется. Фёрст насвистел незатейливый мотивчик и Лорок грустно улыбнулся, на мгновение, вернувшись в юность.

Вернувшись в дом, они продолжили пить вино и разговаривать. Наскучались друзья, редко стали видеться, а больных тем была масса, и одну из них затронул Лорок, озаботившись проблемами близких ему людей.

– Фёрст, у нас – забота, – начал Лорок, оглядываясь по сторонам. Он никак не верил другу, что здесь не бывает Урхов. Они способны быть везде, где почуют хоть маленькую тайну, а их тайна была великой. Убедившись, что Урхов нет, он продолжил. – Я подозреваю, что Вивьера влюблена, мучительно и неотвратимо.

– Что в этом плохого, – отозвался Фёрст, подкидывая кубики в печь и, сев в кресло, добавил, улыбаясь. – Она в том возрасте, когда влюбиться просто необходимо. Вивьера выросла, открой глаза, старый слепец, – упрекнул он друга.

– Дело в том, что объект её воздыханий – почтенный семьянин, герт, служащий Двора.

– Что боишься нанести оскорбление каменному дому? Или своей репутации, дож? – лукаво спросил Фёрст, смотря в печальные глаза друга.

– Если бы, всё было так просто, Фёрст. Лорок вздохнул. – Её возлюбленный – Равивэл.

Глаза Фёрста, уменьшающие свой размер из-за мешков под ними, вдруг расширились, и глубокий вдох приоткрыл его толстоватые губы. Пережив, кратковременным молчанием внезапную весть, Фёрст сказал, чуть раздражённо, что выдал не его голос, а уголки губ, собравшие тонкие морщины:

– Ты лучше меня знаешь, зачем его женили на Ассии, достопочтенный верб Лорок.

– Знаю, – откликнулся грустный голос, – она спасла его настоящее, лишив прошлого, а будущее так туманно, что я схожу с ума. Я люблю сестру и Равивэла и больше других заинтересован в их счастье, но разве, это возможно?

– О них не беспокойся, всё будет хорошо. Равивэл не даст в обиду ни себя, ни Вивьеру. Тебе надо подумать о себе. Я слышал, что в Аркадиме появился пришлый человек и Плюм встречался с ним в Каменной Глуши. Затаил злобу, копает, визор, хотя твоей вины в его неудачах нет, но будь готов ко всему.

– Кому я нужен, Фёрст. Вот когда мы были молодые, – заговорил, глотнув от волнения воздух, Лорок и Фёрст подхватил, добавив:

– А помнишь…

И потекла беседа, и не было ей конца, и ночь уже разгулялась, разбрызгивая лунный свет в овальные окна отдалённого дома, где ожила и заговорила память двух старинных друзей, никогда не искавших Альхору, ибо Изумрудная Водоросль была нужна лишь одному человеку – герту Равивэлу, потерявшему своё прошлое.

 Глава четырнадцатая.

Зато, визор Плюм, обладая уникальной способностью замечать малейшие детали, не страдал потерей памяти и мучительно старался разгадать тайну кулона с чёрным опалом, увиденного на груди верба Лорока. Дежавю, посетившее его в то мгновение, потеряло свою таинственность, когда он вспомнил, на чьей груди видел точно такой же кулон. В этом не было ничего странного, так как люди, носившие одинаковые украшения были связаны родственными узами, но большая разница в возрасте брата и сестры, вселяла сомнения, и он принялся упорно и методично следить за домом и его обитателями. Верб Лорок и его юная сестра не сделали Плюму ничего плохого, и он уважал достопочтимого неподкупного и справедливого верба и засматривался на его очаровательную сестру, не строя никаких планов, ибо единственно любимой женщиной в его жизни была его жена Ция. Но, старая обида, неожиданно породившая месть, заставляла его делать это снова и снова, выискивая то, что прервёт возвышение верба и освободит главное место во Дворе. Догадка, родившаяся воспалённым утром, заставила его ещё более тщательно следить за домом верба. Частые посещения сиятельного дома Альгудером, были ясны, как солнечный день, об этом знали все, но посещения герта Равивэла, ставшие тайными свиданиями с его сестрой – прелестной Вивьерой, выходили за рамки суровых законов Республики. Визор, видя в них предпосылку своего успеха, продолжал недостойное дело, не догадываясь, что сам является объектом пристального наблюдения.

Азик, получивший «льготу», осматривал владения знатных людей дрома и был вполне удовлетворён своими неспешными прогулками по тенистым улицам, выложенным мрамором. Роскошные дома, как сундуки пиратов, были набиты богатствами, но он искал другое сокровище – женщину, очаровавшую его. В его жизни было немало женщин, даривших ему заботу, страсть, или просто удовольствие, но Ассия разожгла в нём забытое чувство, какое он испытывал лишь один раз в жизни – любовь, штормящую, как океан, но нежную, как цветок орхидеи. Его душа, ещё недавно желающая золотых запасов Аркадима, теперь молила об одном: увидеть, хотя бы взглянуть один раз, на прелестную, роковую красавицу. Он, не умеющий доверять визорам, следовал за Плюмом всюду, а ночами, такими длинными и одинокими, мечтал об Ассии, что пленила его сердце. И однажды, его тайная тропа, повторяющая путь следопыта, привела его к ней. Плюм обнюхивал окрестности вокруг дома, не брезгуя заглядывать в окна, а Азик, укрывшись за густыми кустами акаций, не сводил взора с белой лестницы, уходящей от входа в дом к бассейну с мраморной скульптурой Венеры, стоящей в воде и льющей струи из своих божественных ладоней. Она появилась, и сердце Азика замерло, прервав гулкие удары. Грациозно и прямо спускаясь по лестнице, она не касалась рукой её гладких перил, отчего казалось, что она не идёт, а скользит поверх мраморных ступеней, улыбаясь лунному свету. Подол белого платья, украшенного серебряными лентами, скользил следом за ней, словно целуя её, уже свершённые, лёгкие шаги. Браслет на её руке засветился, и она остановилась, ожидая сообщения. Зеленоватый сгусток, вспорхнувший с браслета, взмыл вверх, на уровень её прекрасного лица, и раскрылся красивым букетом красных роз. Поднеся счастливое лицо к букету, Ассия глубоко вдохнула его аромат и вернулась в дом, не заметив, как колыхнулись оконные занавеси.

– У тебя появился поклонник, жена моя? – спросил Равивэл, как только она появилась в спальне, всё ещё держа букет.

Её чёрные брови взметнулись вверх, и счастливая улыбка погасла на её лице.

–Я думала, букет от тебя, муж мой, – тихо произнесла она, выпуская цветы из рук. Лепестки осыпались и, не достигая холодного мрамора, растворились в воздухе. Сообщение погасло, как и радость, мгновение назад родившаяся в душе и от переизбытка выплеснутая в глаза прозрачной влагой. Бросив на мужа растерянный взгляд, она медленно вышла из комнаты и не появилась до самого утра, оставив Равивэла наедине со своими мыслями, в которых нашлось место и ей, ведь любовь не всегда можно понять, но не почувствовать нельзя. Её внезапные слёзы сдавили грудь и усилили вину. Сердце Равивэла, переполненное чувствами к Вивьере, не вытеснило вины перед женой, а обострило её наконечником, давно сломанной стрелы Амура, которая, ржавея, причиняла боль, и которую хотелось вырвать, но он не решался, ведь ломать судьбы, было дано не ему. И даже не Алой Нити, чьё пророчество сплело их в любовный треугольник, и каждый его острый угол больно ранил каждое сердце.

Верб Лорок навещал друга и герт Равивэл ждал его, желая посвятить наставника в недостойные деяния Верховного анта, а Вивьера ждала возлюбленного, и он пришёл, когда тонкая луна, уколов вершину холма, двинулась выше, врезаясь в очертания древних созвездий.

Вивьера, смотря в окно, выходящее обзором к воротам, бросилась встречать Равивэла, лишь увидев его тёмную фигуру, спешащую к парадной лестнице.

– Равивэл, любимый мой, – воскликнула она, бросившись к нему в объятья.

– Вивьера, солнце моё, – откликнулся он, прижимая любимую к себе.

– Пойдём, пойдём. Я так ждала тебя, – горячо шептала она, ведя его, тускло освещёнными коридорами и останавливаясь у двери в свою комнату.

– Не спеши так, позволь мне хотя бы один раз поцеловать тебя. Мои губы истосковались по твоим губам, – говорил он, сдерживая натиск разгорячившейся девушки, и она остановилась, смотря на него счастливыми глазами, и приоткрыла губы, ожидая его глубокого и головокружительного поцелуя.

Он целовал её и забывал обо всём, и Время, дарящее эти чудные мгновения, текло для них двоих, отстукивая моменты удивительного счастья, принадлежащего им одним и больше никому. Уставшие от продолжительных ласк, они лежали, прикрывшись кремовым покрывалом и её волосы, рассыпавшиеся по его плечу, пахли золотыми осенними листьями, каких не было здесь.

– Равивэл, – тихо позвала Вивьера, приподнимая голову с его плеча и устремляясь к его лицу, – я видела утром тех странных птиц – белых и нежных. Они сидели по ту сторону окна и целовались, как влюблённые. Я залюбовалась ими, они так похожи на нас. Откуда они?

– Не знаю, Наверно, с таких же красивых земель, как они сами, Возможно, там живут красивые люди и не творят зла, – сказал он, нежно целуя Вивьеру.

Она откинулась на спину и мечтательно проговорила:

– Однажды, мы отправимся с тобой в путешествие и обязательно найдём те земли, где живут красивые добрые люди и белые птицы, умеющие целоваться.

Равивэл улыбнулся и тихо сказал своей мечтательнице:

– Я был ребёнком и увидел, как целовались взрослые. Я не понимал, зачем они делают это, до тех пор, пока не встретил тебя. Смешно?

– И зачем, люди целуются? – выдохнула Вивьера, пропуская его вопрос.

– Мы учимся летать, как птицы, – серьёзно ответил Равивэл.

Он лежал на спине, наполовину укрытый покрывалом. Вивьера лежала на боку и пальцем проводила по его волосам, лбу, бровям, губам.

– За что мне дан такой красивый, нежный и сильный мужчина? Чем я заслужила такой щедрый подарок? Вселенная не ошиблась? Я боюсь, – горячо прошептала она и вжалась головой в его плечо.

– Чего? – спросил он, убирая упавший на лицо огненный локон, за её розовое ушко.

– Боюсь, что всё – сон и он пропадёт, растает и не останется ничего.

– Эй, что за мысли? Мы только начинаем учиться летать, – весело отозвался он.

Обняв его, она коснулась его губ и тёплое дыхание прозвучало:

– Летим, любимый.

– Я люблю тебя, – прошептал он, обхватывая её губы.

Утро, явившееся так скоро, разорвало их объятья, но губы, ещё долго не могли отпустить друг друга, даря нежные прощальные поцелуи.

Часы пробили полдень, и служители власти потянулись за неподкупные створы, где, в ожидании начала работы Верхней палаты, трибуны будут соревноваться в остроумии, слушая и комментируя пикантные истории из жизни знакомых им людей и громко смеяться, одаривая похвалой беззастенчивого рассказчика. Войдёт верб Лорок и смех оборвётся, уступая место тишине, в которой раздастся его низкий голос, призывая трибунов, начать работу.

Лорок находился в приподнятом настроении, выглядел отдохнувшим, хотя отсутствовал недолгое время и ещё, что не бросалось в глаза, но уловил герт Равивэл: его взгляд, таящий безнадежную тоску, просветлел, впитав солнечные лучи озёрного края или искру душевного прозрения. Время перерыва пришло и зал опустел, оставив под своим кровом двух, близких друг другу людей. Верб Лорок заключил в дружеские объятья герта Равивэла и сказал:

– Рад видеть тебя, герт Равивэл. Да не погаснет твоя счастливая звезда.

– Да не погаснет, – отозвался тот и приветствовал наставника. – И я рад встрече, Лорок. Да продлится время твое, благородный верб.

– Да продлится, – отозвался верб Лорок и пригласил Равивэла на чай в свои покои, отведённые ему для отдыха.

Уже сидя за столом в озеленённой комнате и, попивая ароматный напиток, Равивэл задал вопрос, приведший наставника в замешательство:

– Известно ли тебе, вербу Двора о вредоносных посягательствах анта Главура на сферы, окружающие Аркадим. Он чинит расправу живым планетам и с лёгкостью говорит о жертвах, исчисляемых немалым числом. Ответь мне, не как государственный деятель, а как друг, которому я доверяю.

Лорок встал и заходил по комнате, выдавая волнение не лицом, которое было сосредоточенно и спокойно, а бессмысленным брожением по комнате, словно он на время потерял ориентацию в пространстве и искал правильный путь, чтобы зашагать по нему твёрдо и уверенно. Наконец, он сел напротив Равивэла и заговорил спокойным, чуть приглушённым голосом:

– Мы называем Аркадим Республикой, но на самом деле, он – Империя с неограниченной властью и она у анта Главура. Я не могу вмешиваться в деяния башни Созерцания.

– И пусть он убивает? – вспылил Равивэл, вскакивая с места.

– Это, всего лишь твои догадки. Возможно, ты сгущаешь краски, друг мой, – участливо произнёс Лорок, взглядом усаживая Равивэла на место. Он сел, но его пыл не прошёл, а вылился взволнованным голосом:

– Ты не понимаешь. Один из его одарённых учеников проговорился ненароком, что стрелял из Квантовой Пушки, и она существует, и я видел её. Главур отчитывал его за то, что он снёс полконтинента.

– Не кипятись, Равивэл. Есть причина, по которой надо оставить всё как есть. Я не могу назвать тебе её, но прошу, верь мне, – сдержанно прервал его Лорок, кладя руку на его плечо.

– Обман, всюду обман. Интересно, есть ли в Аркадиме место, где живёт правда.

– Обман есть везде, в любом мире и мы не можем изменить всё. С чем-то приходится мириться. Правда живёт в сердце. Живи с ней и дорожи своим временем, распределяя его на любимых тебе людей. Они – главное в твоей жизни, – по-отечески посоветовал Лорок и глубоко вздохнул, выказывая сожаление, что не сумел помочь близкому ему человеку.

– Я верю тебе, Лорок, но смириться меня не проси.

Понимая, что не убедил Равивэла, Лорок попробовал ещё раз, приведя пример из своей жизни:

– Я, не всегда был стариком. Я был молод и горяч, и жизнь поставила меня перед выбором: умереть, прихватив с собой ещё две жизни, или жить и спасти, хотя бы одну из них. Всё не просто, друг мой.

Равивэл посмотрел на Лорока, словно видел его впервые: удивлённо и оценивающе и мысленно укорил себя за то, что совсем ничего не знает о человеке, ставшим ему почти отцом, а затем, спросил осторожно, боясь тревожить его, ещё не зажитые душевные раны:

– Кем она была тебе?

– Она была моей женой, любимой моей женой, – ответил тот, бросая на Равивэла, слегка повлажневший взгляд.

– И ты спас Вивьеру, – сделал вывод Равивэл, заставляя Лорока опустить глаза, чтобы спрятать ответ, который так хотелось дать, но он не мог, поэтому он сказал не то, о чём думал:

– Нам пора, герт Равивэл. Время перерыва утекло, и оно двинулось дальше. Мы должны идти с ним в ногу.

– Да, пора верб Лорок, – согласился Равивэл, вставая, – спасибо за чай, – добавил он и уверенно зашагал к выходу, оставляя учителя наедине со своими мыслями, причиняющими боль, не только голове, но и сердцу. Как много он хотел сказать. Слова, омытые чувствами, так и рвались наружу, но не посмел и они, вдруг, огрубевшие, застряли в горле. Чувства всё же, вырвались, но не словами, а влагой в глазах.

Космическое утро пришло, сглаживая последние штрихи душной ночи и солнце, ещё не появившееся из-за горизонта, но уже кинувшее первые лучи поверх него, приводило своё колесо в движение, которое, выкатившись на дугу дальних холмов, зальёт своим светом всю округу, включая и Чашу, куда приплыл очередной пришелец из далёкой Галактики. Туман приплыл не пустой, он принёс птерозавров. Где-то, в глубине Космоса, зарождался новый мир и делал свои первые шаги, чтобы впоследствии стать разумной цивилизацией. Возможно, он повторит ход многих миров, но в итоге, примет свой неповторимый облик. Равивэл, снова поднявшись в Чашу, с интересом рассматривал небольших диковинных птиц с перепончатыми крыльями, рассевшихся по мерцающим стенам. Те, в свою очередь, рассматривали человека, медленно наклоняя головы, с вплавленными в них гребнями, то вправо, то влево, словно приглядываясь и выжидая, опасен он или нет. Крупная птица сорвалась со стены. Гулко хлопая крыльями, описала дугу в туманном воздухе и, сбавив скорость возле лица Равивэла, опустилась на его спину, согнув его своей тяжестью пополам. Изогнув длинную гибкую шею, она заглянула в его лицо, угрожающе приблизив костяной гребень, и Равивэл насторожился, пропуская руку в рукав мундира, где было спрятано компактное, но, имеющее смертоносную силу, оружие. Одно нажатие и лучевой цилиндр, выбросив луч, прожжёт любопытную птицу насквозь. Но, Равивэл медлил, видя, что клюв птенца потянулся к зелёному листку, каким – то образом, прилипшему к рукаву мундира. Проглотив лист, она метнулась вверх и исчезла в идеально круглом отверстии.

– Так вы травоядные пташки. Вы совсем не опасны, – тихо проговорил Равивэл, опуская руку, готовящуюся активировать лучевой пистолет и выпрямляя спину. Ещё несколько птенцов, оторвавшись от стен, последовали за своей соплеменницей, и Чаша опустела, медленно рассеивая Туман, плывущий следом за пришельцами из чужого мира. Альхоры, опять не было. Изумрудная Водоросль, живущая в диоксидных Туманах, не являлась, заполняя душу отчаянием, а жизнь бесконечными мучительными вопросами, но человеку, ищущему себя, этого было недостаточно. Ему казалось, что его сиротская жизнь, начавшаяся в ротонде Мастеров, имела предысторию, которую скрывали все и даже, Лорок – человек, ставший ему наставником, другом и почти отцом. Его странное поведение при последнем разговоре, ещё более подтвердили неуверенную догадку, и Равивэл искал ответы, которые могла дать Альхора – водоросль памяти, не спешащая заглянуть в мельхиоровую Чашу – прибежище пришлых Туманов, несущих всё, но только не её.

 Глава пятнадцатая.

Равивэл не жаловался на судьбу, подарившую ему столько прекрасных людей и любовь, раскрасившую его жизнь в новые яркие цвета. Но, ощущение недосказанности заставляло его вновь и вновь приходить в Чашу, ища то, что не жило в Аркадиме, но легко просачивалось за Обруч, не требуя « льготы» от главы Двора, как получил её герт Плюм. Визор явился в башню Созерцания и, посетив лифт, выложил всё свои шпионские штучки по требованию системы Обнаружения.

– Что за чушь? Что за порядки? – ругался он, освобождаясь от приборов, устройств и Урхов, заселивших карман его плаща. На самом же деле, он был рад, что к его, теперь «чистой» персоне, не будет лишнего внимания, и он без труда решит свою главную задачу: вступить в контакт с человеком, одержимым желанием безграничной власти.

– Приветствую тебя, герт Плюм. Да прибудет в тебе справедливость, ибо она – зерно Республиканских устоев, – приветствовал его ант Главур и, подходя ближе, извинился, – прости, за неучтивый приём, но строгости его созданы в целях безопасности всех нас.

– Да прибудет, – отозвался Плюм и приветствовал корифея башни. – Да не угаснет мысль твоего гения, ант Главур.

– Да не угаснет, – великодушно принял тот и перевёл взгляд на информационный браслет, замерцавший зеленоватым светом.

Прочитав сообщение, он обратился к анту Глуму, стоящему за его спиной, сказав строго и назидательно:

– Сопроводи достопочтенного герта Плюма, куда он укажет и, вернув взгляд к визору, сообщил, – прошу прощения, герт, но неотложные дела зовут, и я очень сожалею, что не смогу сопровождать тебя лично.

– Если дела зовут, надо следовать их путём, ибо всему своё время, ант Главур, – сказал Плюм, радуясь, что удача идёт прямо в руки.

Ант Главур откланялся и заспешил за лурдом, сопровождающим его, а Плюм остался с тем, кто ему был нужен и это, было замечательно.

– Что ж, веди меня, ант Глум, по владениям своего наставника, – ехидно улыбнувшись, сказал Плюм, читая на лице тайного исследователя лёгкое раздражение, выраженное плотно сжатыми губами, уголки которых нервно подёргивались, придавая молодому лицу спокойно-презрительное выражение маститого хищника.

– С чего начнём? – спросил Глум, вновь надев на лицо смирительную рубашку.

– Думаю с того, почему тебе так ненавистен Верховный ант, – уточнил Плюм и коротко хохотнул.

В голубых глазах Глума промелькнуло неподдельное удивление и тут же зажглось поддельное возмущение, и он, проглотив воздух, проговорил:

– Ты смеешь предполагать, что я не люблю своего учителя и подвержен отступничеству?

– Брось, Глум, мы оба знаем, чего ты хочешь, и наши желания совпадают, как ни странно, – оборвал его Плюм, легонько подталкивая к движению.

– Чего ты хочешь? – прямо спросил Глум, шагая по коридору и не оборачиваясь.

– Не здесь, – ответил Плюм, сравнивая с ним шаг, и поторопил. – Веди, по дороге узнаешь.

Плюм говорил, а Глум слушал, то и дело, оглядываясь по сторонам, словно увидел или почувствовал то, чего не ощутил визор.

– Что ты крутишь головой? – раздражённо бросил Плюм и услышал резкий голос Глума:

– Замолчи. – Опешив, визор помолчал немного, и возмутился, придержав грубияна за рукав. – Что ты себе позволяешь, юнец.

– Прими мои извинения, герт Плюм, – примирительно проговорил Глум и продолжил, но, у меня ощущение, что кто-то подслушивает нас. Кто-то рядом.

– О чём ты, здесь никого нет, – усмехнулся Плюм, оглядывая коридор.

– Тебе, лучше уйти, но так, чтобы не вызвать подозрения, – тихо посоветовал Глум и визор согласился, увидев белую тень, мелькнувшую по стене.

Быстро обойдя несколько залов, герт Плюм покинул созерцательную башню, так и не попрощавшись с занятым антом Главуром, но остался довольным от посещения храма науки, ибо теперь, храм работал на него.

Казалось, длинный коридор тянулся бесконечно, и Глум шёл по нему, наступая на мраморные плиты, которые загорались, одна за другой, лишь его ноги касались их и они освещали место его пребывания, оставляя в темноте, ещё не пройденный и уже пройденный им путь. Матовое сияющее скопление, выплыв из темноты, замерло, почувствовав преграду, затем, рванулось в сторону и, пометавшись по стене, уплыло за угол. Глум нарастил ход и, свернув следом за странной тенью, увидел у стены анта, который сидел на корточках и вдавливал ладони в виски, словно гасил нестерпимую головную боль.

– Ант Бариус, тебе нездоровится? – спросил Глум, останавливаясь перед ним.

– Нет, всё хорошо, ант Глум. Всё хорошо, – выдавил тот, поднялся и быстро удалился, оставив Глума в глубоком раздумье.

– Что происходит, неужели, – задумчиво бросил Глум в пустоту коридора и, резко сорвавшись с места, побежал.

Он остановился у двери в лабораторию Верховного анта и не сразу приложил к ней ладонь, раздумывая, стоит ли его отвлекать, но подумав, сделал это, и по ту сторону её засветилось пятно идентификации, и ант Главур узнал, кто стоит за дверью. Титановая мощь ушла вверх, и Глум услышал приветливый голос:

– Ант Глум, входи. Я рад, что ты навестил старика.

– Приветствую тебя, Верховный ант. Да продлится твоё время и твой гений.

– Да продлятся, – принял Главур и спросил. – Что за дела привели тебя ко мне?

– Какие дела у маленького анта, учитель, – проговорил Глум, стоя у порога комнаты.

– Скромность – удел девушек. Тебе ли, принижать свои достоинства, ант Глум, – улыбаясь, сказал Главур.

– Не сочти за дерзость моё вмешательство в твои великие дела и укрепи догадку, учитель.

– Да в чём дело? – раздражённо бросил Главур, вскакивая с места.

– Ты раскрыл тайну энергетического существования? – выдал Глум, перестав испытывать терпение Верховного анта.

– Я знал, что ты узнаешь об этом, первым, – довольно проговорил Главур и просиял, прежде чем продолжить. – Оно кратковременно, неустойчиво и очень болезненно. За время нескольких экспериментов, ант Бариус, не только ослабел, но и постарел.

– Я бы хотел помочь в исследованиях, – вызвался Глум и с надеждой посмотрел на учёного.

– Я ценю твой порыв: послужить науке, но твоя молодость и твоя сила нужна мне и тебе, полагаю.

– И всё же, полагайся на меня, учитель. Я прошу, не разделить со мной славу, а лишь желаю удвоить твою и делаю это, искренне.

– Хорошо, а теперь, иди. Я устал, – сказал Главур, махнув рукой в сторону двери, которая уже открылась, ожидая Глума.

– Тебе нездоровится? – поинтересовался Глум, прежде чем уйти.

– Я, просто, стар, Глум. Иди, уже – нетерпеливо сказал Главур и сел в кресло.

Поклонившись Верховному анту, Глум вышел и дверь, хранящая многие тайны, закрылась, приоткрыв, лишь одну, всколыхнувшую сердце неутомимого искателя. Высший уровень жития – энергетический – величайшее открытие в науке, тревожащее умы многих великих учёных, досталось его учителю, и Глум был горд за него, но низменное чувство зависти, родившееся в голове и перебравшееся в левое подреберье, защекотало нудно и противно, как чрезмерная сухость в гортани, не дающая спокойно дышать. Он солгал, говоря о своём бескорыстии. Выпить, или хотя бы пригубить кубок, наполненный славой, было его естественным желанием, и он знал, почему. Ученик, достойный учителя – яблоко, падающее недалеко от яблони и вопрос, лишь в том, есть ли червоточина в упавшем яблоке? Язва была и, невидимая снаружи, она гноилась внутри, возводя его честолюбие в высокую степень. Неожиданное понимание того, что лавровый венок велик его голове, приводило к осознанию, что ему не потянуть сольную партию и придётся довольствоваться дуэтом, но в качестве кого? Подмастерья у гениального учёного? Недостойно. И всё же, время покажет.

Яркий плащ визора развевался на ветру, заставляя пиккоров, уступать ему дорогу, а герт Плюм, несся на атмомобиле с открытым верхом, окрылённый маленькой победой и верящий, что большая победа не за горами. Внезапно появившиеся Пирамиды, заставили его быстро снизиться и припарковаться прямо на тротуаре. Их экраны засветились, и он и ещё многие граждане услышали: Внимание. Ледяные Туманы покинули Чашу. Птерозавры на улицах дрома. Будьте осторожны. Необходима вакцинация.

И люди, находящиеся на улицах, спешно нажимали на нижний шейный позвонок, активируя, металлическую с наружи и жидкую внутри, таблетку и пропуская в себя противовирусную сыворотку. Так было каждый раз, когда в Аркадиме появлялись животные или растения, принесённые туманными бродягами. Таблетки с сывороткой, так же, как плащи и скафандры, стали неотъемлемой частью гардероба аркадимьянцев, после того, как Туман принёс мелких насекомых, которые засорили весь дром и кусали так, что лица людей и другие открытые части тела вспухали и краснели, постепенно покрываясь гнойными волдырями. В те страшные и не совсем давние времена, погибло несколько сотен людей, в том числе и дети. Насекомых, которым не успели дать названия, уничтожали в четыре захода, используя воздушные распылители, ветровые турбины, мусоросборники и промывочные машины. Лурды всех покроев трудились на улицах, крышах, в парках и водоёмах, чтобы очистить дром от заразы, которую принёс Гнилой Туман. Сейчас, Ледяной Туман принёс птерозавров, но Аркадим готов к их встрече. Великий дром во всеоружии, ибо его гениальные умы не дремлют.

Ассия, неприятно тронутая не вниманием мужа и в одиночестве проведшая ночь, шла к башне Багрового Кристалла. Только там, она могла восстанавливать свои силы, отнятые чувством, окрыляющим людей, а её – пришелицу из другой Галактики, делающим слабой. На её позвонке тоже была таблетка, но она не тронула её и лишь улыбнулась, видя, как другие, боясь заражения от незваных гостей, задирали руки за головы. Она вспомнила чернокрылых с серебряной окантовкой бабочек, прилетевших с Сумеречным Туманом и так же заселившим улицы. Пирамиды объявили опасность, люди активировали таблетки и плащи, а она – влюблённая и доверчивая, бежала на свидание с Равивэлом в сад Лунных Роз. Бабочка села ей на руку и вспыхнула, оставив после себя кучку чёрного пепла. Счастливой, не знающей усталости, ей не зачем было приходить к башне Багрового Кристалла, ибо её человеческих сил хватало на всё, но Время, текущее только вперёд, прибавляло лун и отнимало силы у неё настоящей. Пятигранная башня, представляющая собой монолитную стелу, устремлённую ввысь и увенчанную драгоценным камнем, не открывалась никому, так как не имела ни окон, ни дверей, но легко впустила Ассию, лишь та приложила ладонь, ставшую раскалённой, к холодному мрамору. Плита вернулась в своё прежнее тайное положение, как только гостья башни вошла внутрь и всей грудью вдохнула воздух родных мест. Раздевшись, она легла на красноглиняный пол, раскинув конечности точно по четырём вершинам пятиугольного пола и, вложив голову в небольшое углубление, закрыла глаза. Кристалл, торчащий своим основанием внутрь башни, ожил, засветился, и багровые лучи потоком полились сверху, пропитывая тело Ассии энергией планеты Алых Туманов. Они лились до тех пор, пока она не растворилась и стала алым облаком, стала настоящей, без обмана и притворства. Вот истинная природа существа, названного Нумера, Огненная дева, умеющая принимать кратковременный человеческий облик. Анту Главуру пришлось очень постараться, чтобы найти средство продлевать её человеческий облик. Она скучала по Красной планете, но клятва Верховному анту, а особенно, любовь к мужу, держали её здесь. Она не знала и не испытывала ошеломляющего человеческого чувства и оно пришло не сразу, но почувствовав его силу, уже не могла представить свою жизнь без него. Любовь к Равивэлу вспыхнула, когда он – юный, энергичный, красивый встретил её, пришедшую в сад Лунных Роз по настоянию анта Главура и его поцелуй, робкий и неумелый, заставил содрогнуться её сердце. Ассия знала, что её красота не отпустит Равивэла, но совсем не подозревала, что он станет её безумием, наваждением и болью, глубоко спрятанной в сердце, которое забилось благодаря анту Главуру, но без остатка стало принадлежать юному и теперь, уже возмужавшему, герту Равивэлу, её мужу и любовнику. В её сердце был один мужчина, другие удостаивались лишь её красоты, но был ещё один мужчина, позволяющий себе, вопреки её желаниям, дотрагиваться до её тела и она ненавидела себя за это и его, с кем была заключена сделка.

Восстановив силы в башне Багрового Кристалла, Ассия шла к анту Главуру, думая об Азике, неспроста появившемуся в Аркадиме. Её внутреннее чутье, обострённое с рождения и никогда не изменяющее ей, подсказывало, что приближается нечто, способное нарушить спокойную жизнь Аркадима. Было и другое, что задело сердце роковой красавицы – его дикая пугающая красота, сродни её жгучей красоте, и она думала о нём, надеясь на новую встречу. Она шла не рассказывать о своих предчувствиях Верховному анту, а снять излишнюю энергию, чтобы не навредить своему мужу и не спалить его в своих чрезмерно жарких объятьях и исполнить пункт, навязанного ей договора, ибо принять облик человека стоило того.

Верховный ант собрал своих гениальных последователей в Круглом зале башни и, оглядывая притихших мужей науки, выказал своё недовольство, излагая суть суровым и требовательным голосом:

– Вы топчетесь на месте. Пора явить миру что-то новое, совершенное. Сброшенные «Вниз» технологии, должны оставаться там, а здесь появляться авангардные, каких ещё не знал ни один мир. Я думал, что вам не надо говорить об этом, но вы видимо забыли, для чего находитесь в храме науки. Я уже не молод и должен быть уверен, что после моей смерти, планета не будет, образно говоря, питаться объедками с чужого более совершенного стола, которые нам будут сбрасывать, как это делаем мы, сейчас. Займитесь делом, а не подглядыванием и подслушиванием друг за другом. Мы – братья, семья, которая движет цивилизацию вперёд и от нас зависит, каким будет будущее, только от нас. Идите и творите будущее для своих детей и Аркадима. Нам нельзя останавливаться, ибо мы – творцы Вселенной. Он ещё раз оглядел молчавших всё время антов и закончил свою пламенную речь. – Всё, расходитесь, а я навещу центр Генерации, раз вспомнил о потомках.

Клонировать людей Главур научился давно, но ему были нужны не просто люди, а идеальные, совершенные люди, которых не бывает в природе, и поэтому начинать надо было с детей, в которых можно вложить всё, что тебе нужно и ничего лишнего. Всё началось с выращивания образца, которому дали имя – Ант, но он не прожил и пол луны, как и вся остальная безымянная партия. Всё повторялось вновь и вновь, но образцы умирали и Главур не находил причины. Лунный кролик, доставленный Всадником, не решил проблемы: слишком неидентичными были организмы кролика и человека, но новый образец жил уже дольше других и Главур, тая надежду, ожидал победы. Верховный ант не был набожным человеком, как и вся планета мерцающего воздуха, и не верил в историю возникновения первых людей, считая всё выдумкой, мифом, но по каким-то внутренним побуждениям дал образцу имя – Адам и мысленно называл его сыном. Его молодые последователи были способны воспроизводить потомство, но женщины Аркадима были далеко не идеальны и Главур не хотел рисковать, заключив с антами договор: не иметь детей от несовершенных женщин, а именно ни от кого и под страхом смерти держать всё втайне. Главур строго следил за жителями башни Созерцания, поэтому они никогда не выходили на улицы Аркадима, но как верить им, когда не веришь самому себе. Это открытие пришло случайно, когда он стоял у Пушки. Одно касание и где-то в глубине Вселенной разыграется катастрофа и возможно, унесёт много жизней и от этого делалось больно, но как сладко нажать маленькую кнопку и почувствовать себя сверхчеловеком, держащим рычаги влияния. Лишиться их, ещё больнее, ибо истинная власть живёт в воспалённом мозге и холодном сердце.

Пока его эксперименты шли медленно и не обнадеживающе, Главур проявлял милость к жителям третьей планеты, но она была идеальным местом для воспитания нового совершенного поколения, и он потихоньку освобождал её территорию. От итогов его исследований зависело, наступит ли апокалипсис, а пока, Оранжевый Исполин, ведомый гениальной мыслью и безжалостной рукой, Главура, готовился спалить голубую планету, хотя для всех, уже было объявлено, что планета сгорела под лучами смертоносного Оранжевого Исполина. Сегодня, Адам не понравился Верховному анту: он был вялым и не реагировал на его вопросы, чем очень расстроил своего создателя и тот, неудовлетворённый походом в центр, направился в свою тайную комнату, решив укрепить дух и восстановить уже дряхлеющие мышцы.

Он возлежал на мраморном возвышении, покрытом алым покрывалом. Его белая голова свободно лежала на двух, алых же, подушках, расшитых символами бесконечности. Его тело, тронутое следами увядания, было обнажено, и лишь воздушное полотно красного шёлка прикрывало его стыдливую часть. Лучи, сорвавшиеся с потолка и, охватившие его кисти и голени светящимися обручами, вспыхнули и видоизменились, став обручами из жёсткой колючей проволоки. Они сжимались, причиняя Главуру невыносимую боль и выжимая капли крови, тоненькими струйками, стекающими с рук и ног на алую поверхность ниспадающего покрывала. Лицо Главура, напряжённое и передёргивающееся от боли, принимало нелицеприятное выражение, делаясь похожим на стонущий комок красного живого мяса. Дверь в комнату открылась и его тайну нарушила женщина. Увидев страдающего анта, она воскликнула хрустально-насмешливым голосом:

– Самоистязание, Главур? И, сменив его на бесцветный и вязкий голос, продолжила. – Признание своего человеческого начала? Или бессилия перед Создателем? Верховный ант, ты – сплошной обман. Зачем так мучиться, если Творец, не ты?

– Молчи, дитя лжи, воплощение алого Тумана. Кем бы ты была без меня? Красным головастиком или дёргающейся субстанцией?

Не обращая внимания на его оскорбления, Ассия заговорила, останавливаясь в центре залы:

– Ложь и Обман – любовники. Не так ли Главур? Так обнажим свои тела и сольём их муками страстной и сладкой похоти. Что может быть выше? – Затем, улыбнулась и договорила сладко-игривым голосом. – Твоё красное набедренное покрывало так возбуждает.

Тронув алую ленту в смоляных волосах, она резко вырвала ее, и чёрный водопад волос покрыл её прямую спину. Снимая одежды, она медленно двигалась к мраморному возвышению. Его глаза, увлажнённые от нечеловеческих усилий, потеряли женщину, выхватив в пространстве комнаты алую, метнувшуюся к нему, ленту Тумана. Она приобрела очертания женщины, когда оказалась на нём. Огонь, исходящий из её прекрасного тела, спалил бы, его до пепла, но он, поспешно нажал на рубиновый камень, украшающий перстень и система охлаждения заработала, не позволяя раскаляться его коже. Красное полотно шёлка, скользнув на пол, разлилось кровавым бесформенным пятном, и любовная оргия захлестнула две формы жизни Вселенной, дав другим её формам маленькую передышку, ибо Око Доджа, опять прикрыло веко на суетное дело своего повелителя.

 Глава шестнадцатая.

Ещё в детстве, живя в ротонде Мастеров, Равивэл слышал загадочную и волнующую впечатлительное сердце историю о существах, живущих на планете Алых Туманов. Они, умеющие поселяться и жить внутри человека, в своих родных землях цвели алыми цветами, а являясь пришельцами в другие миры, приобретали ни кому неизвестные формы. Прошлое посещение башни Созерцания, а именно музея, не давало ему покоя. Случайное видение человеческой фигуры в алом тумане и ругательства наставника Главура в сторону его ученика Глума, явно были связаны, и Равивэлу не терпелось узнать, какова эта связь. Он начал подозревать, что Верховный ант показывает и говорит не то, что есть на самом деле. Романтичный рассеянный ант выдал маленький секрет, показав Равивэлу то, что не следовало ему видеть и кто знает, что ещё таит башня Созерцания и что видит Око Доджа. В сознании Равивэла миф обретал реальность, а слова, брошенные ученику Главуром, не давали покоя, и он отправился в храм науки, убедиться в своей правоте.

Солнце клонилось к закату, окрашивая край небосвода в тёплые пастельные тона. Палевое солнце, ушедшее с улиц дрома, ещё ласкало возвышенности у горизонта, придавая их дугообразным вершинам эффект вулканического свечения, вырвавшегося из земных недр. На этот раз, Равивэл не шёл, а летел на атмомобиле, решив сэкономить время и не рассердить анта Главура своим поздним визитом. Показав лурду « льготу», Равивэл вошёл в лифт и вышел из него на девятом уровне, надеясь, что Главур находиться там, в зале вращающихся планет. Двери были открыты, и он двинулся к ним, но остановился, услышав голоса.

Один – строгий и раздражённый принадлежал Главуру, другой – оправдывающийся и тихий, его ученику Глуму. Начало разговора Равивэл пропустил, но то, что услышал, стоя за дверью, повергло его в шок. Главур говорил:

– Квантовая технология – не игрушка, Глум, а орудие, преобразующее миры. Ты выстрелил, и цунами накрыло полконтинента, погибли люди, но это – не главное. Главное, подчиняться мне, лишь я знаю, как, когда и где очищать территории. Тобой должны двигать целеустремлённость и вера в безупречное грядущее, а не ненависть. Гнев влечёт, лишь сожаление и боль. Нам нужны не погибшие миры, а способные быстро возродиться и это, пока умею только я. Понял?

– Да, ант Главур. Я всё понял, – ответил Глум, и голоса затихли.

Ант Главур вышел первым и, натолкнувшись на герта Равивэла, изобразил удивлённое лицо. Глум, проскользнув мимо них, быстро побежал вниз, отпечатывая шаги на белой лестнице. Равивэл молчал, а Главур, сменив удивление на лёгкую раздражённость, сказал:

– Прости, достопочтимый герт Равивэл, но поздние визиты у нас отменены и если тебе это неизвестно, я говорю об этом.

– Лучше скажи, что всё это значит, Верховный ант Главур. Я случайно стал свидетелем вашего разговора и, как трибун Космической Республики, требую ответа. Надеюсь, о моих полномочиях, тебе известно, – вместо приветствия, потребовал Равивэл.

Ант Главур молчал, обдумывая ответ. Его голубые глаза бегали, боясь остановиться на Равивэле, а уголки губ подрагивали, словно их поразила нервная болезнь. Равивэл, не выдержав долгой паузы, подтолкнул Главура к разговору, сказав не очень приятные ему вещи:

– Мне известно о наблюдении и контроле, даже о косвенном вмешательстве в жизнь других небесных сфер, но прямой террор, исчисляемый многими жертвами, стал известен сейчас. Ответь, кто уполномочил тебя на убийства?

– Я держу равновесие миров. Мы даём им знания, впихивая их в умы фанатиков, и они двигают цивилизации, но иногда, им надо дать понять, что есть нечто сильнее их. Не зная силы, нет необходимости лишаться слабости. Слабость – не двигатель прогресса. Они остановятся, застынут во времени, пока оно течёт для других. Могучий преобразователь мира – война и это, не раз проверено нашими предками и их потомками и нами – антами башни Созерцания.

– Но на силу, всегда найдётся другая сила, – спокойно заметил Равивэл. – Ты нарушаешь кодекс Миролюбия, запрещающий инопланетное вторжение любыми существующими способами. Они – живые люди.

Реплика герта вывела анта Главура из себя. Его лицо передёрнулось, слегка покраснело и он, переходя на шёпот, проговорил:

– Герт Равивэл и ты возомнил себя этой силой? – Уголки его губ затаили усмешку, а лицо вдруг сделалось спокойным, и он договорил, не меняя застывшего выражения лица. – Сила там, где власть, а она у меня. Герои-одиночки всегда заканчивали плохо. Тебе не преуспеть там, где многие терпели неудачи.

– Я противник любого насилия, но вершить зло, против моих правил и правил Аркадима. Я, тебе не позволю. Ты предстанешь перед судом, я позабочусь об этом, – спокойно проговорил Равивэл и, не попрощавшись с Верховным антом, быстро зашагал к лифту.

– Ещё посмотрим, – пробурчал ант и быстро зашагал вглубь правого коридора. Но, неожиданно, вернулся и запальчиво прокричал через весь зал.

– Люди? Примитивные существа, принимающие от нас подачки. Что им скинули на этот раз? Летающий автомобиль? Лекарство от рака? Лакомую косточку со стола, за которым пируют анты? Бросили, как собакам. Что? Им дают знания, но наша щедрость имеет границы и не оттого, что в нас жадность, а потому, что люди Нижних миров, ещё не готовы к великим познаниям и не достойны их. Их алчность пагубно влияет на их миры. Им даны чудесные планеты, неиссякаемые природные ресурсы, чистый воздух, запасы пресной воды, а они превращают планеты в мусорные свалки и их не терзает чувство упущенных возможностей.

– Можно найти другое решение, – не уступал Равивэл.

– Нет таких решений, чтобы устраивали всех. Нет. – Высказавшись, Главур ушёл, не прощаясь и Равивэл, проглотив чувство досады, зашагал дальше.

Некоторое время спустя, Главур стоял в личных покоях Янтарной комнаты, у стены, которая раздвинулась по его мысленному требованию, лишь он воспроизвёл в памяти кодовое имя. Множество металлических ящичков предстали его взору, поблёскивая золотыми гравировками символов служб дрома. Выбрав из всех один, с золотым пятилистником на фасадной стороне, ящик, он приложил повелительный палец к эмблеме, и металлическая коробка выдвинулась, обнажая алмазные диски. Взяв один, нужный ему, диск, Главур торопливо покинул свою комнату и направился в западное крыло, о котором знали все обитатели башни и куда не сопровождали ни одного проверяющего с улицы. Ничем неприметный шлюз открылся, и ант Главур вошёл в лифт, доставивший его на нулевой подземный уровень. Пройдя ещё несколько, следующих друг за другом, круглых шлюзов он оказался в высоком просторном и очень длинном помещении, где колоннами стояли полулюди полу роботы, прикованные к магнитным парапетам. Сейчас, воины, призванные защищать Аркадим были отключены, но одна мысль их создателя, посланная на мерцающий шар, висящий в центре зала и они – андроиды, будут готовы выступить и действовать по программе, транслируемой в их головы, обтянутые искусственной кожей, как и их тела, облачённые поверх в серебристые доспехи. Ант Гиаторий, несущий службу в центре Консервации, встал, готовясь приветствовать анта Главура, но тот остановил его жестом руки и сказал:

– Гиаторий, приготовь мне одного воина и оставь в режиме ожидания. Возможно, он скоро мне понадобиться. Досье на нужного человека здесь, загрузи в память. Команду я дам сам, когда понадобится.

– Хорошо, ант Главур. Я сделаю, как ты велишь, – ответил Гиаторий и взял диск.

Верховный ант покинул центр Консервации, оставив за его стенами тысячи стоящих андроидов, вооружённых до зубов и ждущих активации, ибо войны ведутся не по расписанию, а по прихоти сильных мира сего. Пока, Аркадиму ничего не угрожало и защитник, он же – наёмник, получив задание, ожидал приказа, поблёскивая открытыми глазами в полутёмном помещении.

Верб Лорок, озаботившись разговором с Равивэлом, несколько дней не находил покоя и наконец, решил посетить башню Созерцания и найти понимание со стороны Верховного анта, предупредить последствия откровения Равивэла, вылившееся в прямую угрозу главному управителю храма науки. Идея, взять с собой Равивэла, была не лучшей, но разногласия, возникшие между Главуром и им, могли разрешить только они сами, поэтому, спустя некоторое время, Лорок и Равивэл стояли у башни Созерцания.

– Прошу тебя, Равивэл, не ищи ссоры, – попросил Лорок, прежде чем они вошли внутрь.

– Ты просишь о том, о чём я уже знаю, верб Лорок. Моё присутствие – ответ на твою просьбу, – заметил Равивэл, сдерживая неприятное чувство непочтения, возникшее, как только он перешагнул порог храма науки.

Ант Главур лично встретил гостей и, не выказывая раздражения, проводил их в гостевую комнату, комфортно обустроенную роскошными диванами. Процедура приветствий осталась в коридорах и теперь, усаживая гостей на золотой шёлк диванов, он поинтересовался мягко и учтиво:

– Что привело тебя, сиятельного верба Лорока?

Лорок собрался ответить, но браслет на руке анта засветился и он, извинившись, отошёл в сторону. Его бледное лицо слегка вытянулось, когда он прочёл сообщение, и снова сделалось прежним, когда он сказал:

– Прошу прощения, благородные герты. У меня неотлагательное дело, но, если вам интересно узнать, что за груз выловлен в Космосе, прошу со мной. Лорок и Равивэл переглянулись и одновременно кивнули анту Главуру. – Что ж, идёмте, – сказал тот и быстро зашагал к двери.

В ярко освещённом переходе, связывающем северное и западное крыло башни, открылся люк, и с парковочной платформы в его пространство вкатилась капсула, сопровождаемая четырьмя лурдами. Следом вошёл Смотритель карантинных грузов. Поклонившись Верховному анту, он сообщил:

– Ант Главур, зонды обнаружили странный саркофаг, и я счёл необходимым, сразу доставить его сюда. Он просканирован и облучён на наличие вирусов и, кроме тела известного существа, там ничего нет.

– Оно живое? – спросил ант.

– Это, женщина, ант Главур, странная женщина – Гульвит, ант Главур, – пояснил Смотритель.

– Что происходит? Гульвит? – поинтересовался Лорок.

– Надеюсь, скоро узнаем, верб Лорок, – бросил Главур и, активировав разговорное устройство, вмонтированное в наплечное украшение в виде варана, держащее складки длинной белой мантии, сказал. – Третий уровень, северо-западное крыло, антов Гиатория и Бариуса ко мне, неотлагательно.

Как только они вошли в переход, Главур скомандовал:

– Открывайте.

В саркофаге лежало существо, похожее на человека, но вытянутое лицо, отдающее синевой, отсутствие век и две продольные пластины, торчащие вместо носа, делали его похожим и на земноводное. Сухие морщинистые кисти, сложенные на груди, заканчивались длинными серыми ногтями, впившимися в грудную клетку.

– Сколько ей циклов? – спросил Лорок, с интересом разглядывая женщину.

Ответил ант Гиаторий, изучающий живой мир Вселенной:

– Примерно, двести циклов. Гульвиты исчезли гораздо раньше и эта находка – полная неожиданность. Вселившись в человека, гульвит начал преобразовывать его.

– Там что-то есть, – сказал Равивэл и подошёл ближе, почти вплотную, чтобы указать на шею, где он заметил некоторые изменения. Неожиданно, мертвец открыл глаза.

Яркое сияние, вырвавшись из открытых глаз Гульвита, окутало Равивэла и через мгновение погасло. Равивэл отшатнулся, а Главур сказал, обращаясь к Гиаторию и Бариусу:

– Забирайте его в лабораторию. Осмотрите ещё раз. Я присоединюсь позже.

– Конечно, ант Главур, поспешил сказать Гиаторий и закрыл крышку. После, крикнул лурдам, – везите в лабораторию.

– Это – последнее диковинное существо, которое мы видели. Гульвиты исчезли. Нам повезло, герты, – весело сказал Главур и, распахнул двери гостевой комнаты. – Продолжим беседу?

Лорок, идущий за Равивэлом, остановился и замер, увидев, как исказилось, повёрнутое к нему лицо и как он угрожающе произнёс:

– Не последний Гульвит, есть ещё я.

Главур ловко втолкнул Лорока в открытую дверь и закричал в приподнятую голову варана:

– Опасность на восьмом уровне, стражу сюда.

Услышав зов о помощи, Равивэл кинулся на Главура и, схватив его за шею, приподнял от пола и прижал к стене и тот услышал низкий хрипящий голос:

– Они придут. Вы все умрете, и ты будешь первым. – Глаза Равивэла приняли бело-голубой цвет, а кожа лица – синеватый оттенок. Вены на шее вспухли и сделались, как и лицо синюшными, словно кровь, вскипающая в нём, поменяла цвет. Главур задыхался, не имея силы и возможности вырваться из рук Равивэла. Верб Лорок, выкатив от ужаса и изумления глаза, смотрел на происходящее, боясь шевельнуться, словно его поразил паралич. Два стража, появившиеся из лифта, бросились на помощь Верховному анту и Равивэл, почуяв опасность, бросил его на холодный мрамор. Просвистели выстрелы и Равивэл, увёртываясь от лучей, метнулся на стену, пробежал по её вертикали и исчез в проеме коридора. Лучи, посланные вдогонку, разрушили арочный проем, и куски мрамора гулко посыпались на пол.

– Найдите его и доставьте живым,– приказал Главур своим воинам, выходящим из лифта. Шестеро их, держа оружие наготове, гулко зашагали по коридору и Главур, потирая чуть припухшую и покрасневшую шею, смотрел им вслед. Подавив остатки сильного раздражения, он спокойно вошёл в зал и двери бесшумно закрылись.

Мертвенно бледное лицо Лорока передёрнулось от ещё не отхлынувшего беспокойства, и он вяло спросил:

– Что с ним?

– Присядь верб Лорок, – предложил хозяин и сам уселся на диван.

– Что с ним будет. Почему? – твердил Лорок, не имея сил успокоиться.

– Сами по себе, они – безобидны, но их способность пропитываться в инородное тело, в данном случае, человеческое тело – ужасна. Они маскируют свои клетки под кожу, копируют нас. Произошло наложение. Без оболочки, их жизнь кратковременна, а с ней – длится многие циклы. В мёртвом теле, он просуществовал около двухсот циклов и я не знаю, как выманить его из живого тела, не причинив вреда его носителю.

– Я ничего не понимаю, – пробормотал Лорок, обмахиваясь ладонью. – Произошла синхронизация?

– Да. Гульвит завладел Равивэлом. Я исследовал много документов и хорошо знаком с явлением наложения, но как его прекратить, не нашёл ничего, даже в древних манускриптах.

– Но, ты – гениальный учёный или это, лишь слова.

– Не старайся, верб. Я не обижусь и не поддамся на провокацию. Равивэл стал угрозой и её надо устранить.

– Всё так плохо? – еле выдавил Лорок, облизывая, внезапно ставшие сухими, губы. В горле тоже саднило, словно по нему прошлись оружейным ершом. – Думаешь, хорошо, убить моего человека?

– Вина? – коротко спросил Главур, чувствуя, что сухость съедает и его.

– Не помешало бы, – выдохнул Лорок, утирая рукавом лоб, покрытый холодными прозрачными каплями.

Главур подошёл к углу комнаты и послал мысленный приказ. Угол выплыл своей острой гранью в пространство комнаты, обнажая ровные ряды хрупких кувшинов, замутнённых рубиновым напитком.

– Ты хотел поговорить, верб Лорок. О чём? – спросил Главур, подавая гостю кубок с вином.

– Сейчас, я думаю только об одном: что будет с Равивэлом, – сказал тот и до дна осушил кубок.

– Ещё ни одному гостю в моем доме не причинили вреда, – заметил Главур, смакуя вино мелкими глотками и, поставив кубок на стол, заверил ещё раз, – так будет и сейчас.

Лорок встал и заходил по комнате, стараясь унять волнение и думать сосредоточенно, но успокоение не приходило и он снова сел на диван. Далёкий шум и свист выстрелов, становились яснее – они приближались и вскоре, зазвучали за дверью. Лорок поспешно встал и опрокинул кубок, который разбился о фарфоровую гладь стола. Мелкие осколки хрусталя зазвенели, привлекая внимания тех, кто находился и шумел за дверью. Просвистел ещё один выстрел и всё стихло. Лорок бросился к двери, повторяя:

– Равивэл, ты здесь? Равивэл, отзовись.

– Двери не выдержат. Гульвиты очень сильны. Прошу, Лорок, отойди дальше, а лучше нам покинуть комнату и скорее.

– Не выдержит? Почему, здесь мозаичная дверь? Лорок волновался

– Это – гостиная зала, а не убежище, – бросил Главур. Он злился, оттого, что страх холодной струйкой проливался по спине. Не выказывая слабости, он налил новый кубок и сел за стол. Шум усилился.

Дверь рухнула на мраморные плиты и два андроида, брошенные в комнату, протаранили стол и сидящего за ним хозяина. Он поднимался с пола, отряхивая стекло с одежды, белизна которой была залита вином, когда вошёл Равивэл, держа в каждой руке по половине андроида. Одну, искрящую проводами, половину, он швырнул в угол, а другую половину бросил на стол, прямо перед испуганным антом Главуром. Дюжина башенных стражей, ввалившаяся в зал, остановилась, не зная, что предпринять: слишком близко были Главур и Равивэл. Выстрелил один, влетевший после всех остальных и луч ударил в спину Равивэлу. Хищно оскалившись, он обернулся и упал лицом в мраморные плиты.

– Вяжите его, – тихо вымолвил Главур, потерявший голос от страха и высокого напряжения душевных сил. – Вяжите и в Монолит. Исполняйте.

Световые наручники сковали руки и ноги Равивэла, и он лежал, не подавая признаков жизни.

– Ты обещал, что с ним ничего не случится, – еле вымолвил Лорок и, медленно подойдя к Равивэлу, склонился над ним. – Что они сделали с тобой, мой мальчик. Как же так, – шептал он, чувствуя, как глаза заполняются слезами.

– Лорок, всё хорошо. Луч парализующий. Скоро, он придёт в себя. Он не умер, – нервно проговорил Главур, словно жалел, что луч оказался не смертоносным. – Сырой воздух тюрьмы быстро приведёт его в чувство.

– Да как ты смеешь, сравнивать герта с преступником, – вскричал взбешённый верб Лорок. – Я не позволю творить произвол. Ты, ты. – Он схватился за сердце.

– Верба Лорока в медицинскую капсулу, а герта в Монолит и быстро, – приказал Главур, испытывая непонятное смешанное чувство, словно он выпил полынную настойку и запил её мёдом и вкус мёда ощущался сильнее.

Равивэл очнулся от мерного постукивания чего-то холодного по центру лба. Поднял тяжёлые веки и обнаружил, что капало с высокого конусообразного потолка. Капало, видимо, долго: лицо было сплошь мокрое, а не покрытое бисеринками воды и китель отяжелел от впитавшейся в него влаги. Ни боль, ни раздражение не тревожили, словно сердце стало ледяным, но сильно жгло и саднило в области лодыжек и запястий. По потолку, напоминающему перевёрнутую воронку и мрачным влажным пятнам плесени, он понял, что находится в гроте Монолита. Вода освежила память, и он вспомнил события вчерашнего дня. Пошевелился. Руки и ноги были свободны. Сел, осмотрел руки. На запястьях остались кровавые ранки от наручников. Ноги ныли по той же причине. Отверстие в потолочной воронке, в самой её вершине, казалось крохотным из-за высоты тесного помещения и не давало света и воздуха. Он не мог вспомнить, чтобы из него извлекали эфирного гульвита, а значит, этого не делали и он ещё был внутри его. Но, почему не беспокоил? Мысли, сознание, память, обоняние, слух, всё было его – Равивэла. Чем же завладел пришелец, что герта Сиятельного двора отправили в худшее место на планете? Пришла мысль проверить и Равивэл встал, разбежался и ударился о стену. Учитывая силу гульвита, на стене должна была остаться вмятина, но её не было; руки не чувствовали углубления. Гульвита во мне нет, и моё пребывание здесь окажется недолгим, посетила мозг утешительная мысль. Равивэл ошибся. О нём вспомнили не так быстро, как он надеялся. Сидя в кромешной тьме, холодный и голодный, он терпеливо ждал открытия, невидимой невооружённым глазом двери, но она не открывалась. Коротая время, он считал капли, падающие с потолка, представляя их штрихами медленно текущего времени. Согревали мысли о Вивьере, но чем больше он думал о ней, тем невыносимее становилось его заключение. Дверь отворилась, когда злость и отчаяние, уже начали переполнять его. Свет, заливший часть геометрически очерченной стены, полосой пролился по полу и ударил в лицо. Прикрываясь ладонью от слепящего визитёра, он пытался разглядеть светлую фигуру в светящемся проёме двери. Ею оказался Верховный ант, лично пожаловавший в камеру узника. Он вошёл, и на потолке вспыхнуло около десятка светильников, разбавив темноту выработанного астероида.

– Приветствую тебя, ант Главур и благодарю за оказанную честь. Не всех узников посещает первое лицо дрома. Мои мучительные ожидания стоили того. Да не оскудеет сердце, творящее справедливость.

– Не оскудеет, – принял Главур и приветствовал герта. – С новым утром, герт Равивэл, оно щедро льёт солнечные лучи. Жаль, тебе они не видны и не ощутимы и прости, что коротал время не в роскошных анфиладах и мятных шелках. Но.

– К чему спектакль, ант Главур, – прервал его Равивэл, – если ты вошёл сюда один, стало быть, тебе известно, что гульвит переселился в кого-то другого по дороге в тюрьму и меня необходимо освободить. К чему притворные речи?

Главур молчал. Герт говорил правду и охранника, что доставлял его в тюрьму, уже запечатали в саркофаг и выбросили в открытый космос. Это произошло несколько лун назад, но ант Главур, всё ещё слышал голос другого стража:

– Что делать с ним, ант Главур?

– Запечатайте в саркофаг и выбросьте.

– Он, ещё живой.

– Это, ненадолго. Делайте, как я говорю. Голос перестал звучать в голове и он, запоздало, ответил Равивэлу:

– Я не совсем уверен в отсутствии гульвита в твоей оболочке. Надо убедиться. Я не могу подвергать угрозе других людей.

– И как же?

– Всё это время, я изучал труды древних учёных и узнал, что гульвит покинет чужое тело, если оно слабо или изувечено. Главур поджал губы и сделал страдальческое лицо, словно ему было очень жаль, что другого решения нет.

– И что дальше, – усмехнулся Равивэл.

– У тебя есть выбор, правда, небольшой: Камера пыток, химический дождь или открытый космос.

– А четвёртого и правильного варианта ты не предусмотрел и причём, сознательно. Ты видишь во мне угрозу и её надо устранить. Я понимаю и требую разбирательства.

– Сейчас и начнём, – улыбнулся Главур. – Во Чрево его и постарайтесь. Он должен родиться другим человеком. Улыбка погасла на лице анта, и он покинул грот, оставив пленника двум здоровенным тюремщикам.

– А выбор? – вслед рассмеялся Равивэл. – Где хвалённая республиканская справедливость, гнусный обманщик.

Сковав наручниками, его тащили длинным коридором, опускали в лифте и заволокли в самый страшный пыточный грот, именуемый Чревом. По мнению палачей и их хозяев, здесь человек признавал свои пороки и очищался от них болью. Он рождался заново, выходил из Чрева, чистым и непорочным, если выходил; чаще пленника замучивали и забивали до смерти, но с гертом Сиятельного двора надо было быть умнее и изощрённее.

Равивэл лежал в реанимационной камере и его глаза были закрыты. Кровавый поперечный разрез на лбу и округлые ранки от игл световых накопителей, которые воткнули в его запястья и голени, чтобы активировать световые наручники, затягивались, но Лорок не находил покоя, переживая уже не за физическое здоровье Равивэла, а за его душевное состояние. Он тихо сидел у капсулы, обхватив голову руками, и никто не знал и не слышал, как он мысленно, вычерпывая из памяти, читал, давно забытую, но так нужную ему сейчас, молитву. По другую сторону биокамеры восседала жена Ассия и думала о том, что произошло некоторое время назад, когда она примчалась в башню по приглашению Верховного анта. Приглашение Верховного анта обрадовало её: Она, уже несколько долгих лун ничего не знала о муже и пришла в бешенство, когда увидела изувеченного Равивэла. Лорок, к тому времени, ещё не явился в башню Созерцания. Герта Равивэла втащили, ибо сам он не мог передвигаться, а голова безвольно болталась. Всегда красивое и мужественное лицо, сейчас, было припухшим, в синяках и кровоподтёках. Один глаз еле открывался, а второй лил безжизненность.

–Равивэл, – прошептала Ассия и кинулась к мужу. Его уложили в биокамеру. – Любимый муж мой, что сотворили с тобой эти изверги. Как такое возможно? Есть ли, сердца у этих жестоких нелюдей.

– Хватит, – остановил её ант Главур. – Делай своё дело, пока не явился верб Лорок. Я пригласил и его.

– Как ты мог? – гневно вылился её голос. – Какой силы ненависть двигала тобой, когда ты совершал злодеяние?

– Остановись, – зло прервал её Главур. – Что толку в словах. Нам ли, ссориться, милая Ассия. Что сделано, не воротишь, но можно исправить содеянное, если ты замолчишь и сделаешь, что необходимо.

– Хорошо, – тихо проговорила она и присела на край фарфорового кресла, поставленного Главуром у капсулы.

Ассия неотрывно смотрела в лицо мужа и её красивые зеленоватые глаза налились алым туманом. Он выплеснулся наружу, поплыл и просочился в закрытые глаза Равивэла.

– Он забыл, как его подвергали пыткам, – сказала она и погладила волосы мужа сквозь стекло.

– Хорошо, прелестная туманная дева, – пролился ласковый голос анта. – Теперь, ступай. Вот-вот явится верб Сиятельного двора. Скоро, ты встретишь мужа в анфиладах.

Ассия, поцеловав мужа в лоб, опять через стекло, грациозно направилась к выходу.

– Вернись, – остановил её Главур. Ты не успела, верб уже за дверью. Сиди, как смиренная жена и молчи. Надув красивые губки, Ассия присела на край кресла и опустила на лицо серебристую вуаль.

Пока Равивэл залечивал свои раны и приходил в себя, разговор между Лороком и Главуром всё же, состоялся. Сначала говорили о Равивэле и Лорок узнал, что герт разбил лоб, сопротивляясь посадке в челнок, но скоро, здоровый и невредимый, он обнимет своего наставника.

Говорили ещё и ещё, долго и плодотворно, не подозревая о том, что их разговор льётся в уши находчивого Глума, заступившего на ночную службу в центр Консервации. Осмыслив подслушанную беседу, он пришёл в ярость, особенно от последней в разговоре фразы, брошенной Лороком: « Обладать силой и использовать её – разные вещи. В чём повинны народы, даже не знающие о нашем существовании? Разве, их истребление добавляет нам чести. Выстрелы необходимо запретить». Лишиться любимого дела, загубить мечту, было недопустимо, и Глум задумался, как утихомирить пылкого герта и верба и обезопасить себя, не давая Верховному анту повода для большей ненависти и недоверия. Сидя за лабораторным столом, он думал: « Как удачно всё совпало. Птицы, появившиеся в Аркадиме и герт, желающий лишить его возможности нажимать кнопку Пушки. Никто не знает, что птерозавры не способны убить человека, но все опасаются, что их действия непредсказуемы. Так и есть. Так и будет». Худое вытянутое лицо Глума осветила блаженная улыбка, больше похожая на оскал зверя, а взгляд голубых глаз упёрся в, ожидающего команды, воина. Вы и поможете мне, обожгла голову мысль. Уйдёте и вернётесь. Ночь длинна и дело будет сделано. Лицо Глума, снова, залила довольная улыбка.

Азик, на некоторое время исчезнувший за пределы Обруча, появился вновь и теперь, как влюблённый мальчишка, прятался под окнами дома, где надеялся увидеть Ассию. Письма, отправленные ей, остались без ответа, и он пришёл, ожидая случайной встречи и поэтому, не теряя из вида вход и окна, выходящие во внутренний дворик. Его терпение было вознаграждено, она подошла к окну и, открыв его, глубоко вдохнула ночной воздух, пропитанный ароматом Лунных Роз, вновь расцветших в полнолуние. Её красивое лицо, на мгновение, показавшееся в окне, вызвало ураган чувств в его истосковавшейся душе и он, готовый кинуться к ней, выходил из орешника, когда незнакомый человек, ловко прыгнул в распахнутое окно и исчез в глубине дома. Азика удивил лёгкий и точный прыжок натренированного незнакомца и блестящие сапоги на его пружинистых ногах, которых не носили ни жители Аркадима, ни жители Стонущих Болот. Предчувствуя опасность, грозящую его любимой женщине, он влез в окно следом за незваным гостем и, тихо ступая, крался по тускло освещённым анфиладам вслед за гулкими размеренными шагами, слышимыми впереди.

Равивэл, сидя на диване в Изумрудной зале, отодвигал время похода в Рубиновую спальню, надеясь, что терпение жены иссякнет, и она уснёт, не дождавшись мужа. Перед ним лежал диск, помещённый в читающее устройство, вмонтированное в стол. Голубоватая пелена выстраивала буквенные знаки, и он читал летописи загадочных миров. Услышав гулкие шаги в аванзале гостиной, Равивэл оторвался от чтения и увидел в арочном проёме дверей странного незнакомого человека, который смотрел на него немигающими глазами.

– Что происходит? Кто ты? – спросил хозяин дома, видя, как незнакомец, вырвав оружие из-за спины, наставил его на него.

Ассия, вбежав в комнату, замерла на миг и когда незнакомец замешкался от её появления, бросилась к нему. Обхватив руками его лицо, она вжала ладони, и тот выронил оружие. Ассия убрала руки, и Равивэл увидел, что лицо человека охватил огонь. Он пытался поднять оружие, но Ассия дотронулась до его туловища и оно, вспыхнуло, как и лицо и переломилось пополам, обнажая обгоревшие и искрящиеся провода. Ошеломлённый видением Равивэл, стоял, не шевелясь, и не мог вымолвить ни слова, словно язык присох к внезапно высохшему нёбу.

Ассия повернулась и сказала совершенно спокойно:

– Это – враг. Он из армии Главура. Полагаю, он послан убить тебя.

Затем, она медленно пошла к Равивэлу, спрятав за спину раскалённые ладони. Она подошла почти вплотную, когда другой воин появился в комнате и, не медля, нажал клавишу лучевого пистолета.

Ассия вскрикнула и обвила руками шею мужа. Её крепкое объятье было недолгим, но его хватило, чтобы защитить Равивэла от выстрела. Луч, угодивший в спину, сделал её тело тяжёлым и мягким, а голова, лишившаяся опоры, грузно свалилась на его плечо, обильно поливая его чёрно-алой, наполовину запёкшейся кровью, изо рта. Азик, влетевший в комнату, ударил убийцу по голове клюкой для шевеления углей в камине и она раздвоилась, искря и издавая скрежещущий звук. Повернувшись к обидчику, наёмник наставил на него оружие, но выстрел Равивэла завершил дело и получеловек, рухнул на пол с дырой в голове. Оружие скользнуло на пол и рука, ещё крепче прижала обмякшее тело жены. Ассия ещё дышала и пыталась что-то сказать, показывая рукой, что ему надо наклониться ближе к её лицу. Равивэл приблизил своё лицо к её, мертвенно-бледному, но всё красивому, лицу и услышал:

– Не целуй меня больше. Ты всё поймёшь. Лорок знает. – Она пыталась сказать что-то ещё, но её дыхание прервалось, и она закрыла глаза, оставив на лице вечную счастливую улыбку.

– Лурд, лурд, – крикнул Равивэл, придерживая голову жены. Азик стоял рядом и смотрел на Ассию миндалевидными глазами, полными ужаса и боли.

– Бесценная жена моя, – шептал Равивэл, целуя её лицо, и снова кричал. – Лурд, да где вы все.

Лурд явился, прихрамывая на одну ногу, и обратился к хозяину.

– Ты звал меня, герт Равивэл? – но увидев Ассию, понял всё без слов.

– Гони за капсулой, лурд и быстро едем к доктору Вайлу, – торопил его Равивэл, беря Ассию на руки.

– Вредное слово, герт, – заметил лурд, ожидая ответа.

– Что? – переспросил Равивэл и крикнул, – быстрее, лурд… ей плохо. Он боялся произнести слово – умирает, ибо оно означает конец и её двадцать второй цикл, никогда не осветиться полной луной на мерцающем небосводе. Она обожает полные луны, почему-то вспомнилось ему.

Доктор Вайл осматривал Ассию. С неподдельным интересом, он трогал её лицо, шею, руки, словно перед ним лежала не умирающая женщина, а объект его исследований, вызывающий азарт фанатичного доктора.

– Что? Что, доктор? – спрашивал Равивэл, стоящий рядом.

– Ей не нужна капсула, она умерла, – сообщил доктор, бросив на Равивэла равнодушный взгляд.

– Ничего нельзя сделать? – выдавил Равивэл, чувствуя, что ему не хватает воздуха.

– Смерть – итог нашей жизни и он не оспорим. Для неё, как не жаль, время закончилось.

Равивэл смотрел на жену и не верил словам доктора. Удивительно красивая, она лежала перед ним, не двигаясь, не говоря, не целуя его, а он не мог поверить, что она мертва. Его затуманенный взгляд уловил алое пятно на её руке, чуть ниже плеча и он спросил доктора:

– Что это?

– Бессмертный цветок, а ты не знал?

Глаза Равивэла распахнулись и две слезинки скатились по щекам.

– Бессмертный? Но, она умерла, – начал он, но доктор перебил его, что-то записывая в блокнот и, записав, продолжил. – Она, не просто женщина. Она – Нумера, дева Алого Тумана, дитя Красной планеты и опиум для мужчины. В ней жила способность отнимать память и воспламенять всё вокруг. Принимая человеческий облик, она становится смертной, как мы все. Удивительная форма жизни Вселенной, – с упоением закончил он, и открыл рот, намереваясь продолжить свою лекцию, но Равивэл грубо остановил его, закрывая уши руками:

– Хватит.

– Нет, смотри. Я не понимаю, как ей так долго удавалось быть человеком. Я сейчас уберу пластину, и ты увидишь, – не унимался доктор, протягивая желтовато-болезненную руку к именной пластине.

– Не смей, – взорвался Равивэл, хватая доктора за руку и, отпустив его руку, тихо проговорил. – Не надо, она любила меня. Пусть она уйдёт моей женой.

– Хорошо, герт Равивэл и прости, – произнёс доктор и тут же объяснил. – Я – человек, гонимый открытиями. Здесь, такие экземпляры, что и жизни не хватит на исследования. Ант Главур далеко двинул науку, и я добровольно остался в Аркадиме, сбежав со своей планеты, где я был, больше сумасшедшим, чем учёным. Однако, ты не хочешь забрать золото? – спросил он, удивлённо выкатывая светлые глаза.

– Разве оно дороже человеческих чувств? Заменит боль или возвратит к жизни? – не выказывая ни доли сомнения, ответил Равивэл и тихо произнёс, – прости, мне нужно уйти.

– Конечно, герт. Её нужно оставить одну, последнее путешествие совершают в одиночку. Я подготовлю её к похоронной процессии.

– Хорошо, благодарю тебя, – проговорил Равивэл и двинулся. Сделав пару шагов вперёд, он остановился и резко повернувшись, обратился к доктору Вайлу. – Неужели, ничего нельзя сделать. Как поверить, что она умерла?

– Смотри, герт, – сказал доктор и задвинул крышку камеры.

Красивый, но холодный голос, вытекший изнутри капсулы, сообщил: Процесс перехода от жизни к смерти, завершён. Смерть не отняла её красоту, лишь усилила, очертила её лёгкой бледностью на скулах и под глазами, сделав их ещё глубже и таинственней. Губы, ещё не потерявшие оттенок утренней зари, были полуоткрыты, словно последний выдох жизни, покинувший тело, витал где-то в воздухе и желал вернуться назад. Окинув Ассию тоскующим взглядом и не говоря больше ни слова, Равивэл медленно вышел на улицу.

Варвар, ожидающий Равивэла снаружи, понял всё по его глазам и, резко развернувшись, пошёл прочь.

– Погоди, – окликнул его Равивэл. – Азик остановился и повернулся к подошедшему герту. – Назови своё имя, и я отблагодарю тебя. Ты спас мне жизнь.

– Азик не ищет благодарности, а жизнь тебе спасла Ассия. Я, лишь помог.

– А что ищешь? Я искал Альхору, а потерял жену.

– Я тоже терял близких людей и жил дальше, понимая, что таких, как они, больше никогда не будет в моей жизни, пока не встретил её, твою жену. Я любил её издали, и потерял, как и ты.

– Что будем делать? – спросил Равивэл, протягивая ему руку.

– Жить, герт, – ответил Азик, не зная, что делать с протянутой рукой герта. Подумав, он на всякий случай, сжал её.

Они расходились в разные стороны, не зная, что жизнь столкнёт их очень скоро, поставит перед выбором и предложит то, что они искали…

Равивэл сидел в темноте Рубиновой спальни, на полу, прислонившись спиной к стене, и думал, не понимая своих мыслей и не стыдясь, слёз: « Верб Лорок, он знал и молчал. Почему, Лорок? Я с детства старался быть похожим на тебя. Ты являл достойный пример благородства, чести, твёрдых убеждений. Зачем, ты поступил так со мной? Что во мне не так, что я недостоин твоего откровения? Ложь, ложь. Вокруг, везде, ложь. Кому верить? Я верил той, что сочила опиум в мою кровь и верю ей, что вдыхает свет в меня. Никому нельзя верить, никому», – думал он, трогая пальцами рубиновый перстень, подаренный Лороком в день заключения союза с Ассией.

Золотой обод кольца не двигался на его пальце, и это взбесило Равивэла. Он рванул его со всей силы и увидел кровь, сочащуюся на месте кольца. Разжав ладонь, он сообразил, что перстень являлся не просто украшением и крик оглушил полупустую комнату:

– Лорок, почему? Почему? Почему? – бился его, уже ставший тихим, голос о непроницаемые стены и рука, бившаяся о холодный мрамор, оставляла кровяные продолговатые следы.

Лурд, вкатившийся в комнату, прервал его шёпот, говоря чётко и тихо:

– Герт Равивэл, поздний визит. Дама просит принять её.

– Дама? – удивился Равивэл и закричал, – никаких визитов. Гони всех прочь и дам тоже. Никого не хочу видеть, слышать, чувствовать. Ты понял? Никого.

Кольцо, брошенное вслед лурду, звонко ударилось о стену и, позвякивая, покатилось в угол.

– Хорошо, хозяин, – быстро проговорил лурд и выкатился.

Кровь капала на каменные плиты, собираясь в алое пятно, и в нём промелькнуло лицо жены. Непослушная рука подцепила глиняный кувшин с тонким, словно флейта, горлом и он начал гулко и долго пить, желая заполнить себя всего до отказа, чтобы вытеснить боль, что поселилась глубоко в нём. Но, боль осталась. Крик отчаяния вырвался наружу и кувшин, брошенный в стену, осыпался черепками. Равивэл встал и, пошатываясь, двинулся к фонтану, еле слышно журчащему в центре залы, в каменной высокой чаше. Омыв лицо, он медленно подошёл к кровати и упал в неё, уткнувшись лицом в набивные шелка, расшитые золотыми нитями. Не шевелясь, он пролежал всю ночь, и прекрасная женщина на потолке печально взирала на его неподвижное тело.

Когда первые лучи заскользили по мозаичным полам, он перевернулся на спину и закрыл глаза. Даже в горе он был неотразимо красив, и солнце гладило его тёмные волосы, слегка припорошенные серебряным пеплом случившихся потерь. Дама, ожидающая в открытом холле, потолком которому служили ползучие растения, а стенами – озеленённое же, крупное каменное плетение, попыталась прорваться к Равивэлу, но лурды, вставшие сплошной стеной, не впустили её. Понурив печальные глаза, Вивьера вышла на свежий воздух, ощущая его душным, пропитанным ядовитой смесью бессилия и обречённости. Приказ хозяина – клятва, которую лурды не нарушат никогда и так же поступили те, кто был послан убить Равивэла, но им повезло меньше, чем хозяину дома, благодаря человеку, которого он предавал и теперь, мучился, ещё большей виной. Равивэл не помнил того дня, когда тело Ассии предавали огню. Пришли все: Друзья и недруги. Те, кто благоволил Равивэлу, и кто желал его падения, и кому было всё равно, но все надели траурные одежды. Сам он в чёрном мундире с золотым эполетом герта, помеченным чёрным скорпионом – символом смерти, стоял у мраморного возвышения, где на алом покрывале в ореоле цветов, лежала его Ассия. Мраморная плита поплыла в Похоронный камин, и чугунная решётка разделила их навсегда. Огонь вспыхнул со всех сторон и языки пламени ползли сквозь чугунные прутья, словно им было мало того, что они уже, сжирали и просили чего-то ещё. Огонь, некогда душивший его, а теперь, ушедший из груди, полыхал перед невидящими глазами. Боль стала его подружкой на эту бесконечно длинную, бессонную ночь, разделив с ним шёлковое просторное и холодное, как его, внезапно свалившаяся свобода, ложе. И многие последующие ночи боль неотступно следовала за ним, пока не пришло утро, в которое он понял, что его жизнь не закончилась, а продолжается и нестерпимое желание, увидеть Вивьеру, затмило все потери и разочарования, выпавшие на его время. Кольцо, сорванное с пальца, покинуло угол и вернулось, пустив корни в палец другой руки. Но, это длилось недолго. Оно рассыпалось на части, оставив на пальце, лишь рубиновый камень. Он медленно таял, проникая алым дымом под кожу, в кровь и, рождая в ней жгучее, ранее знакомое чувство. Исхоженные вдоль и поперёк нескончаемые, как ему казалось, комнаты, стали холодными и неуютными и даже, солнце, которое он любил, заглядывающее в высокие окна, не радовало его. Обойдя залы не один раз, он, снова, пошёл по череде, следующих друг за другом, комнат, словно надеялся найти то, что потеряно навсегда, безвозвратно.

Вайл, сидя в своём кабинете, вспоминал удивительное открытие, что произошло в тот момент, когда он готовил Ассию к погребению. Она лежала бездыханная, но прекрасная; её красоту не затмила сама смерть. Вайл неотрывно смотрел в её бледное, гладкое лицо. Жгучее желание поцеловать её в губы, подавляло осознание, что она мертва, но оно проиграло. Наклонившись, он едва тронул её, ещё розоватые и чуть приоткрытые губы. Алое облачко сорвалось с губ и медленно поплыло вверх. Покружив над головой Вайла оно рванулось к окну и исчезло, чуть колыхнув прозрачно-сиреневые занавески. «Удивительное создание!» – восторженно прошептал доктор и, поправив круглые очки, принялся усердно записывать что-то в блокнот.

 Глава семнадцатая.

Андроиды не вернулись в отведённое им время и ант Глум, предчувствуя провал, занервничал. Ещё недавно, довольный собой, он произносил сладкую фразу: « Убей его, убей», а сейчас он трусливо попискивал, цедя вирус в охранную систему. Когда всё было готово, Глум со всей силы ударился лицом о край металлической стойки, за которой сидел и упал на пол, раскинув худые длинные руки. Всё выглядело так, что он сопротивлялся двум сбежавшим воинам. Появившийся в центре Консервации ант Главур, обнаружил своего ученика в луже крови, разлитой по столу и немедленно велел запаковать его в реанимационную капсулу, которую тут же прикатили его подчинённые. Сознание покинуло Глума, и Верховный ант не отходил от него, следя за восстановлением его жизненных функций, и ученик не слышал его шёпота, и не знал, о чём думает его наставник, а думал он следующее: « Кем ты себя возомнил, невежда. Преобразователем устоев или творцом нового мира? Глупец. Ты не получишь Возвышения, если лишишься послушания. Что я делал не так?». Через сто восемьдесят штрихов времени Глум стоял перед Верховным антом, живой и невредимый и лишь продолговатый розовый шрам украшал его худое бледное лицо, перерезав его от щеки до подбородка. Видя перед собой смиренного, но ничуть не раскаявшегося юношу, Главур не стал отчитывать его, а сообщил строго и твёрдо:

– Отныне, все двери башни для тебя закрыты, кроме одной двери – в твои покои. Ты причисляешься к лурдам и будешь убирать коридоры, и длиться это будет до тех пор, пока я не пойму, что ты созрел для серьёзной науки. Ты ещё молод и совершаешь ошибки, поэтому никто не узнает о настоящей причине сбоя охранной системы. Я прощу тебе своеволие, но в последний раз. Помни мою доброту и не делай мне больно. Я в ответе за тебя и твои деяния. Не разочаровывай меня, ант Глум и не лишай себя будущего, оно становится туманным. Что скажешь?

– Я всё понял, ант Главур и ценю твоё отношение ко мне. Стыдно быть недостойным своего учителя, – проговорил Глум, склонив голову перед Верховным антом. – Андроид ошибся. Он выбрал не ту цель. Я желал, лишь вашей безопасности, Верховный ант.

– Хорошо, иди и занимайся новым делом. Время покажет, – сказал Главур, указывая рукой на дверь.

Оставшись один, Главур сел в полукруглое фарфоровое кресло и, навалившись на высокую спинку, закрыл глаза, отправляя мысли в то далёкое время, когда был моложе на двадцать две луны и держал на руках, только что родившегося ребёнка. Он любил её – светловолосую Виринику и целовал её небесные глаза и винные губы, забывая о титуле Верховного анта и считая себя, лишь влюблённым мужчиной. Тайные встречи с женщиной, носящей у груди именную пластину с именем её мужа, тогда были единственным счастьем, которое он познал в своей жизни и, лишившись его, он так и не узнал нового. Она, умирая на его руках, открыла ему тайну, которую он хранил до сих пор. И никто не знал, что частичка её осталась влюблённому мужчине, который теперь, считал аркадимьянок несовершенными женщинами, будучи без ума от одной из них. Сны, которых он ждал и одновременно боялся, были заполнены ей и он снова, целовал её, а проснувшись, уходил в тайную комнату и, истязая себя, сглаживал душевную боль, заменяя её физическими муками. Он сильно страдал и дал себе зарок: отныне, он – ледяной человек, которого больше не будет мучить боль, тревожить сомнения и убивать, напрасно потраченное время, ибо оно не бесконечно для смертного человека. Постепенно боль ушла и явилась забота о подросшем мальчике, которого он, видя в нём задатки гениальности, забрал из ротонды Мастеров и оставил при себе, со временем возвысив в титул анта. Второй ребёнок-близнец так и остался лежать возле умершей матери, и никто не узнал, что их было двое. Девочка умерла и он – её отец, так и не дал ей имя, которое теперь носила зверушка: маленький Кроблит, живущий в его Янтарной комнате и делящий с ним его одиночество.

Время течёт не прерываясь, не забегая вперёд и не возвращаясь назад, ибо его бег и есть наша жизнь, и мы решаем, как использовать, отведённое нам время: творить добро ради друзей или назло врагам. У способного анта Глума не было ни друзей, ни врагов и ему незачем было творить добро, и он готовил зло, мысленно повторяя про себя одну и ту же фразу: « Жди сигнала, жди сигнала».

В Верхней трибуне Двора, стоял не прекращающийся гвалт. Все обсуждали весть о смерти трёх человек: двух случайных прохожих и несравненной жены благородного герта Равивэла. Сам он, впервые после смерти жены, явившись в Верхнюю палату, сидел в последнем ряду и не принимал участия в бурных дебатах. Ему хватило сочувствующих взглядов, коротких мужских шлепков по плечу, выражающих соболезнования и теперь, он сидел, опустив глаза и размышляя о своём. Птерозавры, принесённые Ледяным Туманом, оказались кровожадными тварями, извергающими смертоносные лучи, и большинство трибунов требовали немедленной расправы, опасаясь за жизнь своих близких людей и свои жизни тоже. Верб Лорок обратился к анту Главуру за помощью, отправив сообщение, в котором требовал, от имени всего Собрания, выделить воинов для уничтожения доисторических птиц и тот великодушно согласился, поддержав решение Собрания. Впервые, он лично явился ко Двору, точнее прилетел, эффектно опускаясь на площадь Голубого Мрамора в колеснице, запряжённой шаровой молнией. Искусственно созданный им, энергетический шар, искрился и потрескивал, но стоило анту Главуру выпустить из рук поводья, как сфера начала гаснуть и вскоре, обретя сине-голубую окраску, затихла, продолжая висеть в воздухе. Верховный ант занял место рядом с вербом Лороком, пройдя длинный проход под ликующие аплодисменты и восторженные крики своих подданных. Стоя за трибуной справедливости, так считалось, он заговорил, почтительно и спокойно:

– Уважаемые, достопочтенные граждане Аркадима, я хочу внести ясность в возникшие запутанные высказывания о деятельности башни Созерцания. Скажу ясно и здраво, что все её деяния направлены во благо Космической Республики. Разве, вы не довольны своими домами, своей работой, своей жизнью? Разве, вам мало того, что у вас есть. Может, вы не защищены от внешних вторжений или голодаете?

– У нас всё есть. Мы довольны. Слава Верховному анту, – послышались реплики из зала. Главур поднял руку, и всё стихло, дав ему возможность продолжить и он заговорил. – Уважаемый всеми герт Равивэл, упрекнул меня и моих учёных в том, что мы творим произвол по отношению к другим планетам. Вздор. Вздор молодого неопытного ума. Я пекусь о вашей безопасности, достопочтенные граждане. Я своим умом и вашими руками создал этот дром, чтобы вам жилось хорошо и будет ещё лучше. Каждый день я направляю свои усилия: ума и сердца, чтобы наша планета являла собой пример для других, ещё не таких развитых планет. И что взамен? Недоверие. Я объясню, почему герт Равивэл, будучи благородным и честным, бросил тень сомнения на храм науки. Главур замолчал, и в зале воцарилась тишина. Равивэл, впервые поднял глаза и пристально посмотрел на анта Главура и тот продолжил, выждав паузу. – Да простит меня, усопшая очаровательная Ассия, но я скажу правду. Пристальные взгляды впились в лицо говорящего анта, и оно сделалось пасмурным, почти траурным и лишь, тонкие губы, вытягиваясь в линию, держали тайную усмешку, которой не заметили многие. Откинув прядь седеющих волос, со лба за голову, он тихо произнёс. – Прелестная Ассия, некогда горячо любившая мужа, остыла в своих чувствах к нему и искала любви у меня. Отвергнутый и, ищущий возмездия муж, достоин снисхождения. Сказав, Главур гордо поднял голову и посмотрел в зал. Зал ахнул, зашептался, а Равивэл, не ожидающий такого поворота событий, встал, но тут же сел и рассмеялся. Верб Лорок почернел лицом и двинулся к трибуне, но герт Равивэл опередил его, выкрикнув из зала:

– Я долго терпел словесный бред, но не выдержал и иду к главной трибуне.

Ант Главур, следя за Равивэлом, поспешил на место, возле которого стоял верб Лорок. Не скрывая гнева, Лорок отошёл от Верховного анта и сел на своё место, предварительно отодвинув стул дальше от Главура. Равивэл занял место за трибуной и успокоил гудящий зал, подняв руку вверх. Дождавшись тишины, он начал говорить:

– Чтобы не сказал здесь ант Главур, я скорблю по своей усопшей жене, но дело не во мне. Вами правит бесчестный и тщеславный человек, называя себя благодетелем Аркадима. Ложь, коварство, насилие, личная выгода – вот его принципы правления. Я узнал об этом и пригрозил ему судом. Равивэл замолчал, заново переживая трагедию, разыгравшуюся в его доме, и зал взорвался выкриками, но только Равивэл поднял руку, все затихли и он сказал. – Птицы не имеют никакого отношения к смерти трёх граждан Аркадима. Они – травоядные, мирно щиплют зелень и не покушаются на жизни аркадимьянцев. Ассия – моя несравненная жена, стала случайной жертвой, спасая мне жизнь. Людей убили андроиды, посланные с башни Созерцания. Покушались на меня, и я это, знаю. Металлические останки убийц лежат в моём доме, можете проверить, кого терзают сомнения.

Равивэла прервали возмущённые голоса:

– Ант Главур радеет за нас. Он не может быть убийцей. Ложь, – кричали одни.

– Мы знаем Верховного анта давно. Наговор, – заступались другие.

Переждав реплики зала, Равивэл продолжил:

– Я не называл имён и не утверждаю, что ант Главур послал убийц, но я был там и всё видел.

– Мы уважаем тебя герт Равивэл и скорбим вместе с тобой, но мы верим фактам, – крикнул герт Плюм, вставая с третьего ряда и являя себя трибунам. – Я сам был свидетелем недавнего нападения птерозавра на лурда. Разве неразумные птицы разбирают, где человек, а где лурд? Твоя утрата сильна, мы понимаем это и возможно, боль и недавние разногласия с антом Главуром, говорят в тебе сильнее, чем истина? – закончил Плюм, оглядывая зал, опять зашумевший после выступления визора. Мертвенно бледный верб Лорок молчал, переводя взгляд с Равивэла на кричащих трибунов. Наконец, подняв руку, он потребовал тишины и зал притих. Верб Лорок заговорил спокойно и приветливо, и зал вслушался в его низкий призывный голос:

– Пришло время перерыва, что позволит каждому из вас обдумать, сказанное здесь и принять правильное решение. Я уже принял решение для себя и сообщу о нём во второй половине Собрания, а теперь, отдыхайте и думайте.

Первым из зала вышел ант Главур. Пока он шёл длинным проходом, никто не двинулся с места, и стояла тишина, словно деятеля науки провожали в последний путь, который он совершит красиво и эффектно на колеснице, запряжённой в шаровую молнию. Герт Равивэл, кинув недоверчивый взгляд на Лорока, вышел из палаты и быстро направился к открытому шлюзу. Глаза Лорока потускнели и он поспешил в свой кабинет.

Герт Альгудер, тоже покинувший стены Двора во время перерыва, попросту сбежавший, шёл к дому верба Лорока, надеясь увидеть Вивьеру и окончательно решить вопрос об их будущем. Страсти, разгоревшиеся в Верхней палате, были менее значимыми для него, чем его собственное счастье и он решил про себя: Пусть воюют другие, а ты Альгудер, женись. Он увидел Вивьеру в саду, рядом с мужчиной, стоящим к нему спиной и узнал его. Прислонившись к многолетнему дубу, величие которого не тронуло метеоритное вторжение, Альгудер прислушался к разговору. Вивьера, спрятавшись за могучей фигурой мужчины, говорила тихо, но Альгудер услышал её бархатистый, чуть сдавленный голос:

– Я думала, ты разлюбил меня. Я никогда не спрашивала, но сейчас, спрошу: ты любил Ассию?

– Да, но она меня больше, – отозвался басистый голос.

– Герт Равивэл сбежал с Собрания. Не может быть, – мысленно вторгся Альгудер в чужой разговор, удостоверившись, что басом говорил именно тот, кого он узнал.

– Если ты решишь, что нам не надо встречаться, я пойму, – проговорила Вивьера.

– Я решил давно, что не расстанусь с тобой и хотел поговорить с женой, но время опередило меня, – сообщил Равивэл и обнял Вивьеру.

– Так вот в кого она влюблена, – тихо говорил себе Альгудер, опять влезая в их разговор, издали и мысленно. – Её глаза сияли раньше, чем погибла Ассия, – и его осенило, – они были любовниками. Как я не догадывался, смотря в прелестное личико Вивьеры, на котором было написано о любви. Не ко мне, а я надеялся, глупец. Надо раскрыть своё присутствие. Негоже благородному герту Альгудеру подслушивать чужие разговоры, – уговаривал себя Альгудер и сделал шаг вперёд, но замер, увидев, как губы влюблённых слились в долгий поцелуй. – Опоздал, – выдавил Альгудер и домыслил. – Ветер меняет направление, и она ещё не потеряна для меня. Что-то острое кольнуло, но не в грудь, а почему то в горло, окончательно сбив его и без того прерывистое дыхание. Альгудер уходил, ревностно переживая, временное, как ему казалось, поражение. Ни одна женщина не смела, отказывать молодому красивому и весёлому герту, напротив, они сами бросались в его объятья, а Вивьера предпочла ему другого, и это обстоятельство, пощипывая его мужское самолюбие, сводило с ума. Сейчас, он ненавидел Равивэла и, держа путь в компанию друзей, жалел, что покушение на соперника не увенчалось успехом. Но, вскоре, полулёжа на роскошном диване, в кругу знатных гуляк и бездельников, он забыл о недавних неприятностях и, выпив не один кубок благородного вина, отдался веселью и обдумывая очередное любовное приключение, о котором с упоением и в деталях расскажет завтра, придя на место службы.

Дни летят, не спрашивая нашего разрешения, а мы живём в них, не задумываясь, сколько их осталось нам, поэтому поступаем так, как велит сердце. Ещё не зажившее, но получившее урок, что его биение может прерваться в любой миг, сердце Равивэла стремилось к ней. Он нашёл Вивьеру в саду и теперь, сопровождая её к дому, поскользнулся и упал, увлекая женщину за собой. Она смеялась, упав на него сверху и её звонкий смех, огласив воздух, спрятался в зелени цветущего сада. Любуясь ею, Равивэл чувствовал необычайную лёгкость, какая не приходила к нему давно, и удивлялся, и восхищался своим новым состоянием души, которое ему нравилось. Они лежали на траве, взявшись за руки, и смотрели в высокое небо.

– Чувствуешь, как пахнет свежая трава? – спросила Вивьера и протянула, восторженно. – Упоительно!

– Чудный запах, – подтвердил Равивэл, принюхиваясь, и сообщил, не поворачивая головы, – я забыл этот аромат. С детства не лежал на траве. Сколько же я потерял, – сокрушался он, вглядываясь в мерцающее небо и опаловое солнце в нём.

Вивьера молчала, перебирая тонкими хрупкими пальчиками его сильные пальцы. Молчание нарушил Равивэл, произнеся голосом, наполненным лёгкой светлой грустью:

– Как же легко. Я недавно потерял жену, а мне легко. Что со мной не так, девочка?

Повернувшись к нему и, поймав его сумеречный взгляд, она тихо сказала:

– Ты выздоравливаешь, любимый.

– Иди ко мне, – позвал её Равивэл и притянул к себе так близко, что её губы коснулись его губ и одни из них прошептали басисто и игриво. – Может, займёмся любовью, здесь и сейчас?

– Тихо, здесь Урхи, – сказала она, смеясь, и ещё ближе прижалась к нему.

– Как они могут знать, где прячется тайна? – спросил шёпотом Равивэл и поцеловал Вивьеру.

Ответив на его поцелуй, она проговорила:

– В этом их сущность.

– Да, они заодно с Плюмом, что суёт свой нос везде и всюду и грозит мне скорыми неприятностями. Разве, он – Оракул?

– А совать длинный нос, куда не надо – его сущность, – весело протянула Вивьера и оптимистично добавила, – неприятностей не будет, мы же вместе.

– Вместе, любимая. Вместе, пока время позволит нам.

Запах свежей травы, небо и они. Им казалось, что начинается что-то новое, что прежде не приходило в их жизнь и теперь, стояло на пороге её, готовое постучать в дверь, которая распахнётся и войдёт оно – безграничное лёгкое счастье. Но, бывает ли оно таковым? Птиц уничтожали стражи башни, так решило Собрание и скоро, улицы дрома были чисты и безопасны, как и прежде. Они радушно встречали жителей Аркадима и никто, кроме нескольких человек, не знал, что птицы, смирно поедающие траву, убиты напрасно, а те, кто совершил убийства, не понесли никакого наказания, а напротив, были вознаграждены похвалами и чрезмерным славословием. Жители Аркадима зажили по-прежнему, неспешно и роскошно и никто не догадывался, что за пределами Обруча зрела сила, способная не только нарушить покой царственного дрома, но и разрушить его.

 Глава восемнадцатая.

Азика, своими глазами, видевшего покушение на герта и потерявшего любимую женщину, сжигала не страсть к богатству Аркадима, а месть за любимую женщину, точившая его с того момента, как он увидел прекрасное, но тронутое смертью, лицо Ассии. « Относив» траур чрезмерным вливанием крепкого аквавита, Азик начал сплачивать свой разрозненный народ под чёрные знамёна Всадников, которые уже считали его своим лидером. Движение Чёрных Квадратов понемногу охватывало планету Стонущих Болот и в ряды Всадников стекались сочувствующие группировки, пополняя армию бунтовщиков. Их гнали бедность и нищета. Им нечего было терять, а приобрести стало возможно многое. Были избраны и отправлены посланцы в Титарию и соседствующая планета, изнурённая тяжким трудом и желающая лучшей жизни, откликнулась на зов Азика, признав его своим предводителем. Ко Двору пришли слухи об угрозе смуты, но владыка башни Созерцания, доверяя Оку Доджа и Обручу, оставался холодным и уравновешенным. Единственное его действие, вылившееся в выдворение иззаров из Каменной Глуши за пределы Обруча, имело предупреждающий сигнал, и Азик ответил своим действием. В Титарии спешно ковалось оружие, и повстанцы воспарили духом, но переселение иззаров, переросшее в первый маленький бунт на окраине Аркадима, было жестоко подавлено, воинами башни, вооружёнными совершенным оружием и, люди, ранее вставшие под знамёна Азика, гонимые страхом смерти, начали разбегаться. Слабые ушли, но другие: стойкие и преданные, остались. Искра назревающей войны погасла, не успев возгореться пламенем, и над Стонущими Болотами закружили лурды-ловцы, высматривая лидера, а Квантовая Пушка башни Созерцания была приведена в боевую готовность и белоголовый ант, убирающий коридоры и ждущий сигнала, всматривался в ночное небо, сулившее ему скорое Возвышение.

Не сломленный поражением, Азик сменил стратегию, решив, если крепость невозможно взять снаружи, надо подорвать её изнутри, а для этого был нужен Плюм – тайный зачинщик смуты.

Получив сообщение, Плюм быстро собрался и, поцеловав жену, покинул семейную обитель. Под покровом темноты, укутанный плащом, он крался в Горбатую долину, ставшую тайной явкой, где его ожидал Азик и несколько его верных друзей по оружию. Герт Плюм немного опоздал. Идти пешком в такую даль, даже натренированному человеку было сложно, а слегка отяжелевшему телом визору, куда труднее. Он, тяжело дыша, предстал перед двумя неизвестными ему людьми и Азиком, сидящими на мраморных глыбах вокруг маленького костерка, освещающего их напряжённые лица.

– Холодноватые ночи, – сообщил Плюм, вместо приветствия. Ни один голос не прорезал темноту и Плюм, хмыкнув, принялся устраиваться у костра. Удобно устроившись, он произнёс, адресуя просьбу Азику. – Ты не представишь мне своих друзей, Азик? Азик кинул беглый взгляд на Плюма и произнёс:

– Они не болтливы, но в состоянии представиться сами. Они встали, как по команде и, тыча себя в грудь по очереди, назвали свои имена: Харзи, Малик. Плюм назвал своё имя и успокоился. С нетерпением пережив момент представления, Азик, обратившись к герту Плюму, перешёл к делу. – Нам надо знать, каким образом Обруч разомкнётся и пропустит нас с оружием, и мы не будем уничтожены, как недавно иззары.

– Обруч откроется перед вами, я обещаю, – заверил Плюм и успокоил, пряча руки под плащ. – Дело сделано и человек ждёт сигнала.

– А оружие? – опять спросил Азик, не выказывая никакого волнения, хотя оно присутствовало.

– Я прикормил пиккора Лагудена. Он сделает всё, что я потребую. Главное, чтобы ты делал всё тихо и не трубил о сплачивании, – сообщил и предостерёг Плюм.

– Мы усвоили прошлый урок. Наших много погибло, – сказал Харзи и посмотрел на Азика, ища поддержки.

Тот кивнул и Плюм продолжил, обратив взор на Азика:

– Ты считаешь, что самая сильная угроза исходит от Квантовой Пушки, но ант Главур не глуп, чтобы рушить дело всей своей жизни. Он с удовольствием поделится богатствами Аркадима, взамен на неприкосновенность башни Созерцания. Пушка не сделает ни одного выстрела по своей территории, я уверен.

– Ты полагаешь, герт Плюм, что нам следует опасаться лишь его армии, – вставил реплику Малик, так же посмотрев на Азика, словно без его одобрения и говорить, не стоит.

– Пожалуй, да. Они выполняют приказы и не отступят. Им не знакомо чувство страха смерти и другие чувства. Они – машины, умеющие думать и убивать, но не умеющие чувствовать, поэтому пойдут до конца.

– Да, их армия тяжелей, но это, не повод отступать, – заключил Азик, оглядывая всех, и спросил. – Но, какое бы оружие мы не уничтожили, гениальный ум Верховного анта возродит его снова и как знать, не приготовлен ли нам сюрприз. Погибнуть в Космической темноте, не хочется. Где выход?

– Я не хочу замёрзнуть в холодном Космосе. Проще убить Главура, – отреагировал Малик, опять посмотрев на Азика.

– Не зарывайтесь глубоко,– прикрикнул Азик на своих товарищей и продолжил спокойно. – Способны ли ваши умы двигать цивилизацию? Вы способны лишь промотать награбленное добро. Башня Созерцания должна уцелеть, иначе мы окажемся в каменном веке и будем охотиться на мамонтов. Наша цель освободить место Главура, убрать тирана, сделать его послушным орудием и не рушить башни. Они – неприкосновенны и это – приказ. Высказался и посмотрел на Плюма.

– Азик, прав. Всё, что есть в Аркадиме, создано антами, с помощью башен. Каждая из них, выполняет свою миссию, но вместе, они – процветание и безопасность дрома и не только его. Исчезнут башни, исчезнет Титария и Стонущие болота. Мы создадим Братство Независимых Галактик, дав им равные права на существование. Визор встал, его глаза засияли. – Модернизируем шахты, осушим болота, возведём величественные дромы. Войдите в Аркадим и возьмите свою награду. Мне нужен трон верба, вам – достойная жизнь. Вместе, мы получим то и другое. Замолчал, выдохнул и ответил. – Отсутствие сюрпризов, обещать не могу. Тайны Главура – его тайны. Я ничего не знаю о башнях и изысканиях главного учёного.

– Может, мы вообще затеяли всё зря. Лучше худой мир, чем добрая ссора, – осторожно заметил Харзи, поглядывая то на Азика, то на Плюма.

Плюм насторожился, а Азик, выждав, когда тот пропитается лёгким страхом, усмехнулся и сурово сказал:

– Нет, не зря. Слишком долго мы пребывали в покое. Пора расшевелить зажиревший улей. Во имя добра и справедливости.

– Во имя добра и справедливости! – подхватили одушевлённые друзья Азика.

– Я начну действовать изнутри. Пора вербу Лороку получить то, что он заслуживает, вы будьте готовы. Сочувствующий нам человек ждёт сигнала и как получит его, то разомкнёт Обруч. Обруч падёт, будет вторжение и всё, что к нему прилагается: грабёж, насилие, бесчинства. Жажда наживы течёт в вашей крови, я знаю. Лорока, а следом Главура обвинят в слабости, неспособности защитить своих подданных. Будут перевыборы и я стану главой Двора, а человек, ждущий сигнала – Верховным антом башни Созерцания.

– А если, перевыборов не будет? – усомнился Азик. – У Лорока сильная репутация, а у Главура сильная армия, не всякий пойдёт против него.

– Стадо идёт за блеющей овцой, – заверил Плюм. – Как только Обруч откроется и армия, простите, варваров, ворвётся в пределы Аркадима, чиня хаос, их репутация падёт. Верб и трибуны избираются для защиты прав и интересов граждан. Кто поверит в защиту, если всё наоборот? Пираты молчали, и Плюм продолжил, сильнее укутавшись в плащ. – Больше стоит сомневаться в вас, господа смутьяны. Я пытаюсь облагородить ваши земли, но надолго ли? Такие варвары, как вы, уничтожите всё, снова.

– Не твоя забота, визор, – недовольно одёрнул его Азик. – Может и было так, но теперь, будет иначе. Теперь, у этих диких варваров есть я.

– Да будет так, – закончил Плюм и, вставая, торжественно выкрикнул. – Во имя добра и справедливости!

Лица всех троих собеседников просияли. Так родился клич повстанцев, с которым они пойдут в бой и будут умирать, жалея при этом, что у них – одна, а не две жизни, которые они, не раздумывая, отдали бы за процветание Стонущих Болот.

Герт Фёрст, занятый важным, а главное любимым делом, реконструировал купленный мини-корабль, забывая про сон, еду и прочие, отошедшие на второй план, занятия. Слухи о возможной смуте, торопили его, и он азартно работал, мурлыча про себя, приходящие на ум, весёленькие песенки и ухмылялся, когда выворачивалось пошлое словцо. Здешняя манера разговоров, казалась ему скучной и утомительной, поэтому он, находясь в полном одиночестве, позволял себе маленькую роскошь: порадовать душу ярким и ёмким выражением, точно передающим суть происходящего.

Птичке – птичье имя и он дал летающему объекту короткое и правдивое имя: «Чиж», выводя его алмазным красящим карандашом и напевая незатейливый мотив, возникший в памяти: Та – та, та – та, та – та – та. Утром он отправится к другу, а сейчас, смотря на лунную дорожку, протянувшуюся по глади озера, он окунётся в воспоминания, мысленно рисуя образ женщины, с которой прожил долгие счастливые годы и если бы не смерть, разлучившая их, она бы была с ним. Страшная неизлечимая болезнь уносила многие жизни и забрала Надежду, любовь к которой являлась смыслом его существования, не считая любимой работы, приведшей его сюда, в Аркадим. Он запомнил свою Наденьку, как называл её, весёлой нежной и летящей ему навстречу, когда он возвращался со службы усталый и измотанный. Он, ещё не принявший другое имя, прижимался к ней и, вдыхая запах, её гладко причёсанных светлых волос, шептал: Любимая моя, свет мой и радость. Далеко остались те времена, но закрывая глаза, Фёрст каждый раз видел её милое улыбающееся лицо и глаза цвета свежей весенней зелени, которые покорили его сердце, как только он посмотрел в них. Он уснул, и она пришла в его сон, и он шептал её имя, ворочаясь в термокровати, ставшей душной, несмотря на то, что услужливые Мотыльки, бессонно следящие за комфортом хозяина, замечутся над кроватью, не понимая, что живая душа способна гореть, нарушая режим бездушных механизмов. Хорошо, что Урхи редко посещают обитель одинокого герта, а Мотыльки не умеют болтать, ибо башня Созерцания должна знать, что секрет Альхоры не коснётся слуха молодого герта и его жизнь, вымоленная вербом Лороком, останется неприкосновенной.

Ледяной Туман пришёл пустым, не принеся, ни птерозавров, ни других птиц, словно, почувствовав угрозу, берёг свою форму жизни. Герт Равивэл, всматривался в мерцающие стены Чаши, ища то, зачем приходил сюда каждый раз и, мучая глаза не природной белизной, не видел ничего, кроме Тумана, уползающего в идеально ровное отверстие. Надежда, рождённая ранним утром, умирала к полудню, и он возвращался на площадь Голубого Мрамора, неся в душе отчаяние, никак не выражаемое на благородном мужественном лице. В аванзале Верхней палаты царило веселье, вызванное щекотливыми рассказами герта Альгудера, собравшего вокруг себя всех трибунов, кроме одного – герта Плюма, стоящего в стороне и брезгливо морщившегося при каждом взрыве хохота и острых реплик, подзадоривающих не стеснительного рассказчика.

– Приветствую вас, трибуны. Да не порыхлеют ваши мозги, – громко приветствовал всех герт Равивэл, намекая на растлевающий характер шуток, которые они заглатывали, как рыбы вкусную наживку и прерывая словоохотливого весельчака совсем не красноречивыми комментариями.

– Да не порыхлеют, – в разнобой отозвались многие и промолчали остальные, не отошедшие от смеха.

– Доброго времени, герт Равивэл. Да возрадуется душа твоя, – отдельно приветствовал Альгудер, появившегося герта Равивэла и, окинув его надменным взглядом, добавил. – В цветущих садах Сиятельного дома.

Сохраняя спокойное лицо, герт Равивэл дал отпор молодому задире:

– Да возрадуется, сказал бы я, видя перед собой мужчину, но передо мной стоит болтливая женщина, и я борюсь с желанием, поцеловать ей руку. Гром смеха окатил бледнеющее лицо Альгудера.

– Я требую возмещения, – резко отреагировал униженный Альгудер и бросил на соперника злобный взгляд.

– С удовольствием принимаю твой вызов, герт Альгудер. Сообщи, когда и где, – всё так же спокойно проговорил Равивэл и двинулся в зал Собрания.

Фразы сказаны и тишина, повисшая над головами примолкших трибунов, вобрала слова в свои холодные уши, ещё недавно горевшие от детальных и преувеличенных историй весёлого ловеласа. Её нарушил басистый голос верба Лорока, приветствующий служителей Двора и следом, шум разно тембровых голосов, приветствующих своего начальника, явившегося на внеочередное Собрание. Войдя в зал и увидев одиноко сидящего герта Равивэла, верб Лорок кивнул ему, не прерывая движения к месту главы Сиятельного двора. Герт Плюм, к удивлению Равивэла, сел рядом с ним и сказал, не славословя, как бы по-дружески:

– Зря ты связался с беспечным юнцом. В голове Альгудера – ветер. Верб Лорок – не сторонник дуэлей, могут быть неприятности.

– Возможно и зря, но слова брошены не на ветер, и я намерен сдержать их, – ответил Равивэл, не веря заботе бывшего друга, и не ошибся, как только его вызвали к главной трибуне, символизированной золотым пятилистником. Говоривший перед ним верб Лорок сообщил, что в доме благородного герта Равивэла не было найдено ни следов пребывания, ни следов уничтожения андроидов, совершивших убийство его жены Ассии. В тот момент некоторые взоры обратились к герту Равивэлу, упрекая его во лжи, но многие, опустившиеся вниз, затаили тревогу и ожидание. По залу пробежал ропот, но верб Лорок, тут же заявил, что верит герту Равивэлу, а достопочтимый герт Плюм подтвердит его слова, ибо он нанёс несколько визитов в башню Созерцания, по его требованию, с целью проверки недавнего покушения на служащего Двора. Герт Плюм шёл к трибуне, сопровождаемый полной тишиной и оттого довольный тем, что его слово окажется самым весомым сейчас и возможно, останется таковым после его заготовленной речи.

– Достопочтимые трибуны, – начал он, оглядывая зал и, остановив взгляд на Равивэле, продолжил, – скажу коротко о проверке: я не нашёл ничего недостойного в деятельности анта Главура и его помощников, кроме того, что они радеют за Аркадим и их научные открытия движут прогресс и делают жизнь граждан Республики ещё лучше.

– Говори об убийцах, – закричали с третьего ряда, торопя визора к главному. Верб Лорок поднял руку и зал затих, давая возможность Плюму перейти к главному, и он заговорил:

– Их никто не отправлял. Все стражи Аркадима на месте, в центре Консервации и отключены. Никакого покушения не было. Птицы убили трёх граждан, а герту Равивэлу, что понёс неизмеримую утрату, могло показаться всякое. Горе – туман, в котором всё видится иначе.

Равивэл негодовал, слушая Плюма, но не один мускул не дрогнул на его лице, до тех пор, пока тот не намекнул на сведение его личных счётов с Верховным антом, неприязни, получившей начало во время проверки, которую проводил герт Равивэл в башне Созерцания и бесстыдных намерениях его жены. Не выдержав лжи герта Плюма, Равивэл встал и его громкий низкий голос разлился над головами присутствующих:

– Я думал, ложь утомляет, а герт Плюм свеж, как огурчик с утренней грядки: гладок и хорошо выспавшийся. Его не мучает совесть. Кому служишь, визор? Зал задвигался, зашумел, но обошлось без высказываний. Все ждали, что ещё скажет герт Равивэл, и он сказал совершенно спокойно. – Я не стану искать оправданий, ибо они не нужны чести. Я скажу о том, о чём знаю точно: белые одежды антов слишком чисты, чтобы прикрывать их чёрные души. Их светлые умы далеко продвинули нашу цивилизацию, но грязные души и руки творят неподобающие дела: Рушить другие миры так увлекательно? Ответь нам, ант Главур. Полагаю, ты слышишь меня. Я, всё сказал, – закончил он свою короткую речь и сел, не слыша поднявшегося шума, так как думал уже о своём: Ветряные мельницы Плюма гонят ветер, но в чью сторону? Цель, явно – не я, а кто? Лорок? Конечно, он же занимает его наследное место. Визор не остановится. Что он предпримет ещё? Надо предупредить Лорока, надо, думал он, не услышав, как верб прервал Собрание.

Трибуны вскакивали с мест и покидали зал. Ничего не спрашивая, Равивэл двинулся к выходу, но был остановлен. Лорок схватил его за руку.

– Видите, они заодно, – ядовито шептал Плюм, рядом идущим трибунам. – Им неугоден ант Главур, пекущийся о нашем благополучии и процветании.

Кто-то не удержался и толкнул Плюма. Отлетев к арочному выходу, он барахтался на полу, стараясь подняться. Вокруг него собралась смеющаяся толпа, из которой летело:

– Герт Плюм отяжелел от золотых слитков Главура.

– Нет, он репетирует выход от Верховного анта, после сегодняшнего провала.

– Помочь, толстый кошелёк?

– Что пристали к человеку, дайте ему подняться. Ещё неизвестно, где, правда.

Верб Лорок уводил Равивэла, не дав насладиться финалом увлекательного для всех и горького для него, спектакля.

– Что ты творишь, мальчишка, – закричал Лорок, как только они вошли в кабинет. – Цена принципов всегда высока, но не мешало бы подумать о собственной жизни.

– Ты учил меня, что честь превыше всего, – спокойно ответил Равивэл, стоя перед учителем.

Предложив ему присесть на диван, Лорок уселся в кресло, напротив и, вздохнув, сказал:

– Жаль, что ты запомнил только это.

– Плюм метит на твоё место, разве не понятно?

– Я уступлю ему кресло.

– И ты учил меня сражаться? Говорил о долге, чести? Неужели, ты? – вскипел Равивэл, вскакивая с места.

– Больше всего мне хочется, чтобы ты жил, – протянул Лорок и, словно спохватившись, сказал, – ладно, иди. У тебя два выходных, как и у всех. Отдыхай, а с Плюмом я разберусь сам.

– Позволь мне помочь тебе, Лорок. Плюм не остановится. В его сердце поселилась месть, хотя ты не лишал его власти. Просто, ты оказался на его месте, как он считает. Вместе мы справимся. Для чего ещё нужны друзья, если не помогать друг другу, – требовал Равивэл, но увидев в глазах отказ, яростно ударил кулаком о стену и вышел.

 Глава девятнадцатая.

Ночь выдалась холодная, и Равивэл ждал Вивьеру в каминной комнате, застелив мозаичный пол шкурами в несколько рядов. У них было целых два дня, и он изложил об этом в сообщении, где добавил ещё, опасаясь за неё, чтобы она взяла в сопровождение лурда и ни в коем случае не шла одна. Следовало отпраздновать выходные, и он приготовил вино и фрукты, стоящие тут же, на полу. Для полноценного романтического вечера не хватало цветов, и Равивэл вышел в сад, намереваясь срезать несколько стеблей роз. Он уже нашёл подходящий куст и вынул нож, как услышал тихие шаги, а оглянувшись, увидел незнакомого человека, крадущегося вдоль стены дома. Равивэлу хватило нескольких прыжков, чтобы схватить незваного визитёра за горло и прижать к стене. Им оказался визор Плюм, завёрнутый в свой пурпурный плащ. Равивэла охватила ярость, и он прохрипел, словно был простужен, прямо в острое ухо сыщика:

– Что ты всё вынюхиваешь, ищейка. Что тебе нужно?

Плюм задыхался и не мог говорить. Сообразив, что он сильно сжал его горло, Равивэл убрал руку и визор, откашлявшись, выговорил сдавленным голосом:

– Я изучаю факт нападения. Если на тебя покушались и неудачно, то придут ещё. Я здесь, чтобы защитить тебя.

– У меня достаточно сил и твоя защита мне не требуется. Иди, защищай и сторожи анта Главура, его умная голова ценней для продажного визора, – тихо сообщил Равивэл и, подтолкнув незваного гостя в спину, договорил громче. – Уходи и не появляйся у моего дома никогда, иначе останешься здесь навечно.

Плюм уходил, спрятав под плащом ухмылку, а Равивэл, глядя вслед, думал о словах Лорока, ясно понимая, что уступить место трусливому и недостойному визору может только глупец, а Лорок не был им, ибо благородство не уступает честолюбию. Плюм вернулся и заговорил быстро и горячо, словно боялся, что его не дослушают:

– Равивэл, я не желаю тебе зла, но твоё противостояние, лишь усугубляет твоё положение. На твоей стороне не останется никого, лишь Главур покажет, что есть истинная сила. Люди становятся трусливыми, когда их жизнь под угрозой. Они, слишком хорошо живут, чтобы становится героями.

– Ты ошибаешься, я не один.

– О, да! Конечно, с тобой Лорок и его непочтительный друг Фёрст, со странным чувством юмора. Подумай о Вивьере, если не сумел помочь Ассии.

– Если, с ней что-то случится, я убью тебя, – гневно проговорил Равивэл, удерживая себя от желания, схватить Плюма за горло.

– Я верю тебе, ведь в моей жизни тоже есть любовь, ради которой я готов на многое, но я стараюсь не подвергать её опасности.

– Отступников не чествуют по обе стороны баррикад, – вздохнув, сказал Равивэл и добавил. – Да проснётся сердце твое, и откроются слепые глаза, герт Плюм.

Ничего не сказав, Плюм резко завернулся в плащ и быстро зашагал в темноту.

Вивьера появилась в сопровождении двух лурдов и Равивэл, ожидая во дворе, кинулся к ней.

– Ты пришла, любовь моя. Замёрзла? – прошептал он, обнимая Вивьеру.

– Уже нет, – тихо ответила она, прижимаясь к нему, и их губы встретились. Оторвавшись после долгого поцелуя, Равивэл сказал:

– Может нам стоит рассекретить свои отношения и не прятаться. Мы – взрослые люди.

– Хотя один великолепный человек и говорит, что не всякая тайна нам на пользу, я думаю, что не стоит торопиться, – проговорила она, засовывая руки под его одежду.

– Пойдём в дом, – пригласил Равивэл и, двигаясь к дому, спросил. – Отчего ты вспомнила Фёрста?

– Некоторое время назад он прислал сообщение, что скоро будет в доме Лорока, и я смогла незаметно сбежать к тебе. Их разговоров хватит до утра, – пояснила Вивьера, ступая по лестнице, ведущей в зелёный холл.

– Если Фёрст у Лорока, то я спокоен за твоего брата, – отозвался Равивэл, пропуская даму вперёд.

– Есть основания для беспокойства? – встревожено спросила она, глядя на возлюбленного.

– Нет. Всё хорошо. Идём, ты совсем продрогла, – успокоил Равивэл и сообщил, улыбаясь. – Ледяные Туманы атаковали Аркадим. Раньше, они приходили реже, но это – хорошо: ты чаше будешь греться в моих объятьях.

– Я готова не покидать их вообще, но тогда ты станешь бездельником, – произнесла она и засмеялась. Её смех оборвался, и восхищение окрасило лицо, когда она вошла в каминный зал и увидела всё то, что приготовил для неё Равивэл. Особенно восхищали алые розы, рассыпанные по краям леопардовой постели и она воскликнула: – Любимый, в тебе бродит дух романтизма и мне это нравится!

– Я люблю тебя, – прошептал он и, подхватив на руки, осторожно опустил на приготовленное любовное ложе.

Его жаркие поцелуи, осыпающие её лицо, шею, плечи и грудь, разжигали в ней неукротимое желание, и она отдалась любви, затуманившей её мысли. Полумрак залы, поглощая шёпот и другие неясные звуки, всколыхнулся от протяжного стона, сорвавшегося одновременно с губ обоих и замер, впуская в себя лёгкое потрескивание дров в камине. Не тронутое, не разлитое по кубкам, но опрокинутое вино, растекалось по цветному мрамору, испаряя свои благородные нотки в пространство полутёмной комнаты, в воздух, ставший душным и жарким, ибо страсть, исполнившая огненный танец любви, ещё не покинула разгорячённые тела, откинувшиеся на влажный ворс пёстрого покрывала.

– Чувствуешь запах вина, им пьян воздух, а я пьяна твоей любовью, – проговорила Вивьера и повернулась к Равивэлу. Он молчал, думая о своём и она залюбовалась его задумчивым профилем. Выждав немного, она сказала вновь. – Какой ты красивый, мой мужчина. Как я люблю тебя.

– Что? – переспросил он, поворачиваясь к ней. – Ты что-то сказала?

– Ничего. Просто, я люблю тебя, – прошептала она.

– Я тоже люблю тебя, – так же тихо сказал он и поцеловал её.

– Ты где? – спросила она, убирая его руку со своей шеи и целуя её.

– Я со своей любимой женщиной и хочу, чтобы она всегда была рядом.

– Я останусь до утра, если ты принесёшь вина, в горле пересохло, – сказала и улыбнулась Вивьера.

– Да, конечно, – спохватился он, быстро вскакивая с постели. Теперь, она любовалась его нагой статной фигурой, пока он, выходя из комнаты, не сорвал с арки занавеску и не обмотал ею себя.

Лурд, видно посланный им, вкатился в комнату, извинился за неожиданное вторжение и, открыв в ноге отверстие, высушил пол.

– Спасибо, лурд, – поблагодарила Вивьера, и он улыбнулся ей, прежде чем выкатиться из комнаты.

Вино, принесённое Равивэлом, было разлито по кубкам и губы, недавно целовавшие друг друга, вбирали его мелкими глотками, пропуская обжигающие струи по языкам, отчего его полусладкий пряный вкус дарил приятные ощущения его густоты и выдержанности. Утолившие жажду губы, слились в поцелуе и ночь, перешагнувшая свою вторую половину, приняла влюблённых в свои объятья, чтобы не выпускать их до утра.

Сумерки принесли Фёрста. Он, вываливаясь из паланкина, благодарил лурдов:

– Спасибо, что притащили мою тушу и ржавчину вам, в зубы, что растрясли мой старый ливер.

Не зная, что ответить, лурды улыбались, а Фёрст, надсадно кряхтя, разминал уставшие ноги. Лорок встречал гостя у ворот и, обнимая друга, приветствовал его:

– Фёрст, старина, я рад твоему прибытию. Да не истончится твой юмор.

– Не истончится, друг, ведь вся наша жизнь подобна глупым выкрикам шута у ног могучего Колосса, именуемого судьбой. Однако, ты угрюм, Лорок? – заметил Фёрст, следуя за хозяином. Когда они уже сидели на роскошных диванах в гостевой Овальной зале, Фёрст повторил свой вопрос, несколько перефразировав его: – Что тебя гнетёт, друг?

– Смута в Каменной Глуши, – ответил Лорок, наливая другу вина. – Погибли невиновные люди. Они всего лишь, хотели жить лучше. Разве это – преступление? Главур качает из их земель топливо, ничего не давая взамен, зато щедро платит пиккорам, доставляющих умы в Аркадим, которые в свою очередь туманит Багровый Кристалл. Что мне говорить людям? Во что им верить? За Обручем копится сила, назревает событие, Фёрст.

– Не ты создал Империю лжи и не ты за неё в ответе. Не стану тебя утешать, что всё бесполезно, зная твоё рогатое упорство, но скажу, что маленькая заварушка нам на руку. Приходит наше время, друг, подумай лучше об этом, – говорил Фёрст, попивая вино частыми глотками.

– Как я могу оставить этих людей? Предательство взамен доверия? – с грустью проговорил Лорок, глядя на Фёрста.

– Ты не можешь изменить этот мир, но можешь вытащить из него близких тебе людей. Выбор за тобой, сиятельный верб или брат и наставник, а доверие к тебе, они проглотят, не задумываясь, как только им подкинут кусок слаще. Зажиревшим трибунам всё равно, кто будет их правителем, лишь бы он не лишал их роскоши, в которой они купаются.

– Думаешь, всё обстоит так? Есть достойные люди, и я их знаю, – защищался Лорок от, необоснованных, как ему казалось, нападок Фёрста.

– Чужая душа – лабиринт, где заблудится чужой и всё видит её обладатель, и гасит свет, как только ты туда сунешься. Идти на ощупь, хорошо слепому, а зрячему – утомительно и небезопасно, – изложил старина Фёрст и ухмыльнулся, гордясь, что подобрал меткое изречение. Лорок встал и заходил по комнате. Так было всегда, когда Лорок делал выбор: ходил, думал, взвешивал, а Фёрст ждал, заранее зная, что какое бы решение не принял друг, он останется с ним и, не жалея, разделит его судьбу. Лорок сел и спросил:

– Корабль готов? Фёрст кивнул в ответ. – Тогда держи своё обещание. Лорок протянул руку с кубком, призывая друга выпить, но было непонятно, доволен он или нет: его глаза, потеряли всегда живущую в них уверенность.

Ударившись краем кубка о кубок друга, Фёрст вскричал:

– Чёрт задери, Лорок. Ты двадцать лет мечтал об этом, а теперь, когда всё становится реальностью, ты в замешательстве?

В воздухе закружили зеленоватые жучки. Урхи, уловившие высокие ноты в голосе, собрались в кучку и зависли над собеседниками, почувствовав вкус тайны. Залпом, выпив кубок до дна, Фёрст тихо попросил Лорока:

– Дай мне тапок, верб. Мошкара надоела до чёртиков. С каким бы удовольствием, я хлестанул по ним.

Лорок улыбнулся и, пригладив седеющие волосы, проговорил:

– Соскучился по шлёпанцам, старый невежда? Обувь с климатическим самоконтролем уже не устраивает, а когда-то восхищался, помнишь?

Уже сонное утро заглядывало в овальные окна, и бледное солнце тащило первые лучи из-за горизонта, а друзья, ведя тихую беседу, вспоминали минувшие, отодвинутые Временем, дни, вычерпывая из них, то грусть, то радость, то боль и она, разделённая на двоих, казалась уже не такой горькой.

Вивьера из портика наблюдала за восходящим солнцем, лучи которого, тесня и прижимая Ледяной Туман к земле, обогревали мерцающий воздух Аркадима. Сейчас, она вернётся в комнату, поцелует спящего Равивэла и уйдёт, чтобы выйти к завтраку в доме верба Лорока, любезного брата и его уважаемого гостя и друга Фёрста, умеющего превращать любую неловкость в шутку. И ничем не выдаст своего ночного отсутствия, разве что счастливой улыбкой, с которой проснётся и Равивэл, после чудной ночи, проведённой в объятьях любимой.

 Глава двадцатая.

Герт Равивэл, впервые проспавший приход Тумана и опять, не увидевший Альхору, покидал Чашу не с чувством отчаяния в груди, а с лёгкой досадой, которая сменится удивлением, когда он прочтёт сообщение от герта Альгудера, где он укажет место и время дуэли. Находясь в купальне, Равивэл прочтёт письмо, выйдет из воды, обернёт тело полотенцем и, стоя под оранжевым излучением, подумает: « А малый, не отступает. Благородно. Он заслуживает уважения». На закате солнца, Равивэл войдёт в лифт, поднимется на парковочную платформу, сядет в летающую колесницу и отправится в Горбатую долину, чтобы предстать перед человеком, которого он обидел, защищая честь своей дамы и своё самолюбие. Герт Альгудер был уже на месте и нервно прохаживался взад-вперёд, ожидая обидчика, унизившего его в присутствии благородных трибунов. Услышав шум приземлившейся колесницы, Альгудер остановился и повернулся в её сторону. Герт Равивэл, спустившись на землю, уверенно зашагал к Альгудеру. Тот не двигался, смотря на него в упор.

– Приветствую тебя, герт Альгудер. Да отважится душа твоя.

– Да отважится, – принял герт и, усмехнувшись, приветствовал Равивэла. – Приветствую тебя, герт Равивэл. Да продлится твоё время.

– Да продлится, – отозвался тот, не отводя спокойного взгляда от бледного лица Альгудера, на котором едва заметно подёргивались тонкие губы.

Нервничает, подумал Равивэл, но промолчал, ожидая первых слов от противника, хотя и не считал его таковым. Отнимать жизнь у вспыльчивого мальчишки ему не хотелось, но гордость не позволяла просить о примирении, и Равивэл ждал, оглядывая Альгудера.

– Начнём, – сказал тот и выдвинул из рукава мундира цилиндр лучевого пистолета.

– Как пожелаешь, – ответил Равивэл, приводя в готовность своё оружие и, сделав это, приподнял руку с браслетом, намереваясь поставить отсчёт времени, но сильный грохот остановил его действие и они оба повернулись на шум.

Два стража башни, бесшумно прилетевшие к месту их тайной встречи, тяжело рухнули на землю, глубоко продавив её поверхность армейскими сапогами, из турбин которых ещё валило пламя. Воины двигались к ним и их равнодушные суровые взгляды и оружие наготове, не предвещали ничего хорошего. Равивэл знал причину их появления, а Альгудер догадался, вспомнив последнее выступление герта Равивэла на Собрании и поэтому, кинул на него понимающий взгляд. Одновременно достав оружие, они выстрелили по ним и те, не естественно прогибаясь, рухнули на землю, с огромными дымящимися дырами в голове и теле, напичканными проводами и электронными схемами.

– Что скажешь? – обратился Равивэл к своему противнику, внезапно ставшему напарником.

– Думаю, нам надо улетать, пока не явились другие убийцы, – сказал тот и, смутившись, добавил. – Прими моё примирение и прости, что я сомневался в твоих словах.

– Прими и ты моё примирение, – улыбнувшись, сказал Равивэл и хлопнул Альгудера по плечу. – Чтобы закрепить наше, ещё не окрепшее доверие, возьми мой пистолет, а мне отдай свой. Так мы не сможем выстрелить друг другу в спину.

– Неплохо придумано, – усмехнулся Альгудер и принял оружие герта, отдав своё оружие взамен.

Они шли к колесницам, когда андроид с дырой в теле, приподнял руку и выстрелил им вслед, наугад, и Альгудер пошатнулся и вскрикнул, удивлённо глядя на ожог, чуть ниже правого плеча, из которого стекала, не успевшая свариться, кровь.

Подхватив Альгудера, Равивэл выхватил из его рук пистолет и нажал на клавишу. Приняв и распознав его опечаток, луч вырвался и продырявил голову врага. Поведя ей в сторону, андроид уткнулся в землю лицом. Зажимая рану Альгудера рукой, Равивэл отправил сообщение эскулапу Вайлу и обратился к мертвенно побледневшему юнцу:

– Как ты? Потерпи. Доктор уже в пути и скоро будет капсула жизнеобеспечения.

– Я, – выдавил Альгудер и закрыл глаза.

– Эй, малый, не засыпай, говори со мной. Расскажи мне одну из твоих весёлых историй, – говорил Равивэл, тормоша его и отрывая рукав своего мундира, чтобы остановить кровь, густо сочащуюся из раны.

Альгудер открыл глаза и, выдавив улыбку, тихо сказал:

– Мои истории не достойны твоего слуха, благородный герт.

– Давай, валяй. Мои уши стерпят, смелее герт, – подталкивал его Равивэл, удивляясь своим собственным словам, взятым неизвестно откуда. Раньше, он не знал их и обязательно назвал бы, вредными словами. Но, сейчас, они казались такими естественными и даже, знакомыми, хотя явились ему впервые. – Рассказывай, настаивал герт и возьми своё оружие. Вложил пистолет в руку. – Говори, не стесняйся.

Альгудер не успел рассказать ничего, поскольку доктор Вайл уже явился с капсулой и двумя помощниками – лурдами, которые быстро поместили Альгудера внутрь реанимационной камеры и загрузили в корабль, где она заработала, залечивая раненую грудь, не состоявшегося дуэлянта.

Не удержавшись от любопытства, доктор Вайл осмотрел поверженных роботов и после этого обратился к Равивэлу, что уже, взобрался в колесницу.

– Им повезло меньше, чем твоему другу. Он скоро поправится и опять начнёт рассказывать свои полуправдивые и смешные истории, полные откровенных деталей.

– Это – хорошо, – заключил Равивэл и крикнул. – Взлетаем. Я буду на связи.

– Может, в корабль, герт Равивэл. Вечереет, вверху холодновато, – пригласил Вайл, держа шлюз открытым.

– Благодарю, доктор Вайл, но я справлюсь. Если что, задействую кабину.

Внизу растиралась безжизненная пустошь, усеянная камнепадом и изрезанная продольными оврагами, потом, поплыли скалистые утёсы, упирающиеся в лесополосу, за которой откроется удивительно красивый вид на дром – единственный на планете с одноимённым названием.

– Корабельные сенсоры уловили зонд. Он странно кружит над одним местом, видимо обнаружил что-то интересное. Там люди, идут пучки живой энергии. О, зонд переломило над скалами. Там что-то происходит. Сильное силовое поле. Я бы хотел взглянуть, – услышал Равивэл голос Вайла.

– Нет, Вайл, следуй заданным курсом. Я проверю сам, – ответил Равивэл, заходя на посадку.

У гор, покрытых редкой зеленью и почерневшими пятнами старого мха, стоял незнакомый человек, одетый в дорогую, но не свежую одежду и кучка детей, которые жались друг к другу, чуть поодаль от него. Шеренга стражников, опять же, с башни Созерцания, стояла за детьми, пугая их сверкающим оружием.

– Назови своё имя и объясни, что ты делаешь здесь и кто эти дети? – спросил Равивэл, останавливаясь перед незнакомцем. Человек молчал, поглядывая то на Равивэла, то на воинов, ожидающих команды. – Отвечай, – прикрикнул Равивэл, нащупав оружейный цилиндр внутри рукава.

– Я могу ответить на твои вопросы, Равивэл, если позволишь, – раздался громкий голос из-за спины. Он показался Равивэлу знакомым, и он оглянулся.

Азик и несколько незнакомых людей поднимались из оврага, и Равивэл спросил, не выказывая дружелюбия:

– Старый знакомый. Каким ветром тебя занесло в столь отдалённые места, да ещё со свитой?

– Прогуливались, дышали свежим воздухом, но вдруг, запахло гнилью и мы тут. Запах гнили радует нас, напоминая родные места, – весело сказал Азик и, почти вплотную, подошёл к Равивэлу.

– Ты знаешь его? – спросил Равивэл, вместо приветствия и указал взглядом на незнакомого человека.

– Его знают все задворки Аркадима. Собиратель, его имя, но я зову его Падальщик.

Громкий треск отвлёк Равивэла от Азика и привлёк его внимание к горе. Проём, ведущий в пещеру, засветился и оттуда вышли несколько молодых людей и девушка, подгоняемые парой лурдов. Люди опасливо озирались по сторонам, словно не понимали, где оказались или откуда прибыли.

– Кто вы? – спросил Равивэл, не теряя из вида Собирателя и, на всякий случай, Азика со своей компанией.

Ответа не последовало, и вмешался Азик со своими людьми. Несколько очередей из оружия и вся шеренга стражей сменила вертикальное положение тел на горизонтальное положение и только дымящие головы, были ещё чуть приподняты, но вскоре и они, уткнулись в землю.

– Что происходит? Ты с ним? – потребовал ответа Равивэл и наставил на Азика оружие.

– Я сам по себе, а эти существа мешали его разговорчивости. Теперь, он скажет всё, хотя погоди. Он выстрелил и уложил двух оставшихся стражей. – Теперь, точно скажет.

– У меня нет выбора. В любом случае, я – мертвец, – усмехнулся Собиратель. Равивэл убрал оружие.

– Тогда, говори, пока ещё жив, а то я продырявлю твою голову, – своеобразно поторопил Азик, приставив дуло к виску Собирателя.

– В пещере силовое поле. Поле расширения времени. Внутри оно течёт гораздо быстрее, чем снаружи. Эти люди, ещё четыре луны назад, были детьми, как эти, – сказал он и кивнул в сторону детей.

– Ты хочешь сказать, что они так быстро подросли? – спросил Равивэл, выражая открытое недоверие голосом.

– Учёные бы, поняли меня, – огрызнулся Собиратель.

– Кому ты служишь? – сурово проговорил Равивэл, подходя к нему вплотную.

– Республике, – ответил тот, отодвигаясь от незнакомого человека, задавшего вопрос.

– Объясню проще, – вызвался Азик и сказал. – Слабые, неодарённые дети – бесполезный мусор для Аркадима, точнее для Верховного анта. Кого-то отправляют в башню Безликих и те пропадают без следа, а кого-то сюда. Этот трюк с силовым полем в пещере проделывали не раз. Не знаю почему, но дети быстро взрослеют внутри этой пещеры и их отправляют на рудники. Главур являет милость, не убивая детей, а позволяет им взрослеть и становиться рабами. Так, Падальщик?

– Ты догадлив, Азик, но в одном ты ошибся: Верховный ант не знает о моём промысле. Усмехнулся снова, словно больше никак не умел выражать свои эмоции. – Теперь, я свободен? – спросил он и опять, усмехнулся.

– Конечно, – ответил Азик и втолкнул его в пещеру. Синеватое сияние издало треск и проглотило Собирателя. Азик сделал несколько выстрелов в панель у входа. – Больше, туда никто не войдёт. Что не так? – спросил Азик, видя пристальный и, как ему показалось, укоризненный взгляд Равивэла.

– Жестоко, но правильно, – отозвался Равивэл и, потеряв интерес к Собирателю, спросил. – Что будем делать, Азик?

– Аркадиму они не нужны. Я возьму их всех. Нам нужны люди.

– Идёт, – согласился Равивэл и добавил, не скрывая горечи в голосе. – Почему, не рухнет небосвод, видя такое зло?

– Его поддерживают башни Аркадима, Равивэл, – подытожил Азик и, протянув Равивэлу руку, сказал. – Нам пора. Удачи, герт.

– Удача и тебе не помешает, Азик. Береги детей, – проговорил Равивэл, пожимая сильную руку и, завершив рукопожатие, поторопил. – Спешите. Полагаю, что сигнал о поломке системы, уже дошёл до башни Эфира. Скоро, здесь будут корабли-ловцы, а от их транспортирующих лучей, редко кто уходит.

– Мы успеем, – проговорил Азик, оглядывая всю компанию, сбившуюся вокруг него.

Поднявшись в воздух, Равивэл ещё долго оглядывался, провожая группу людей, идущую к горизонту и что за ним, не знал никто из них и даже, Время, текущее ещё сегодняшними ожиданиями. По настоянию герта Равивэла, ранение Альгудера и происшествие в Горбатой долине, остались тайной, которую поклялся не разглашать и доктор Вайл.

Герт Альгудер появился во Дворе, сразу после выздоровления и, удивляя своим необычным поведением сослуживцев, тихо сидел в стороне, ожидая появления его главы и начала Собрания.

Он был необычайно серьёзен и не рассказывал новых историй, отчего в аванзале Верхней и Нижней палаты стояла тишина, прерываемая приветствиями, входящих трибунов и тихим говором тех, кто уже пришёл. Никто не знал, в чём причина странного поведения Альгудера, но все были уверенны, что это – плохой знак. Самому Альгудеру нестерпимо хотелось похвастаться своим шрамом на груди и поведать историю его возникновения, ибо в ней он выглядел зрелым мужчиной, способным противостоять врагу, почти героем, получившим первое боевое ранение, но он сдерживался, уподобляясь глубокомыслию и уравновешенности герта Равивэла, спасшему ему жизнь. Герт Равивэл вошёл и Альгудер приветствовал его первым:

– Доброго дня, благородный герт Равивэл. Да не оскудеет душа твоя, творящая справедливость, – сказал он, прикладывая руку к плечу.

– Да не оскудеет, – ответил Равивэл и приветствовал, сначала Альгудера, а затем всех остальных, присутствующих в зале, в том числе и доктора Вайла, явившегося сюда по его просьбе. Приняв свои приветствия, герт Равивэл обратился к трибунам. – Любезные трибуны, позвольте мне принести публичные извинения в адрес благородного герта Альгудера. Я был не прав, принижая его мужество, и искренне сожалею об этом. Сказал и слегка склонил голову перед Альгудером.

– Ай да, Альгудер. Ай да, венерин сын, – воскликнул герт Аргур. – Как тебе удалось?

Трибуны окружили герта Альгудера, выпытывая подробности, не только его возвышения в глазах Равивэла, но и причину его сдержанного поведения, чего никак никто не ожидал от красивого весельчака. Альгудер, опять был душой мужской компании и спустя два десятка штрихов, уже рассказывал очередную историю, присыпая её весёлыми и пикантными подробностями. Герт Равивэл улыбнулся и, кивнув доктору Вайлу, прошёл с ним в зал заседаний.

В это же самое время, Верховный ант Главур, собрал весь состав башни Созерцания и, сжигаемый гневом, кричал, проходя вдоль шеренги своих подчинённых:

– Что происходит с андроидами? Они ведут себя, как слюнявые щенки. Где воины Аркадима? Незамедлительно запустить конвейер диагностики и выяснить причину массового сбоя. Ты, ант Ацеус, доложишь мне лично о результатах. Знай, я не намерен ждать долго. К утру, я должен знать всё. К утру и не дольше, – закончил он и быстро покинул Круглый зал, оставив антов в полном недоумении.

Едва шум его шагов стих, как все кинулись выполнять его приказ и лишь ант Глум, не торопясь выходил из зала, спрятав усмешку в плотно сжатых тонких губах, ибо, лишь он знал, что повлекло неудачи, связанные с покушениями на герта Сиятельного двора. Того требовал визор Плюм, заключив с Глумом сделку. Именно он, рассказал анту Глуму о предстоящей дуэли и велел припугнуть герта. Плюм был карьеристом, но не убийцей, и перешагивать через трупы, лежащие на лестнице Возвышения, он не хотел. Равивэл был ему когда-то другом и, хотя их пути разошлись, но доброе прошлое, не позволяло ему дойти до последней черты, за которой решалось: жить или умереть его бывшему другу. Слишком много было пережито вместе в сиротской ротонде Мастеров. Герт Плюм не хотел войны, он желал трона и поэтому, сигнал, которого ждал Глум, не появлялся в мерцающем небе Аркадима. Война была запасным вариантом, на случай, если его подрывная деятельность в Собрании потерпит полный крах, а если нет, то он знал, как заставить анта Главура сделать один маломощный выстрел из Пушки и усмирить, уже собравших силы, повстанцев. И всё потечёт по-прежнему, за одним исключением: в Собрании появится новый глава – верб Плюм, ожидающий своего второго наследника.

Всё это будет позднее, так думал он, а сейчас, герт Плюм сидел на красном бархате стула, ожидая вызова к главной трибуне, чтобы сообщить о результатах новой проверки в башне Созерцания. Многие ждали опровержения его прошлых поспешных выводов, но он решил порадовать тех, кто ждал подтверждения благой деятельности Верховного анта и поэтому, стоя над золотым пятилистником, говорил:

– Достопочтимые граждане Аркадима, я спрошу, а вы ответьте: был ли когда-либо во власти Космической Республики нечистокровный трибун? Позволяет ли наш Устав иметь во главе Сиятельного двора пришлого человека? Только особенной антийской крови позволительно управлять Республикой и никому иному.

Трибуны зашевелились, загудели, как рой пчёл и из рядов донеслись ясные выкрики:

– Что происходит?

– Всем известен Устав, зачем спрашивать.

– Что за намёки?

– Герт Плюм, говори ясно.

Верб Лорок, сидящий в кресле лидера, приподнял одну бровь, слушая речь Плюма и реплики из зала, но его, хотя и бледное лицо, оставалось совершенно спокойным. Герт Равивэл, поджал губы и поморщился, выслушав Плюма, но молчал, ожидая продолжения интриги, замешанной визором и бывшим другом. Зал успокоился, как только верб Лорок поднял руку, дав Плюму возможность высказаться до конца, и он продолжил, не мешкая и оглядывая зал:

– Уважаемый верб Лорок – пришлый человек, у меня есть неопровержимые факты. Возможно, поэтому ему безразлична судьба Аркадима, и он готов отдать её на разграбление иззарам и Всадникам, принижая благородные порывы анта Главура, стремящегося защищать свой дом и семью, которой являемся все мы.

Невообразимый шум охватил полукруглые ряды зала Собрания. Выкрики с мест полетели к трибуне, оглушая куполовидный зал:

– Гнать Плюма. Мы за Лорока.

– Лорок. Лорок. Доверие – Лороку.

– Убить Лорока. Убить предателя. Да возвысится герт Плюм.

– Башня Созерцания с нами.

– Гнать Главура, наказать Плюма.

– Дайте слово вербу Лороку, – кричали справа.

– Лорок – пришлый человек. Гнать его, – кричали, вскакивая с мест, трибуны слева.

Герт Равивэл не выдержал и стал пробиваться к главной трибуне, с которой уже сошёл герт Плюм, сделав своё дело. Верб Лорок молчал и ждал, когда шум утихнет и он стих, как только герт Равивэл занял место за стойкой с пятилистником и поднял руку. Дождавшись тишины, он заговорил, разливая басистый голос по рядам:

– Не знаю, что движет вами, но точно не стыд, растворившийся в презренных слухах. Скажите, есть ли в Аркадиме человек более уважаемый и благородный, чем верб Лорок? Вы выбирали его и не просто так, а за великие заслуги. Но, стоило бросить искру сомнений и вы готовы разжечь пламя. Или в вашей крови течёт предательство? – Оглядев зал, Равивэл поймал взгляд Плюма и сурово потребовал. – Пусть герт Плюм предъявит доказательство, а если его нет, то пусть убирается прочь, и мы будем знать, что башня Созерцания и он в тайном сговоре.

Герт Плюм насторожился. Улыбка, как неожиданно отнятое везение, спала с его лица. Он ёрзал на красном бархатном сидении, но молчал, тем самым выводя зал из терпения, и раздались выкрики:

– Прочь, прочь визор.

– Гнать Плюма.

– Надо всё проверить.

Герт Альгудер, порывающийся выйти к главной трибуне и рассказать о происшествии в Горбатой долине, что могло способствовать немедленному разоблачению анта Главура, был остановлен грубым несправедливым выкриком в адрес герта Равивэла и отреагировал ударом в лицо обидчику. Среди рядов завязалась драка и Лорок, наблюдая за возникшей потасовкой трибунов, обхватил голову руками. Равивэл поспешил к нему, понимая, что он в опасности. Крики, суматоха, мелкие потасовки, подняли верба Лорока со стула и он, ещё раз оглядев взбесившийся зал, быстро пошёл к выходу, не выражая суровым и спокойным лицом ничего, кроме лёгкого волнения, сквозящего в глазах. Многие пошли за Лороком, но другие остались, примкнув к Плюму, который, глядя вслед уходящим, улыбался, понимая, что начало положено и зёрна сомнений, посеянные в распаханные души, рано или поздно, дадут всходы и не факт, что пробьются ростками добра. Человеческая подлость часто одерживает верх, но это, временное явление, ибо правда, рано или поздно, просачивается за задёрнутые занавеси и честные люди признают свои ошибки, а бесчестные, как дворовые псы, виляют хвостами, ожидая, вдруг кто-то и погладит за усердие. Герт Плюм чувствовал себя таким псом, который вилял хвостом перед антом Главуром, но и воображал себя героем, который действовал во имя добра и справедливости, поэтому шёл до конца, доверяя обещаниям Азика и совсем не думая о том, что непредвиденные обстоятельства, порой, так вмешиваются в события, что их финал становится непредсказуемым. Равивэл, понимая, что Лороку грозит реальная опасность, проводил его до дома и, улучив минутку, поцеловал Вивьеру, выскочившую встречать брата. Уходя, он строго приказал лурдам следить за безопасностью хозяина и включить охранную систему, на всякий случай. Убедившись, что всё в порядке, он с лёгким сердцем отправился домой, где его ожидали, лишь преданные лурды и печальная Магдалина, взирающая с потолка.

Лорок сидел в кресле, ловя ритм покачивающихся ножек, но всплывающая память отдаляла мерный стук, всё настойчивее проникая в сознание и выхватывая из неё, что-то наиболее важное, сейчас. Беспокойство, смешанное с болью, щипало и делало влажными глаза, всматривающиеся в зеленоватое мерцание высоких стен и рука, нервно подрагивающая на чёрном переплёте, вдруг замерла, словно, не открывая страницы, нашла то важное, что тщетно искало долгие годы, где-то извне. Его беспокоило не то, что он оставит трон главы Двора, а то, как преподнести запоздавшую правду герту, не убив в нём остатки любви и, однажды уже пошатнувшегося доверия. Мысли свободно текли в тот день, когда он впервые предстал перед антом Главуром в мраморном белоснежном зале, и от его белых одежд веяло холодом, пронизывающим, только что взорвавшееся от боли сердце. Беловолосый человек с бледным лицом, странно назвавший себя – ант Главур, решал его судьбу, взвешивая на весах интеллекта: полезен или бесполезен. В нём было что-то загадочное, жившее внутри и проявлялось в глазах, когда он смотрел холодно и проницательно, словно пытался прочесть душу. Что читал, стоящий поодаль палач в чёрном мешке на голове, было не понять, но его глаза в тканевых разрезах, блестели сумрачным нетерпением, опустить острое лезвие топора на непокорную шею. Изучив человека внешне и не найдя ничего восхитительного, Главур бросил равнодушно:

– Он не нужен этому времени. Делайте с ним, что необходимо. Мне он неинтересен.

Тогда ещё не Лорок, а инженер-конструктор, разделил бы вечность, но фраза, брошенная вдогонку уходящему анту, спасла ему жизнь:

– Время течёт внутри нас и неизвестно, каким руслом оно пробьётся завтра.

Верховный ант остановился и с интересом посмотрел на мужчину, заставившего его изменить своё твёрдое решение. Улыбнувшись, он произнёс:

– В тебе есть то, что исчезает в нас.

– И что же это такое?

– Тяга к жизни, – простодушно ответил ант, подходя к мужчине. – Вам, стоящим у подножия лестницы Возвышения само понятие жизнь, кажется чудом, а она, лишь время, отпущенное нам, чтобы постичь важное. Вы не понимаете, что более важно.

– И что же для вас важно?

– Идти вне Времени или, хотя бы впереди его.

– У меня крепкие и быстрые ноги.

Ант Главур рассмеялся и обратился к своему сопровождающему:

– Накормите его и дайте отдохнуть. Перелёт был утомительным.

Сказав это, он удалился, унеся с собой холод, и на душе путешественника потеплело. Лорок открыл глаза, тяжело поднялся с кресла и заходил по комнате. Приближалась ночь, полумрак комнаты загустел и, вспыхнувшие воспоминания, не сделали её светлей. Его рука скользнула под одежду, и он вытащил кулон. Надавив на чёрный камень, он сдвинул его в сторону, обнажая маленькую фотографию, с которой, словно из другого времени, смотрели на него красивая женщина и темноволосый улыбающийся мальчуган. Обращаясь к нему, Лорок тихо проговорил: « Альхора, мальчик, живёт во мне. Прости меня, за это». Лорок сел в кресло, закрыл глаза, и память унесла его далеко отсюда, к планете, где голубой плёнкой жизни билась её атмосфера.

 Глава двадцать первая.

Третьей планете от Солнца, входящей в стадию Оранжевого Исполина, был не нужен инженер-конструктор, архитектор и семьянин Леонид Витальевич Шацкий, но его гениальный ум был необходим Ассоциации Космических Исследований и космический корабль с мифическим названием « Ной», готовый к отплытию, ждал его решения. Его близкий друг и коллега Филипп Алексеевич Двояров, уже принял решение: лететь вместе с другом или не лететь вообще. Колония Мирового Достояния, распахивала свои объятия неординарным умам, готовая принять их на околоземной орбите, но простым гражданам Земли путь туда был закрыт и не по велению Создателя, а по воле Совета Переселения. Шацкий был готов сгореть в оранжевых лучах раскалённого Солнца вместе со своей женой, но позволить сыну стать кучкой серого пепла, он не мог и поэтому летел, оставляя на Земле немалый кусок своей счастливой, полной надежд, жизни. Колония ждала его, чтобы вскоре отправить дальше, на одну из межпланетных научных станций, где в искусственных, полных жизнеобеспечения модулях он продолжит свои научные изыскания в области космоплавания.

Шацкий дремал в комфортном кресле. Рядом спала жена Нина, устроив голову на его плече, а маленький сын посапывал в откидной кровати, когда корабль начало потряхивать.

Стихия, затаившаяся в холодном Космосе, обрушила исполинскую силу и неистовый гнев, метеоритным дождём и корабль, созданный им самим, дрогнул в темноте космического пространства. Пространства, где он потерял всё, чем дорожил. И никто, кроме беловолосого худого анта не знал, что лишившись сына, инженер-конструктор, ставший Лороком, назвал своей сестрой совершенно чужого человека, а друг получил имя Фёрст. Мысли оборвались боем часов и Лорок, откладывая книгу, побрёл к кровати, над которой кружили неусыпные Мотыльки. Они, как и прежде станут хранить его сон, не подозревая, что помимо их воли в него опять просочатся видения старой потерянной жизни, вернуться в которую уже невозможно, но так хочется, ибо родные земли оставляют в сердце самый глубокий неизгладимый след.

Слухи о раздвоении Собрания, заполнившие Аркадим, не прошли мимо башни Созерцания. Ант Главур вызвал Плюма к себе и отчитывал его, как провинившегося школьника. Высоким от напряжения и переходящим на визг, голосом он кричал:

– Кем ты возомнил себя, невежда. Вместо того чтобы укреплять фундамент башни, ты расшатываешь его сфабрикованными фактами, примешав и меня в свои домыслы. Стремление знать всё имеет предел, но ты пренебрёг им, глубоко ввязываясь в свои расследования. Твой нос становится слишком длинным, и я боюсь, что не сдержусь от соблазна укоротить его. Ни на кого нельзя положиться. Всё надо делать самому, – шептал Главур последние фразы, уже вслед, уходящему Плюму. Оставшись один, он заперся в лаборатории и, сев в фарфоровое кресло, думал: Выхода нет. Убить их, убить обоих. Террам нельзя доверять. Однажды, наши предки доверились им и погубили развитую цивилизацию. Я не допущу этого. Его мысли прервало сообщение, огласившее белоснежные стены лаборатории. Говорило устройство внутренних переговоров, вмонтированное в узкую стойку, считающуюся столом. Оно вещало: Верховный ант Главур, выявлен вирус, приведший к сбою охранной системы и перепрограммированию андроидов, но теперь, всё в порядке. Система приведена в готовность, усилена двойным кодом и восстановлена первичная программа.

–Хорошо, – ответил Главур, стирая белым рукавом холодный пот, выступивший на бледном лбу.

Мысль об убийстве двух значимых для него людей, была невыносима, но личная безопасность и неприкосновенность башни Созерцания были дороже и он сделает этот шаг, забывая о заслугах Лорока и отваге Равивэла. Трём лидерам тесно в Аркадиме и должен остаться один им должен быть он. Никто не может чинить ему препятствия в подготовке территории для его будущих сынов и дочерей, совершенных людей с геном идеальности. Да будет так и никак иначе.

Ледяные Туманы ушли и возвратились тёплые, надушенные густым ароматом Лунных Роз, ночи. Равивэл, стоя в открытом портике, всматривался в мерцающее небо и почти совсем не видел звёзд. На мгновение, ему показалось, что однажды, он видел другое небо: тёмное глубокое с множеством горящих звёзд и возможно, это было во сне. Теперь, он знал, что мерцающий воздух создан не природой, а башней Эфира, ловящей сигналы со спутников и любое включение информационного прибора в любой из Галактик, тут же отражалось мерцающей точкой в небе и воздухе Аркадима. Око Доджа видело всё и следило за всем. Думая о Лороке, он был неприятно задет мыслью о грядущей опасности, но не знал, как оградить дорогого ему человека от неприятностей, и мучился своим бессилием. Лёгкий, едва уловимый, похожий на свист ветра, шум, долетевший с мраморных черепиц крыши, оторвал его от грустных мыслей и он обрадовано подумал: Королева прибыла на колеснице, моя королева.

Рванувшись в дом, он встретил Вивьеру, спускающуюся по витой лестнице, и принял её в свои объятья, не дав пройти и половины мраморных ступеней.

– Любимая моя, тебя принёс Зефир на своих лёгких крыльях? – воскликнул он, целуя её губы.

– Любовь моя, зачем мне крылья ветра, если у меня есть свои, подаренные твоей любовью, – откликнулась она, отвечая на его поцелуй.

– Как Лорок? – спросил Равивэл, увлекая её вглубь прохладных полутёмных анфилад.

– Брат пришёл темнее тучи и заперся в своих покоях. Я ненадолго, лишь взглянуть на тебя, – быстро говорила она, следуя за Равивэлом. – Что за раздоры в Собрании? – спросила она, поворачиваясь к нему лицом.

– Уже знаешь? Откуда?

– Слухи в Аркадиме распространяются быстрее, чем мерцающий воздух, – улыбнувшись, ответила она и, выждав немного, уточнила, – забегал Альгудер и поведал о страстях, разгоревшихся во время Собрания, а ещё он поведал, что ты спас ему жизнь.

– Наш пострел, везде поспел, – улыбнулся Равивэл, нисколько не удивившись находчивости и поспешности весельчака.

– Что ты сказал? – удивлённо переспросила Вивьера, глядя в его сумрачные глаза.

Равивэл не понял причины её вопроса, а осознав, смутился и объяснил:

– Сам не знаю. Что-то пришло в голову. – Помедлив, договорил, выказывая восхищение глазами. – Но прими, звучит мудро, а?

– Не лишено логики, но хватит разговоров, – оборвала она себя и попросила. – Поцелуй меня, я должна вернуться к брату.

Его губы нежно коснулись её губ и, ощутив их теплоту и влажную мякоть, уже не могли оторваться. Познав и насладившись страстным порывом любимого, Вивьера спешно одевалась, и Равивэл не мешал ей, любуясь её прекрасными формами. Он проводил её на крышу, где стояли колесница и верный госпоже лурд. Целуя её, Равивэл сказал:

– Береги себя, любовь моя.

– Думай обо мне, и я буду знать, что ты по-прежнему любишь, – попросила она, целуя Равивэла.

Войдя в Изумрудные покои брата, Вивьера увидела Фёрста, сидящего за столом с ним и кинулась к гостю:

– Фёрст! Дорогой мой человек! – Подарив ему дружеский поцелуй, она подлетела к Лороку и одарила поцелуем его и только, потом сказала. – Как я рада твоему прибытию, Фёрст и брат повеселел, а то был мрачнее тучи.

– Душевные разговоры с другом творят чудеса, сестричка, – весело отозвался Лорок, а Фёрст добавил, широко улыбаясь:

– Ради твоего поцелуя Вивьера, я должен посещать ваш дом ежедневно.

– Так что мешает, милый дядюшка, – пропела она, помогая, лурду расставлять на столе фарфоровые чашки. Закончив дело, она взглянула на обоих и проговорила тихо. – Не буду вам мешать. Говорите, хоть до утра, а я пойду. Приятного чаепития.

– Как она повзрослела, – протянул Фёрст, когда Вивьера удалилась и, вздохнув, сказал, – и мы были когда-то молодыми, а старина.

– Время течёт, друг и мы меняемся и думаю, что не только внешне, – грустно изложил Лорок, отпивая душистый чай.

– Что ты надумал? Ты хочешь уйти без боя? – вскипел Фёрст и, вскочив, развёл руки. Его голос принял ироническую окраску, и он прошептал. – С кем я говорю сейчас? С трусом? – Голос задрожал, но тут же выправился, став серьёзным и твёрдым. – Нет, это – не ты, друг. Я всегда знал своего друга уверенным и стойким и это – ты настоящий. Но, кто ты сейчас?

– Я боюсь за Равивэла, – ответил Лорок, жестом усаживая друга на место. – На него было уже два покушения, и я не знаю, явится ли в третий раз счастливый случай.

– Дело не в счастливом случае, а в чутье Равивэла, в желании выжить. Основной инстинкт не вытравишь из человека. Равивэл способен постоять за себя или ты не видишь, что он стал мужчиной? Лорок, наше время пришло и тебе всего лишь надо решиться. Так просто. Не находишь?

– Ты уверен, что Оранжевый Исполин – дело рук башни Созерцания? – вместо ответа спросил Лорок.

– Я знаю это, точно, – решительно ответил Фёрст и принялся рассуждать. – Человека губят две вещи: глупость и алчность. Властелинов давит неподъёмный груз власти, а все высокоразвитые цивилизации разрушают себя сами. Гниль заводится внутри, друг. В Аркадиме она уже завелась и нужно, лишь время для сквозной раны.

– Ант Главур не алчен, не глуп и власть ему не в тягость, а в удовольствие, – парировал Лорок.

Фёрст коротко хохотнул и выдал:

– Чрезмерное удовольствие одного вызывает зависть другого, а это чревато не лучшими последствиями.

Какие правильные слова, воскликнул бы ант Глум, слыша этот разговор, но он не слышал его, ибо Урхи появились в Изумрудной комнате слишком поздно.

Не слышал этого разговора и ант Главур. Он спешил на верхний ярус башни Созерцания. Он забирался туда не часто, лишь тогда, когда вспыхивало кольцо на его пальце, вызывая недовольство, но он погасил его, входя в просторную залу, и вежливый голос разлился по её пространству:

– Достопочтимый Додж, праотец великого рода антов, ты звал меня?

Человек, сидящий на троне, поднял голову. Седая прядь, соскользнув с затылка, упала на измождённое лицо старца. Главур бережно, одним касанием пальцев, убрал прядь и посмотрел в его печальные глаза.

– Что тебя беспокоит? Он обошёл вокруг и потрогал каждую трубку, идущую из спины старика в спинку трона. – Всё в порядке. Улыбнулся. – Все системы работают. Что? – опять спросил ант. Старик заговорил, в упор смотря на Верховного анта:

– Аркадим – колыбель цивилизации. Анты несли свет познания, поднимая миры с колен. Что происходит сейчас? Во что превратилась миссия добра и процветания? – Мягкий тихий голос взлетел и огрубел. – Личные мотивы, алчность, желание величия погубят не только живущие миры, но и нас. Ты присягал антам идти их путём, но свернул и заблудился. Я не чувствую своего тела, но моя душа не утратила способности чувствовать. Она переполнена болью за тебя и грядущее Вселенной. Ты идёшь не проторенными путями, но вместо того, чтобы смотреть в оба, закрываешь глаза. Поправь путь или убей меня, ведь я чувствую боль всех и вижу то, что видит Око, названное моим именем.

– Твой разум неоценим, дорогой Додж. Мы, всего лишь, слуги. Вселенная сама избавится от нас, когда мы станем бесполезны ей, – проговорил Главур, расправляя складки на длинном белом одеянии старца.

– Мне невыносимо видеть хаос, творящийся вокруг. Ты запечатал колодцы – источники добра и сочувствия. Безумие и алчность охватили миры. Тебя проклянут Древние. Не для того они прошли три стихии, чтобы захлебнуться в четвёртой. Следующее разочарование станет концом. Говоришь, ты – слуга. Отчего же, ты мнишь себя повелителем, дерзкий пигмей?

– Я отворю колодцы познания и могущества для всех, когда найду источник бессмертия для себя и избранных. Анты всегда были избранными. Их погубила вера в людей. Где было бы, человечество, если бы, не мы. И было ли бы, оно вообще. Безупречный мир не для диких варваров. Ты устал, Додж, поспи, – сказал Главур, гладя его морщинистую бледную и недвижимую руку. – Поспи. Главур тронул маленький вентиль на одной трубке, и старец закрыл глаза.

Что делать с тобой, древний мудрый Додж? – думал Главур, ступая по камням коридора. Однажды, я вырвал тебя из когтей алчной смерти. Тогда, я думал, что помогаю тебе, но на самом деле, обрёк на муки. Если бы, я смог всё прекратить, но не могу. Ты – мой учитель, часть моего ума и сердца. Я не знаю твоего грядущего. Лишь, Алая Нить способна заглянуть за скрытую от взора и разума, завесу. Конечно, Алая Нить! Как я не додумал раньше. Его шаги убыстрились по коридору, взлетели по лестнице, прошуршали залами и затихли у потайной двери. Главур стоял у глухой стены и смотрел на чуть выступивший камень. Не колеблясь, больше ни мгновения, он нажал на камень, и её часть уплыла в сторону, открывая взору полутёмную залу. Шаг за порог и стены комнаты излучили тусклый свет. Вглядываясь в полумрак, ант различал очертания давно знакомых предметов и приборов. В центре, на каменном возвышении стоял древний ткацкий станок, тянулись серебристые нити, сновал золотой челнок. Справа, голограммами мелькали лица; слева вилась двойная спираль ДНК. В пространстве круглой комнаты сияли звёздные скопления галактик. Положение звёзд менялось. На фарфоровом столе, перед станком, крутился цилиндр. Он вязал серебристые нити в полотно, с алыми буквами, символами, рунами. Когда начертание было готово, цилиндр остановился. Древний язык друидов выткал чью-то судьбу. Главур подошёл к цилиндру, вынул пробирку и прочитал написанное на ней имя. Отложил сосуд в сторону и взял другой. Написав на нём имя, он снял с белоснежного одеяния седой волос, и бросил в пробирку. Аккуратно вставил её в цилиндр и плотно закрыл крышку.

–Хочешь устроить судьбу своего учителя? – раздался бойкий голос от двери. Не поворачивая головы, Главур ответил:

– Твоя судьба в твоих руках, Глум. Ты – ант, росток великой ветви, Великого Древа. Алая Пророчица плетёт судьбы людей, недостойных звания анта.

– Людей, таких, как Додж?

– Не рви мне сердце, мальчик. Я ищу не самоуспокоения, а способа решить его судьбу.

– Ложь не принесёт облегчения. Просто, выдерни трубки из его тела, освободи от мук и похорони достойно, а после оправдайся пророчеством Алой Нити, что сплела ему смерть. Тяжкий выдох пролился из нутра Главура, но Глум не слышал его, ибо уже покинул тайное убежище Ткачихи судеб.

Вивьера, проснувшись рано, лениво потянулась и подошла к окну, выходящему во внутренний озеленённый дворик. Лорок и Фёрст, проговорившие почти всю ночь, сейчас плавали в бассейне, снимая тяготы бессонной ночи. Лорок уже выходил из воды, а его друг, усердно покряхтывая, нырял, освежая седеющую голову.

Внимание Вивьеры привлек брат, точнее его грудь, на которой висел кулон, отливающий мерцающей чернотой в лучах восходящего солнца. Она, прежде никогда не видела брата без одежды и сейчас, была удивлена тем, что его осенний возраст не сильно сказался на его теле. Оно, подтянутое, с бугорками мышц, ещё бы, очень нравилось женщинам, но он почему-то посвятил жизнь ей – своей сестре, не впуская в неё других женщин, и чувство вины, внезапно прорезавшее сердце, окатило её. Бросив взгляд на свою грудь, она отошла от окна, прилегла на ещё тёплую постель и задумалась.

Фёрст покинул дом сразу после завтрака, и Вивьера ждала брата, сидя за столом. Проводив друга, брат вернулся, поцеловал сестру и, усевшись за стол напротив её, предложил:

– Давай ещё чайку выпьем, прелестная сестра моя.

– Выпьем и поговорим, скрытный брат мой.

– Не понимаю, – весело отозвался тот, наполняя чашки душистым парящим напитком.

Сняв с себя кулон, она предъявила его брату, глазами указывая на его грудь.

– Я потерял его? Растерянность и лёгкий испуг окрасили его лицо.

– Нет, у меня такой же и мне его подарили. – Было отчётливо видно, как она волновалась, и синяя жилка на её мраморной шее забилась сильней.

Моментально побледнев, Лорок поставил чашку с чаем на стол и, опустив глаза, задумался. Волнение передалось ему, и Вивьера видела, как усиленно он скрывал его, напрягая скулы.

– Хорошо, я всё расскажу, но прошу держать всё в тайне. Она принадлежит не мне одному, а главное, ещё не пришло время раскрывать её. Это, небезопасно.

– Я понимаю, брат, – тихо сказала Вивьера, пряча украшение за вырез кремового платья. Лорок повеселел, и глаза выдали лукавство.

– Я насмехаюсь, дорогая сестра моя. Нет никакой тайны. Агатовые подвески навесили на нас с Равивэлом, когда мы посещали Радужную Туманность. Как тебе должно быть известно, там нет твёрдых поверхностей и кочевники подвержены культу камня. Это, вроде сувениров, что вручили нам на прощание. Но, почему он дарит тебе подарки? – перешёл в атаку брат.

– Я случайно увидела эту вещицу у герта Равивэла, и она мне понравилась, – бледнея, ответила Вивьера.

– Случайно? Как у меня, когда я был полураздет? – прозвучал суровый голос брата. Её щёки вспыхнули, словно внутри зажгли костры и она промолвила:

– Нет. Как можно. Он держал её в руке, вещицу и был одет. Как можно, – совсем опавшим голосом договорила она.

– Верни подарок герту Равивэлу и умерь своё бесстыдство. Разве так подобает вести себя незамужней девушке? По вам обоим плачет Монолит, – сказал он тоном, не предусматривающим протеста.

– Хорошо, брат. Я сделаю так, как ты велишь, – еле сдерживая слёзы, проговорила она и бросилась прочь.

Лорок уронил руки на стол. Он злился не на неё, коей желал, лишь счастья. Он злился на себя, что вновь оказался слабым, хотя и не был виноват. Верховный ант Главур, как кукольник, дёргал за ниточки, испытывая наслаждение. Долгие луны верб Лорок не мешал его господству, но всё изменилось и новое Время требовало перемен. Их приход, неминуемо, должен был ознаменоваться злодеянием и ант Главур не упустит момент, ведь его желания неоспоримы, ибо они – закон.

 Глава двадцать вторая.

Визор Плюм, обретший лишь горстку единомышленников, был раздосадован, понимая, что история со сменой главы Сиятельного двора может затянуться надолго, а ему хотелось стать вербом до рождения своего наследника и поэтому, он спешил в Горбатую долину с намерением дать долгожданный сигнал к бунту. Пока он, обернувшись пурпурным плащом, крался туда, ант Главур, сидя в своём любимом кресле, обдумывал план расправы, а главное, кого сделать душегубом, ибо марать свои царственные холёные руки, было делом недостойным повелителя Галактик. Перебрав всех кандидатов из ближнего окружения и, не найдя подходящего исполнителя, Главур вскочил с кресла, забегал по комнате, многократно проговаривая свою любимую фразу: Ни на кого нельзя положиться. Всё надо делать самому. Измучив, бессмысленными забегами, длинные худые ноги, Главур сел назад в кресло и процедил сквозь зубы: Убить, убить. Непременно, убить.

– Не выйдет, повелитель, – услышал он и медленно приподнял склонённую голову на голос.

Перед ним стоял Глум, неслышно вошедший в лабораторию. Он улыбался одними уголками губ, отчего губы вытянулись и стали совершенно прямыми, как две розоватые ниточки.

– Что? – переспросил Главур, не веря, не своим глазам, не своим ушам, хотя хорошо расслышал, брошенную с превосходством, фразу.

Ничего не говоря и, продолжая уродливо улыбаться, Глум медленно подошёл к Главуру и резким и сильным движением худой руки воткнул в его мраморную шею цилиндрик с иглой. Верховный ант дёрнулся, чувствуя, как густая бесцветная жидкость потекла в его вену. Глаза человека, воткнувшего иглу в шею учителя, смотрели равнодушно, и Главуру стало страшно, но не от его действия, а от его апатичного стеклянного взгляда голубых глаз. Не меняя холодного выражения глаз, Глум вынул иглу с пустой ампулой и швырнул на пол. Преодолевая слабость, ант Главур произнёс, выдавив улыбку:

– Полагаю, что это – не сок амброзии, продлевающий жизнь.

Пока Главур потирал место укола на шее, Глум соизволил ответить. Ухмыльнувшись, он произнёс:

– Твоя, правда, Верховный ант, не сок амброзии. Она не растёт в Аркадиме. Это, яд, убивающий, но не тело, а разум. Ты станешь беспомощным овощем, способным исполнять простые человеческие нужды: есть, пить, спать, а я стану за тебя думать – твой лучший ученик, новый Верховный ант башни Созерцания.

Главур рассмеялся: громко и раскатисто и его смех тронул нервную систему Глума, а его слова, натянули её до предела, но он ждал и, шевеля мышцей лица, слушал.

– Абсурд и судьба. Ты владеешь новейшими технологиями, а травишь меня зельем из трав, как дряхлая знахарка. Какое убожество.

Глум, не выдержав нахлынувшего душевного напряжения, рассмеялся и Главур закрыл глаза. Пережив безумный смех Глума, ант открыл глаза и произнёс с неподдельной болью:

– Не думал, что воспитаю монстра. – Сказал и снова, но уже хрипло засмеялся. Оборвав противный смех, продолжил, сощурив ледяные глаза. – Кем ты себя возомнил, невежда? Преобразователем мира или его новым творцом?

– Я, как и ты, не верю в сакральный миф о сотворении жизни. Я доверяю плодовитой матери – Вселенной и буду снисходителен к тебе, объявив, что не претендую на роль творца нового мира и стану твоим продолжателем, приемником, как ты и хотел когда-то, учитель.

– Глупец, – тихо произнёс Главур. – Башня Созерцания и так твоя, ведь ты – мой сын. Стоило ли предавать отца?

В голубых глазах Глума мелькнуло удивление, смешанное с недоверием, но подозрение победило, погасив положительную вспышку, и он сказал, никак не называя Главура:

– К сожалению, ничего нельзя изменить. Я сделал это во имя добра и справедливости.

– Лжец. Мой сын лжец и монстр и вскормлен не волчицей, а грязной плебейкой, поэтому в его крови течёт предательство, – проговорил Главур, тяжело и прерывисто дыша. Затем, он замолк, его голова упала на грудь и он затих. Главур уже не слышал слов Глума, но тот всё же сказал:

– Пойду, попрошу, чтобы тебя перенесли в покои. Ты много трудился, пришла пора отдохнуть.

Ант Главур лежал, закрыв глаза, и ему казалось, что его сознание медленно уплывает в подушку, в знак бесконечности, ярко вышитый на её золотом атласе. Он пошевелил пальцами, они двигались, и он каменно улыбнулся, заводя руку за высокую спинку кровати. Гелеобразное голубое существо, похожее на гусеницу, но с тонкими ручками, длинным хоботком и выпуклыми, почти шарообразными глазами, проскакало по полу на хвосте, прыгнуло к нему на грудь и, вытянув длинный голубой язык, лизнуло его в лицо.

– Малышка Тили. Ты одна любишь меня,– простонал Главур и погладил глазастую мордашку маленького Кроблита. – Кто станет заботиться о тебе? Его глаза повлажнели.

Он не знал этой влаги и не помнил её с тех пор, как стоял перед умирающей женщиной, что родила ему детей-близнецов: Мальчика со слабым сердцем и прелестную девочку. Главуру нужен был сын, потомок, приемник его великого дела и он сделал выбор. Девочка, которую он мечтал назвать Тили, осталась лежать с матерью под белой простынёй, от которой несло холодом и почему-то жасмином. Мальчик, получивший сердце сестры, отправился в Ротонду Мастеров, и после, в башню Созерцания.

Зверёк смотрел на хозяина широко открытыми глазами и печально мурлыкал, словно понимал беспомощное его состояние. Рука Главура, снова потянувшаяся к нему, упала на грудь и Кроблит, вскинув тонкий хоботок, заканчивающийся костяной иглой, резко вонзил его в шейную вену хозяина. Главур вскрикнул и, теряя последние силы, тихо выдавил:

– Клотильда и ты предала меня. Ни на кого нельзя положиться. – Последнее слово вытекло с губ тяжёлым выдохом, и Главур закрыл глаза, выронившие две хрустальные слезинки.

Маленький Кроблит спрыгнул с груди заботливого хозяина и смешно пополз по полу, потряхивая своим слизистым телом, принявшим цвет чёрно-бардовой крови.

Сигнал к вторжению вспыхнул в небе и Азик прокричал:

– Чего мы хотим?

– Пищи! Суши! Чистого воздуха! Армии! – прокричали повстанцы и подняли невообразимый шум, но лишь рука Азика взметнулась вверх, всё смолкло.

– А что для этого нужно?

– Золото! Золото! Золото!

– Всадники, седлайте корабли. Мы отправляемся к Обручу. Во имя добра и справедливости!

– Во имя добра и справедливости! – Откликнулась армия, окрылённая предчувствием скорой добычи, а ант Глум, увидевший вспышку, улыбнулся и поцеловал свой большой палец, которому, отныне, суждено было стать повелительным пальцем владыки башни Созерцания, хотя пока, об этом знал лишь он и представлял, как это произойдёт: Через две луны, он разомкнёт Обруч и над беспомощным телом анта Главура объявит себя Верховным правителем башни Созерцания и всего Аркадима, посадив на трон куклу, мечтающую стать главой Двора. Объявит, если ничто не помешает этому, ибо жизнь, текущая Временем, делает такие повороты, что трудно удержаться от падения на её крутых виражах.

Корабли под командованием Азика зависли перед Обручем, ожидая момента триумфального входа в рай: цветущий и богатый Аркадим. Не все повстанцы были согласны с решением Азика, взять лишь то, что позволит возродить свои родные земли, но все шли за ним, под чёрными знамёнами Всадников, надеясь получить гораздо больше. Обруч открылся под ликующие вопли наспех собранной армии, и они двинулись вперёд, неся впереди себя воинственный клич: Во имя добра и справедливости. Повстанцы высаживались с кораблей на крыши, во дворы, на улицы, врывались в дома и безудержно грабили и убивали тех, кто оказывал сопротивление. Но, были и другие, кто, боясь сопротивляться, жались к стенам и позволяли завоевателям творить беззаконие, на глазах жён, стариков и детей. Жители, застигнутые врасплох, не понимая, что происходит, прятались в домах или спасались бегством, проклиная башню Созерцания и Собрание, что отдали их на растерзание варварам. Пирамиды, кружащие в воспалённом воздухе, оповещали о вторжении за Обруч и их рушили повстанцы, сея хаос и панику. Вера во всемогущество Верховного анта пошатнулась, разрушилась, в том числе и выстрелом с корабля Всадников в Багровый Кристалл. Алые Туманы, долгое время пленённые Кристаллом, вырвались наружу, осыпая кровавыми лепестками благодатные земли Мерцающей планеты. Происходило то, чего так боялся ант Главур и чего не понимал ант Глум.

Ант Главур открыл глаза, и ему показалось, что башня странно вибрирует. Две луны назад, когда его совершенно обессиленного принесли в комнату и уложили в кровать, он был уверен, что уже никогда не поднимется с неё, но ясно увидев потолок Янтарной комнаты, сообразил, что его сознание не изменилось. Клотильда сидела на его груди, но была не голубой, а ядовито-зелёной.

– Ты не убила меня? Что же ты съела или выпила, став такой зелёной? – спросил он и Тили, лизнув его в лицо, срыгнула на холодный мрамор.

– Зовёшь меня играть, – проговорил он, чувствуя, что что-то изменилось в его теле, но противясь этому, сказал. – Боюсь, что это, невозможно.

Кроблит настойчиво прыгал с пола на него, словно хотел заставить встать и Главур решился. Он очень удивился, когда легко приподнял голову с подушек и сел на кровати. Тили, выражая восторг, свернулась в шар и запрыгала возле него. Главур, чувствуя, что слабость почти ушла, спустил ноги на пол и встал. Голова чуть кружилась, но ноги держали уверенно, и он улыбнулся, обращаясь к зелёному зверьку:

– Клотильда, ты вернула меня к жизни. Не знал, что яд для тебя – лакомство.

Слыша, что обращаются к ней, она повернула свою мордашку, которая молниеносно стала жёлтой.

– Нет, Тили. Не ешь свечи. Они с благовониями, – крикнул Главур.

Кроблит, испугавшись громкого голоса, рванулся вперёд, и ряд красивых тяжёлых подсвечников рухнул, оглашая комнату грохотом. Почуяв опасность, Тили зависла в воздухе, покрывшись костяными иглами, моментально вылезшими из её трясущегося тельца, которое приняло чёрную окраску.

– Всё хорошо, Тили, – успокаивал Главур зверушку, на всякий случай, выставив руки вперёд. – Всё хорошо. Просто, сильный шум. Тебе никто не угрожает.

Покрутив головой, она успокоилась и, опустившись на пол, догрызла остатки свечи, став полностью жёлтой и приятно пахнущей. Наевшись, она прилипла к хозяину.

– Хочешь поиграть? – ласково спросил Главур. Зверёк вилял хоботком и лучил глазами. – Не самое подходящее время, но давай, поиграем. Но, не долго, – прикрикнул он.

Моментально став прозрачной, зверушка закипела изнутри и начала испаряться, пока не стала белёсым облачком, дымкой. Облачко дрогнуло и поплыло к лицу хозяина.

– Нет, Тили. Нет. Только, не в рот. Ты щекочешь горло. Извини, но при этом щекотании, у меня начинается позыв к рвоте. Лучше в ухо. – Дымка скользнула в ухо и Главур пробурчал. – Что творит мать Вселенная, создавая таких диковинных существ, и как она их терпит. Подержав существо в ухе несколько штрихов, Главур вырвал его и подбросил в воздух.

– Веди себя хорошо, – сказал он, мысленно активируя трёх лурдов, мирно стоящих в углу. Когда три треугольных мусоросборника выкатились к центру комнаты, он сказал. – Приберите здесь, – и, опираясь на ещё не совсем окрепшие ноги, которые медленно, но повели его по коридорам, лестнице, зашагал в Круглый зал с Квантовой Пушкой и другими его изобретениями.

Ант Глум стоял возле высокого окна, наблюдая сквозь многофункциональные управляемые очки за событиями, развернувшимися на улицах Аркадима. Он не только видел и слышал, что происходит в любом уголке дрома, но и мог вмешиваться в ход событий, ослепляя их участников ярким лучом, посланным мысленно.

Сейчас, он наблюдал за сражением, развернувшимся в доме верба Лорока, и не послал мысленный приказ, позволив крупному иззару выстрелить, глубоко ранив хозяина дома в плечо.

Равивэл, прикрывая Вивьеру, отстреливался и когда она вскрикнула, увидел, как упал на мраморные плиты, верб Лорок. Незамедлительно он бросился ему на помощь. В просторных залах дома шла потасовка: лурды защищали своих хозяев, а самые верные из них, были рядом, помогая Равивэлу уводить раненого Лорока из дома. Следуя полутёмными коридорами, Равивэл пытался попасть на крышу, а с неё, на парковочную платформу, где их ожидал атмомобиль, который быстро доставит раненого к доктору Вайлу, но повстанцы были везде и Равивэл, изменив курс, вёл лурдов, несущих Лорока, к запасному тайному выходу. Вивьера спешила рядом, боясь отстать, и всё время оглядывалась назад, проверяя, нет ли погони.

Ант Глум давно услышал приближающиеся шаги: Его « гизг» был при нём, и поэтому, не поворачивая головы в сторону вошедшего Главура, сказал:

– Кажется, я ошибся: Амброзия, уже растёт в Аркадиме.

Главур подошёл к нему и, смотря в высокое овальное окно, произнёс:

– Война миров? Безголовые против нечистокровных.

– Забавно, да? – бросил Глум, и широко, по-детски, улыбнулся. Немного выждав, он добавил, с неподдельным любопытством. – Интересно, сколько это продлится? Долго ли, продержатся герты, лурды?

– Пока не разнесут нашу башню, – ответил Главур.

– Не разнесут. Я защитил башни Созерцания и Эфира, а остальное, не так важно – равнодушно отметил Глум, не поворачивая головы к Главуру.

– Ты отдал мой мир на разграбление. Я ждал удара со стороны, а получил его в спину. Они – твои подданные, неужели новый Верховный ант так расточителен?

– Завоеватели разбегутся, как только я выпущу свою армию. Лучше, посмотри, что происходит в доме Плюма, – спокойно сказал Глум и от его очков, к глазам Главура, поплыла синеватая пелена, позволив ему наблюдать всё вблизи и всё слышать.

Визор Плюм, не находящий себе места до вторжения, сейчас, когда в его дом ворвались бунтовщики, был ещё более встревожен и даже зол. Смотря, как они хозяйничают в его доме, он бегал возле них и визгливо кричал:

– Вы не смеете врываться в мой дом и грабить. У меня договорённость с Азиком. У меня беременная жена. Я помог вам прорваться сквозь Обруч. Вы не можете поступать со мной так. Вы ответите перед Азиком.

Один из орудующих в доме, повернул к Плюму широкое скуластое лицо и сказал:

– Беги, пока мы добрые и не забудь прихватить жену, а Азику пожалуешься потом, если уцелеешь. – Договорив, он громко рассмеялся, а Плюм, закрывающий Цию собой, мертвенно побледнел. Растерянная и испуганная жена, сдавила руку мужу и он, словно очнувшись, быстро повёл её к лифту.

– Антур, где Антур? – спрашивала она, не видя рядом сына.

– Я уже отправил его в атмомобиль. Он ждёт в ангаре, – ответил Плюм, пытаясь успокоить жену.

Антура не было ни в ангаре, ни около него и Ция разволновалась ещё больше, требуя, чтобы отец нашёл сына. Поиски привели к тому, что Плюм еле выбрался из-под каменных обломков. Луч, упавший недалеко, развалил полдома, и Ция, стоя на самом краю здания и тщетно выкрикивая имя сына, чудом осталась живой. Заботливый муж подхватил её и понёс к атмомобилю.

– Куда, куда мы летим, – испуганно говорила Ция, обхватив огромный живот обеими руками.

– Не волнуйся, жена моя. Всё будет хорошо. Я отвезу тебя в безопасное место и вернусь за Антуром. Я найду его, обещаю, любимая, – успокаивал её Плюм, помогая удобно сесть на заднее сиденье. Накрывая её тёплым пледом, он добавил ласково. – Скоро всё закончится, потерпи немного, драгоценная жена моя.

– Как он мог сбежать в такой час. О чём он думает, скажи Плюм, ты его отец, – сердилась Ция.

– Я найду его, обязательно найду, и Антур ответит за свой эгоистичный и безрассудный поступок. Недолго осталось, потерпи, дорогая.

Но, всё только началось. Аркадимьянцы, привыкшие к спокойной роскошной и сытой жизни, бросали свои дома и спасались бегством. Кто не оказывал сопротивления, оставались в живых, но повезло не всем, ибо в Аркадиме появилась другая сила: скрытая и более опасная, чем дикая орда повстанцев. Огненные лепестки, рассеянные по улицам дрома, превращались в жгучие сгустки, которые трансформировались в прекрасных дев с длинными чёрными волосами и зелёными глазами, и эта галактическая красота сжигала всё, до чего дотрагивалась. Люди горели, как факелы, лишь нежная рука прекрасной девы касалась их, а лурды, раскалённые нежным касанием, плавились и рассыпались на запчасти, дымящиеся ещё долгое время. Равивэл вывел своих спутников из дома и застыл, увидев перед собой красивую незнакомую женщину. В алом одеянии, она парила перед ним, то расплываясь в облако, то собираясь в человеческую фигуру, то становясь полупрозрачной, словно призрачной, субстанцией.

– Это – общее помешательство или я один схожу с ума, – тихо выговорил он, не двигаясь с места. Дева улыбнулась и протянула к нему руки. Он не двигался, не сводя глаз с роковой красавицы.

– Это – не миф, они существуют, алые призраки, – тихо проговорила Вивьера, но на всякий случай встала позади Равивэла.

– Никто не сходит с ума. Кажется, Багровый Кристалл повреждён и Туманы вырвались вместе с формой своей жизни. Это – Нумера и она опасна, – изложил Лорок, морщась от боли и держась за окровавленное плечо, наскоро перебинтованное куском платья сестры.

Обнажённая женщина, наряда уже не было, двинулась к Равивэлу и Вивьера вышла вперёд, закрывая его собой. Глядя прямо в её зелёные ласковые глаза, она сказала твёрдо и сурово:

– Ты не вселишься в него, я не позволю морочить ему голову.

Очнувшись, Равивэл взял, воинственно настроенную Вивьеру, за руку и вернул её за свою спину. Призрак отвлёкся на мгновение и преданный лурд успел встать перед хозяином. Алая рука призрака коснулась лурда, он раскалился и начал плавиться, превращаясь в груду ненужного железа.

– Ты охранял Равивэла, Глум. Что же сейчас? Передумал? – высказался Главур, наблюдая картинку, возле дома верба Лорока.

– Не передумал, но маленькие трагедии маленьких людей способствуют выбросу адреналина, – отозвался Глум и тихонько засмеялся.

– Я искал душегуба и тщетно, а он – свой, доморощенный. Главур глубоко вздохнул и отошёл от окна. Теперь, он стоял у Пушки, глядя на экран, излучающий картинку вулкана Кракатау на Малайском архипелаге, между островами Ява и Суматра.

– Что пальцы горят? – поинтересовался Глум. – Не терпится запустить цепную реакцию?

– О, – простонал Главур. – Как бы, я хотел сделать это, сейчас.

– Почему, ты так ненавидишь землян? Твои корни лежат в их землях. Неужели, нет места состраданию?

– К тем, кто уничтожил нашу цивилизацию? Я ищу его, но не нахожу.

– Империя антов прогнила изнутри. Люди, лишь завершили падение и тебя, там не было.

– Я есть здесь, и могу сделать так, чтобы корни дали всходы.

– Твои всходы умирают в пробирках, а ты продолжаешь называть их Сосудами Жизни. Твоё время – не резиновое.

– Наш род выжил благодаря моему учителю и мне, пока другие великие роды канули в неизвестность. Я могу продлить существование антов и даже, сделать их бессмертными.

– Да, если ты встанешь у руля, – усмехнулся Глум. – И тогда, империя антов начнёт гнить с головы. Я, уже, чувствую запах гнили.

– Ждёшь – не дождёшься капитанского мостика? – с досадой, проговорил Главур. Отошёл от Пушки и встал у окна. Он не видел, что творилось у подножия башни, он видел дром вдали и его старческое сердце ныло. – Мальчик мой, – выдохнул он, снимая выдохом тяжесть с сердца. – Я долго стоял у Колеса Власти и держал равновесие. Ты крутанул один раз и – крамола. Что же, дальше?

– Дальше, я прекращу это, – отозвался Глум, подходя к Пушке и ставя щадящий режим стрельбы на близкие расстояния.

Лучи ударили по Нумере, медленно и изящно идущей к Равивэлу, и она вспыхнула, уменьшилась и осыпалась на землю чёрными лепестками. Они раскрошились, образовав крошечную кучку пепла.

– Что происходит? – спросила Вивьера, оглядываясь по сторонам.

– Что бы, не происходило, нам надо убираться отсюда и поскорей, – сказал Равивэл, подхватывая верба Лорока. Его рана кровоточила, и надо было спешить оказать ему помощь.

– Как ты думаешь, повелитель, пора активировать армию? – спросил совета Глум, глядя вслед уходящему анту Главуру, но тот не хотел слышать его. Он шёл в свою секретную комнату.

– Куда ты, великий ант Главур? – крикнул вдогонку Глум.

– Вскрывать тайник,– спокойно ответил тот, даже не оглянувшись.

– Позволь мне последовать за тобой?

– Следуй, но не до конца. Я обманулся в тебе, – тихо сказал Главур, не прерывая движения.

Глум застал его, стоящего у мраморного возвышения с высокой и единственной спинкой в виде головы кобры с распахнутым золотым капюшоном. Жёлтый топаз, влитый в продолговатый глаз змеи, засветился, как только он приблизил свои глаза, и мраморное ложе разъехалось, делясь на две точно одинаковые половины и обнажая лестницу, ведущую в лифт.

Лифт, преодолев некоторое расстояние, открылся и двое пассажиров вышли в огромный зал, который ожил, как только они переступили одинокий луч, брошенный у его начала. Сотни экранов, сигнальных лампочек, информационных щитов, зажглись, разбавляя темноту герметичной комнаты и, нарушая её долгую тишину треском, щёлканьем и протяжным шорохом. Она, словно возвращаясь к жизни, подгоняла свои « винтики и гаечки», становясь единым, идеально-пригнанным, механизмом.

– Что это? – спросил Глум, оглядываясь вокруг.

– Главная кабина управления полётом, – отозвался ант Главур, стоящий у консоли.

– Если, я правильно понял, – начал Глум, но Главур прервал его и ответил:

– Ты правильно понял. Это – космический корабль. Вся башня – единый космический корабль и сейчас, он отправится в полёт, на ходу трансформируя потолок, пол и стены, – сообщил ант Главур, выражая голосом, не то сожаление, не то восхищение.

– Ты шутишь, а как же Аркадим, люди? – Воскликнул Глум, не веря словам Верховного анта.

– Они остаются с тобой, с новым Верховным антом. Властвуй, сын. Ты же этого хотел? Однажды, Вселенная приняла меня. Примет и теперь.

– Ты не сделаешь этого, – возмущённо проговорил Глум и замолчал, ожидая ответа. Он был важен для него, но ответа не последовало и тогда, он добавил, тихо. – Это, невозможно, отец.

Главур расхохотался и, еле сдерживая смех, сказал:

– Ты признаёшь наше родство? Не потому ли, что боишься за свою шкуру?

– Моя шкура никогда не была в цене, как и мой ум. У меня не было ни отца, ни семьи. Твоей женой стала Власть, а детьми, выращенные тобой, человеческие копии. Мне не было места в твоей жизни, – взволнованно сказал Глум и замолчал, перебарывая прибывающее волнение, но оно нарастало и победило, отчего его голос потерял силу и он выкрикнул, чуть не плача. – Лети, владыка. Да прибудет тебе удача.

– Куда ты? – крикнул Главур, видя, как Глум вбежал в лифт.

– Я разделю судьбу с теми, кого ты так ненавидишь. Я – не идеален и моё место среди них, – выкрикнул Глум и, сорвав с шеи эмблему, бросил её к ногам Главура.

– Стой, Глум. Погоди. Возьми защитный талисман. Там же силовое поле. Стой сын, – кричал вдогонку Главур, но лифт быстро нёс Глума наверх. Он, уже не слышал своего наставника и отца. Глум бежал длинными коридорами, огибающими башню, и слёзы струились из его голубых глаз. Он не помнил, когда плакал последний раз и, давно забытое чувство жалости, приятно омывало его загрубевшее сердце, рождая в нём протест. Оказавшись у выхода, он распахнул идеально круглую дверь, которая разъехалась на два идеальных полукруга. Зеленоватое сияние окутывало дверной проём, но сквозь густое свечение, он ощутил порыв свежего воздуха, просочившегося с улицы. Глубоко вдохнув вечернюю прохладу, он шагнул вперёд.

Главур нашёл его лежащим на ступенях, с мертвенно бледным лицом и широко распахнутыми глазами. Стеклянной голубизной они смотрели на мир, созданный его отцом и удивление, никогда раньше не появляющееся в его глазах, застыло в его зрачках, сине-серыми росинками.

– Глум, сын мой. Что же ты сделал? Зачем? Я был плохим отцом, но любил тебя. Моя требовательность исходила из любви к тебе, – шептал Главур, склонившись над телом Глума. Неожиданно, Главур резко встал, выпрямился и, воздев руки к небу, прокричал голосом, полным отчаяния:

– Будь ты проклят, творец Вселенной! Будь ты проклят! Алый лепесток упал к ногам сына и Главур бросился к нему. – Не смей, не тронь моего сына, бессмертная тварь, – вскричал он, отталкивая красно-дымную красивую девушку. Пламя, сорвавшееся с кончиков её изящных пальцев, опалило лицо. Главур пошатнулся и упал, ударившись головой о мраморные плиты. Его глаза, выплеснув боль, медленно закрылись и он затих. Пока он лежал без сознания, черноволосая дева рассматривала Глума и, оставшись довольной, о чём говорила её обворожительная улыбка, медленно отвела в сторону руку с алым острым ногтем. Размахнувшись, она всадила его остриё в грудь Глума, в то место, где угасала его жизнь. Алые нити, медленно струясь внутри его тела, обрисовали контур сердца, и оно вздрогнуло: раз, ещё раз и забилось, выравнивая ритм. Из башни выбегали анты и несколько стражников, получив команду, охранять их. Девушка, увидев их, мило улыбнулась и, потеряв очертания человека, взвилась вверх алой лентой тумана.

К башне бежал народ, а из её открывшихся многочисленных шлюзов, выпрыгивали вооружённые воины, получившее задание атаковать повстанцев. Ант Гиаторий, не дождавшись приказа Верховного анта, активировал защитников башни. Развязка близилась…

Подхватив обоих: Главура и Глума, анты унесли их в башню. Несколько антов остались внизу, дабы успокоить испуганных граждан, ищущих защиты.

Глум лежал в капсуле, а Главур, голова которого была упакована в шлем, с множеством проводов и мигающих диодов, сидел рядом. Микро сенсоры, установившие степень поражения, передали эстафету биоволокну, которое теперь, заращивало рану. Главур пристально смотрел в лицо сына и непонятное новое или старое забытое, чувство, прожигающее грудь, возвращало его в давние времена, которые он старался забыть, но не мог. Огонь, возникший в груди, казалось, расплавил его сердце и он – ледяной человек, осознал, что это – боль, впервые вернувшаяся к нему после долгих бесчувственных лун и циклов. Реанимационная камера, диагностируя жизненные функции организма, пришла в замешательство, и система её внутреннего оповещения твердила: процесс перехода от жизни к смерти, процесс перехода от смерти к жизни, от жизни к смерти, от смерти к жизни…завершён. Главур, отбросив шлем, кинулся к капсуле, и она распахнула крышку. Глум открыл глаза и тихо спросил, глядя ему в лицо:

– Для чего я выжил?

– Уж, точно не для того, чтобы убирать коридоры, – сказал Главур и просиял.

– Ответ обнадёживает. Надеюсь, ты дашь мне поиграть в войну, повелитель, – снова спросил Глум и выдавил улыбку.

– Разве, что на чужой территории, сын, – ответил тот, протягивая сыну руку, но тот встал сам.

Через некоторое время, они стояли у овального окна и смотрели вниз, на улицы пылающего дрома.

– Хаос, – тихо протянул Глум, скрывая в голосе сожаление, но Главур уловил его и, приняв, как извинения сына, сказал:

– В беспорядке, царящем в мире, что-то есть.

– И что же это?

– Возможность, изменить жизнь.

– Я буду с тобой, Верховный ант, – тихо проговорил Глум и впервые в своей жизни тронул его плечо. – Что же, будет завтра, повелитель? – опять спросил Глум, не убирая руки.

– Завтра, будет то, чего не было сегодня, сын. А с сегодняшней смутой пора заканчивать. Замкнуть Обруч должен тот, кто разомкнул его.

– Ты знал и не остановил меня?

– Я хотел посмотреть, на что способен мой сын. Я думал, ты мечтал заточить меня в Монолит, но ты дошёл до убийства. Ты хотел посадить на трон Аркадима марионетку и стать главой башни Созерцания, но решил погибнуть, едва обида коснулась твоего сердца. Ты решил даровать поддержку Стонущим болотам и возродить их земли, но не учёл, что варвары способны, лишь грабить и убивать. Ты не готов стать Верховным антом.

– Тогда, я продолжу учиться, наставник.

– Будь старательным и терпеливым и я не пожалею, что простил тебя.

Плюм посадил атмомобиль прямо на землю, среди развалин и бросился вытаскивать жену, которая громко кричала, ибо ребёнок решил появиться на свет. Их подстрелили ещё в воздухе, но только теперь, когда он подхватил жену под руки, Плюм обнаружил, что она ранена: его руки были в крови. Бережно уложив её на свой плащ, он говорил с ней, не отпуская её сознания:

– Потерпи, Ция. Наш сын родится и всё будет хорошо, постарайся, любимая моя жена.

– Зачем ты с ними, зачем? Нам было так хорошо, а теперь наш сын умрёт, и я умру, – говорила она, между стонами и криками, которые становились всё тише и глуше.

– Я не дам умереть вам. Вы – самое дорогое, что есть у меня, – успокаивал он жену, склонившись над ней.

Услышав шум, похожий на лязг, смешанный со свистом, он встал и повернулся, но тут же упал с резаной раной в груди. Перед ним стоял повстанец, и улыбка играла на его хищных губах. Гулкий свист меча, прорезавший воздух, смешался с громким криком Ции. Взяв всё драгоценное, что было на супругах, разбойник исчез в развалинах. Упав на бок, Плюм улыбнулся, увидев маленький окровавленный, но живой, комочек, бьющийся у ног жены.

– Мой сын, мой сын, – прошептал он, не сводя с ребёнка глаз, и добавил, теряя последние жизненные силы. – Будь проклят ант Главур.

Его жёлто-коричневые глаза так и смотрели на только что родившегося сына, но стали застывшими, не живыми, как две драгоценные пуговицы на мундире верба, о котором он мечтал.

– Ребёнок плачет, слышите, – проговорила Вивьера, вслушиваясь в общий боевой гул дрома.

Компания во главе с Равивэлом, остановилась, и его слух выхватил детский плач, доносящийся из близлежащих развалин.

– Туда, – коротко бросил Равивэл, и все зашагали за ним, кроме Лорока, которого под руки вели два лурда.

Рослый широкоплечий полуголый мужчина стоял к ним спиной, в окружении своих подданных и ими были повстанцы, поэтому Равивэл выхватил оружие, но опустил его, как только мужчина повернулся лицом. Азик держал на руках ребёнка, завернутого в его одежду, и улыбнулся, увидев Равивэла.

– В роскошных дворцах стало жарко, и пятки горят, – не убирая улыбки и покачивая ребёнка, сказал Азик.

– А ты хочешь остудить их, завоеватель Аркадима, – ответил Равивэл, держа оружие опущенным, но наготове, поскольку люди Азика, окружили его и взвели курки.

– Опустите оружие, – грозно прикрикнул он на своих людей и, сделав голос более мягким, ответил Равивэлу. – Нет, я хочу предложить тебе свой корабль…дальнего следования. Примешь подарок от дикого варвара?

– И куда он полетит?

– На мою планету или на ту, где ты найдёшь Альхору. Выбирай, герт Равивэл.

– Ассия была так откровенна с тобой?

– Только однажды, когда просила помочь тебе, если что, и я обещал. Она понимала, что я не просто так появился по эту сторону Обруча.

– Почему ты помогаешь мне? Азик посуровел, читая в глазах герта недоверие.

– Я выполняю обещание, данное Ассии. Она любила тебя, а с меня взяла обещание и ради неё я исполню его.

– Мужчина обязан держать обещание, поэтому я приму твой подарок. Мне стали не рады в Аркадиме. Веди, – поторопил он, бросив взгляд на раненого наставника. Взгляд выхватил и два тела, лежащих неподалёку. Они показались ему знакомыми. – Хотя, погоди немного.

Азик, шагнув вперёд, остановился и наблюдал, как Равивэл подошёл к двум телам и склонился над ними. Стеклянные глаза, некогда дорогого друга, смотрели в пустоту. Закрыв глаза Плюму и дотронувшись до его плеча, Равивэл тихо проговорил: « Спи друг, с миром. Да не остановится твоё время в другом измерении».

Затем, он подошёл к Ции и, сказав ей: « Будь рядом с мужем, прелестная любящая жена и не беспокойся о сыновьях. Я позабочусь о них. Да будут голубыми твои небеса», вернулся к остальным, чтобы продолжить путь, начатый с утра в Чаше, куда так и не явилась Альхора, но приплыли Парные Туманы, принесшие белых птиц, умеющих целоваться, и он назвал их голубями, удивившись, откуда пришло такое название.

 Глава двадцать третья.

День доживал свои последние штрихи, и душный вечер торопился влиться на улицы, заваленные каменными обломками зданий, искорёженным металлом и трупами бесполезной и алчной войны, последствия которой оценят потом, и ужаснутся, но будет поздно, ибо время, данное на глубокие размышления, потеряно зря, и повернуть его вспять невозможно. Уже начинало смеркаться, когда Азик добрался до припрятанного корабля и привёл всю команду. Пространство вокруг него было усеяно трупами стражей, но корабль, внешне, был цел.

– Малик, Гаруз, осмотрите корабль изнутри, – приказал Азик, не зная, что делать с внезапно заплакавшим ребёнком.

– Дай мне, его – попросила Вивьера, протягивая руки к маленькому живому свёрточку. Немного подумав, Азик протянул ей ребёнка, но предупредил:

– На время. Он – мой. Я не сдержал обещание, данное Плюму, поэтому воспитаю его ребёнка, как своего сына, в уплату долга перед ним.

– Хорошо, – успокоила Вивьера, с радостью принимая плачущего младенца. Вскоре он успокоился, но ненадолго: все понимали, что он был голоден.

– Я уже послал за кормилицей, – сказал Азик, ревностно следя за Вивьерой, качающей мальчика.

Равивэл подошёл к ней и заглянул мальчику в лицо. Рыжеватые волосы, прилипшие к его маленькому сморщенному лобику, напоминали ему Плюма, и он сказал, обращаясь к малышу:

– Расти большим, здоровым и благородным, как твой отец. Да отважится душа твоя.

– Да отважится, – приняла Вивьера и улыбнулась.

Всадники вернулись быстро и доложили Азику о состоянии корабля и новости были не совсем приятные:

– Система переработки воздуха пробита и выведена из строя, остался лишь один запасной резервуар кислорода, а в целом, корабль цел и готов к отплытию, – доложил один из них.

–-Значит, полёт будет не сверхдальним. Решайте сами, – изложил Азик, обращаясь к Равивэлу. – Но, подтолкну вас к правильному решению. Мощь башни непоколебима. Мы вынуждены отступить, нам не выстоять перед машинами-убийцами. Они начали охоту, вас ищут по приказу Главура, и думаю, уже освободили гроты в выработанном астероиде или послали за Чёрным палачом. Что за угрозу увидел в вас Главур? Вы, даже не воины.

– Мы – препятствие на пути его дальновидных планов, заноза в его повелительном пальце и она жжёт и беспокоит его, – ответил Равивэл, прислушиваясь к шуму боя.

– И он её вырвет, не дожидаясь нарыва, – закончил мысль Равивэла Азик и дал надежду. – Если, вы не уберётесь прямо сейчас, пока Обруч разорван.

– Оставаться нам нельзя. Выбора нет, если нет другого корабля. Азик пожал плечами и проговорил:

– Мне жаль, но это, был лучший корабль. Но, не отчаивайтесь. Он дотянет до Разветвления, а оттуда, хоть во все стороны Света.

– Летим, – не раздумывая, сказал Равивэл, и всем стало ясно, это – приказ. – Проводите Лорока на корабль.

Азик, поддержав его решение, крикнул своим людям:

– Помогите с погрузкой.

Люди задвигались, зашевелились и вскоре, Лорок лежал в медицинской капсуле, но прежде, он отправил весть другу. Устроив Лорока, Равивэл вышел из корабля и уверенно направился к Азику.

– Голосовой код активации корабля « Авия» и такое же имя носит корабельный интеллект, – сказал Азик, когда Равивэл подошёл к нему.

– Спасибо, Азик, но есть ещё кое-что.

– Говори.

– Плюм был моим другом, пока наши пути не разошлись. Полагаю, что право позаботиться о его сыне принадлежит мне. Плюм сделал бы, то же самое, будь у меня сын. Я уверен. Да и мать ему, уже нашлась, посмотри. Равивэл кинул взгляд в сторону Вивьеры. Она, покачивая малыша, нежно улыбалась ему.

– Какое совпадение, – проговорил Азик. – Я украл республиканский корабль и в нём есть всё необходимое для комфортного плавания. Видно, это – судьба, Равивэл.

– Благодарю тебя, Азик. Если бы, нам не пришлось расстаться, я бы, стал тебе другом.

– Удачи, герт и не торопись прощаться навеки. Думаю, мы ещё увидимся. Космос безграничен, но и в нём сталкиваются корабли. Да, чуть не забыл. Достигните Разветвления, постарайтесь, как можно быстрее попасть за Железную стену. Разветвление – Вселенский базар, где не отменена работорговля. Ваши дорогие одежды привлекут внимание, смените их и найдите Крыс и они помогут вам.

– Крыс? –

Брови Равивэла сошлись на переносице, а лоб перерезала продольная морщина. Морщина гордеца.

– Так называют людей, знающих все потайные ходы за стену. Вот возьми. – Азик достал кошелёк с золотом и бросил его Равивэлу. – Думаю, ты не успел прихватить припрятанные запасы и теперь, они станут моими. Затем, он снял с пояса нож и протянул его. На всякий случай, возьми и его. И ещё, опасайтесь Черношляпников. Обходите их стороной. У них нет ни жалости, ни чести.

– Ты подозрительно щедр, лидер повстанцев.

– Ты назвал меня другом, а друзья помогают друг другу. Сегодня, я помог тебе. Завтра, ты поможешь мне. Судьба крутит нами, как пожелает.

– Спасибо, Азик и постарайся не очень сильно транжирить мои запасы, – пошутил Равивэл и протянул Азику руку.

Пожимая руку Равивэлу, Азик проговорил:

– Удачи. Береги себя и своих любимых. Равивэл кивнул и направился к Вивьере, на ходу заправляя нож за высокое голенище сапога. Она встретила его взглядом полным ожидания и тревоги.

– Идём, пора. – Вивьера не двигалась. Свист выстрелов и шум боя приближался.

– Скорей, – торопил Азик, расставляя своих людей по периметру корабля.

– Ты заморозишь нашего сына, безрассудная мать, – прошептал Равивэл и глаза Вивьеры наполнились радостью, словно в них зажглись огоньки. Благодарно посмотрев на любимого, она двинулась. Возле Азика остановилась и, встав на цыпочки, поцеловала его в щёку.

– Теперь, я разнесу все башни Аркадима, – рассмеялся он, выказывая ряд крепких белых зубов.

Вивьера, улыбнулась и прижалась к Равивэлу. Он двинул её к шлюзу, но она остановилась и сказала:

– Мы не можем лететь без Фёрста. В её глазах теплилась надежда. – Он – друг семьи. Мы не можем так поступить с ним. Почему, он молчит? Я отправила ему массу сообщений.

– Ещё немного упорства и не улетит никто, – крикнул Азик. Было видно, что он сильно нервничал и сердился. Грохот стрельбы приближался. – Скоро, защитники башни, будут здесь. Если собираетесь выжить, то отправляйтесь немедленно. Кинув страдальческий взгляд на Равивэла, Вивьера, бережно держа ребёнка, вошла внутрь корабля.

Равивэл не отвёл взгляда и он говорил: Прости, милая. Мне жаль, но мы больше не можем ждать. Равивэл прыгнул на откинутое полотно шлюза и услышал голос Азика:

– Герт, ты забыл кормилицу.

Равивэл оглянулся. Один из повстанцев подводил к нему животное с белой длинной шерстью и рогами. Оно упрямилось, издавая странные звуки. Повстанец сунул конец верёвки в руки Равивэлу и вернулся назад. Животное перестало кричать и уставилось на нового хозяина, а он непонимающе смотрел на него.

– Туманы Аркадима не приносят этих существ, но ты разберёшься, – засмеялся Азик. – Главное, не щади рук и ласкай грудь моей соотечественницы. – Толпа за спиной Азика громко гоготнула, а двое всадников закинули в корабль несколько тюков сухой травы.

– Я не подведу, Азик, – отшутился Равивэл, и громкий смех огласил воздух. С усилием таща упрямое животное, герт вошёл внутрь, и шлюз закрылся, скрыв от него благородного варвара и мерцающий воздух Аркадима, в который так и не приплыла Изумрудная Водоросль, живущая в диоксидных Туманах.

Животное закричало и наставило рога на Вивьеру. Она вскрикнула и прижалась к обшивке узкого коридора. Лурд перехватил верёвку, намотал на руку и животное присмирело.

– Лурд, что это за существо? – спросила Вивьера, с опаской глядя на невиданного зверя. В голове лурда зашелестело, словно там переворачивались металлические пластины и он выдал:

– В галактиках низкого уровня этому существу дано имя коза. Кочевники, животноводы, плебы используют её шерсть и молоко, что добывают ручным способом из придатка на её брюхе, именуемого выменем. Вы довольны ответом, госпожа?

– И кто же будет добывать молоко? – поинтересовалась Вивьера, бросив взгляд на Равивэла.

– Лурд отведи козу в пустой отсек, накорми, а там посмотрим.

– Как скажите, герт Равивэл.

Животное увели, и Равивэл направился в кабину управления. Вивьера последовала за ним. Заняв кресло у пульта, Равивэл положил правую ладонь в углубление на панели и устройство, считав опечатки, зажгло главную панель.

– Приветствую тебя, Авия. Я, командор корабля Равивэл. Салон ожил: засветился, замигал, включая все приборы, и приятный женский голос сообщил:

– Рада знакомству, командор. Я отвечу на все твои вопросы, задавай.

– Спасибо, Авия. Учитывая текущее положение корабля, скажи: Верно ли, избран маршрут?

– У тебя несколько вариантов Равивэл: Лететь к Разветвлению и оттуда продолжить путь по любому выбранному маршруту. Лететь к ближайшей планете Стонущих Болот или к планете Титария. Последний вариант: не лететь и остаться.

– Мы летим к Разветвлению, – отдал приказ командор, не сводя глаз с навигационной системы.

– Курс принят, командор. Беру управление на себя. Пристегните ремни безопасности. Отсчёт времени пошёл.

На панели замигали штрихи, отсчитывающие время до пуска. Равивэл усадил Вивьеру с ребёнком в кресло, и лучевой ремень охватил их обоих.

– Всё будет хорошо, доверься мне, – сказал он, целуя любимую женщину. Затем, сел сам и его глаза тронула смесь печали и тревоги.

Корабль трясло некоторое время. Потом, он поплыл плавно. Ремни растворились и Вивьера сказала:

– Надо навестить брата и уложить ребёнка в постель. Руки устали.

–Давай, я понесу его.

К счастью, ребёнок спал. Они оставили его под присмотр лурда и направились в медицинский отсек. Стоя у капсулы и, тая в глазах глубокую печаль, Вивьера сказала:

– Как сказать брату, что Фёрста нет с нами. Крышка камеры отъехала в сторону, и они услышали:

– Не волнуйтесь напрасно. Фёрст следует за нами. Разве, я мог оставить старинного друга на растерзание Главуру и варварам.

– Ты здоров? – просветлела Вивьера. – Фёрст летит следом?

– Всё хорошо, сестра моя. Не волнуйся. Главное, мы – вместе.

Корабль, несущий в себе четырёх человек и двух лурдов, уплывал в глубокий Космос и Равивэл, сидя у камеры жизнеобеспечения, в которой залечивал рану утренний верб Сиятельного двора и ночной космический путешественник, думал: Насколько правильным было принятое им решение, лететь к Вселенскому базару. Не окажется ли, что он подверг своих дорогих людей, ещё большей опасности, чем та, что грозила им в Аркадиме. Лорок лежал, закрыв глаза, но чувствовал присутствие Равивэла, и ему становилось спокойней и легче. Корабль сильно качнуло, и Равивэл встал, намереваясь пройти в кабину. Лорок открыл глаза и ими показал, что ему следует задержаться. Он остановился и услышал Лорока:

– Не волнуйся, Клемент справится. Он опытный пиккор.

– Ты дал лурду имя? – поинтересовался Равивэл, опять усаживаясь у капсулы.

– Да, так заведено, что друзья называют друг друга по имени, – невозмутимо сказал тот, выжимая улыбку. – Думаю, я в порядке и могу встать. Ребёнок плачет. Полагаю, он проголодался. Где рогатое животное?

– В хозяйственном отсеке. Равивэл виновато смотрел на Лорока.

– Хочешь что-то сказать?

– Да, но не знаю, как начать.

– Это, уже не важно. Ты, больше не герт Двора и свободный мужчина. Если, любишь мою сестру и возьмешь ответственность за её счастье и благополучие, то я не против. Я знаю, что вы встречаетесь.

– Наставник. Равивэл смутился. – Спасибо наставник. Я должен был официально попросить руки Вивьеры, но всё сложилось так.

– Полагаю, ты сдержишь обещание и сделаешь свою семью счастливой.

– Да, конечно. Я приложу все силы. Да продлится твоё время, наставник. Лорок улыбнулся и сказал:

– Позаботься о своих любимых, семьянин, а я добуду молока своему племяннику.

Космическая субмарина уплывала всё дальше и дальше. Вчерашний герт Сиятельного двора и сегодняшний командор, сидел в Главном кресле. Сейчас, от него и его говорливой собеседницы Авии, зависело многое. Ещё никогда такая весомая ответственность не тяготила его сильные плечи. Он не знал, что принесёт ему и его спутникам завтрашний день, но был уверен, что невидимый и самый опасный Туман Аркадима – власть трёх башен, уже не коснётся их.

Два лурда, купали ребёнка, ещё не получившего своего благородного имени. Он плакал, не понимая, чего хотят от него неизвестные существа и почему его мучает голод и оттого плакал ещё сильнее. Женщина, ещё вчера бывшая свободной и жившая жизнью стрекозы, сегодня пыталась чувствовать себя матерью и, покусывая прелестные губы, еле выносила плач чада, будучи готовой, расплакаться вместе с ним. Верб Сиятельного двора, довольно покряхтывая, усердно доил козу и, слушая жужжание молочных струй, улыбался светло и загадочно, как не делал этого много чужих бледных лун. Оставив позади роскошь и негу величественного Аркадима, они плыли в неизвестность, что простиралась за мутностью иллюминаторов, тёмной пульсирующей материей Космоса, хранящей в себе невидимую для многих миров, жизнь. Сколько их было в ледяной темноте, и сколько родится миров ещё, не могло увидеть и сосчитать, даже Око Доджа и один из них, уже протягивал тонкую нить. Но, окажется ли, она – спасительной нитью Ариадны?

Часть вторая. Сквозь миры.

Глава первая.

Парковочная станция Разветвления приняла звездолёт. Когда корабль выключил двигатели и начал снижаться, внизу, на парковочной полосе, засветилась огнями посадочная платформа. Из посадочного бокса, пройдя паровую и лучевую дезинфекцию, путники прошли в лифт, помчавший их на несколько уровней ниже парковки. Подержанный корабль, пробороздивший немалое расстояние, нуждался в ремонте, и оставаться на нём стало невозможно. Выход бывшей знати ознаменовался солнечным днём, голубовато-серым небом с жёлтыми разводами вдоль всего горизонта. Шлюз лифта медленно упал на металлическую подошву, и солнце ударило в лицо молодого герта, прижимающего ребёнка к белому кителю. Следом вышла молодая красивая женщина, и солнечные лучи расцветили её огненные волосы. Седой мужчина в широких одеждах спешил за ней, ведя на верёвке строптивое животное, что издавало противные прерывистые звуки. Завершили выход бывшей знати два лурда, несущие не богатый семейный скарб, уложенный в водонепроницаемые саквояжи.

То, что открылось их взору, никак не соответствовало тому, что они надеялись увидеть. Масса народа, совершающая, бесполезные перемещения, обжила песчаную равнину, сплошь утыканную палатками, навесами и немыслимыми шалашами. Вынужденные переселенцы приспосабливались, как могли, терпеливо ожидая своей очереди за стену и счастливого билета в лучшую жизнь.

Тут и там дымили костры, пахло едой и отхожими местами. Но, самый сильный запах, что перекрывал все, был запах безысходности и страха, исходящий от высокой неприступной Железной стены, уходящей сплошной лентой металла в обе стороны от мощных ворот. Команда остановилась, оглядывая лагерь беженцев. Вдали, почти у самого холма, тянулась вереница странных низких домиков, тесно стоящих друг к другу. Мимо прошёл худо одетый человек с измождённым лицом. Ведя за верёвку удивительное животное, именуемое ламой, он повторял давно заученные слова: « Купите ламу. Её молоко – целебный эликсир для ваших отпрысков. Купите ламу». Равивэл придержал его голосом:

–Позвольте, любезный гражданин, узнать. Старик остановился, повернул голову и ждал, ничего не говоря. Равивэл продолжил. – Не подскажите, где нам остановиться на некоторое время?

– Где стоите, там и останавливайтесь, – сухо усмехнулся старик и продолжил, с интересом разглядывая незнакомцев. – Земля Песочного солнца примет всех или обратитесь к господину Граберу. Он сдаёт в аренду те глиняные постройки. Старик указал худым длинным, с грязным ногтем, пальцем на ряд глиняных хибар, прилепленных друг к другу. – Судя по одежде, вы господа не простые и сможете оплатить ночлег.

– Спасибо, – поблагодарил Равивэл, испытывая к старику неподдельную жалость и лёгкую брезгливость одновременно. – Идёмте, и пусть нам повезёт, – сказал он и зашагал к глиняным постройкам, обходя разномастные самодельные палатки и снующих людей, в одеждах тех мест, откуда они прибыли. Вивьера ступала осторожно, сторонясь инопланетных жителей, пахнущих дымом, топлёным жиром и застоявшимся потом. У построек, источающих запах гнилого сена, сидела женщина глубоко осенних лет. На коленях, прикрытых подолом из грубой ткани, лежала выщербленная доска, усыпанная камнями разной величины. Пальцами, такими же грубыми, как ткань платья, она перебирала, гладкие от частых касаний, камешки и её лицо суровело. Услышав шаги, она спросила, не поднимая седеющей головы:

– Хочешь, погадаю, сударь? Рубины и агаты хранят тайны, а простые речные камни выбалтывают их, ибо вода, текущая по ним, способна смыть налёт обмана.

– Ты обратилась ко мне, как не к равному тебе, даже не взглянув на меня?

– Зачем смотреть, если я слышу шорох шёлка и звон монет под дорогими одеяниями. Хруст шёлка похож на осенний ветер, целующий умирающие листья, а лёгкий звон золота на солнечные блики на них. Она подняла голову, и Равивэл увидел безжизненные пустые глаза, смотрящие в одну точку. – Тебе не стоит доверять здешней публике, – продолжила она, перебирая камни. – Не бойся чёрного цвета, милорд. В его глубине – свет. Женщина опустила голову и умолкла.

– Ты ждёшь платы? Но, я не просил откровений камней.

– Все мы чего-то ждём, а получают немногие. Наши желания – слепы, зряче, лишь сердце. Она улыбнулась, собрав на лбу островок ряби.

– Вот, возьмите, – включилась в разговор Вивьера, снимая серьги и кладя их на доску. Женщина тронула их рукой и её пальцы дрогнули, словно она обожглась о рубиновые холодные камни.

– Переживи, идущую боль, дитя и не познай ещё худшей боли, – трескучим голосом сообщила гадалка. Сжав серьги в сухую ладонь, она протянула их назад, говоря при этом. – Возьми, дитя. Моему усыхающему телу не по силам носить богатства мерцающей обители. Вивьера медлила, даря Равивэлу изумлённый взгляд. – Бери, дитя, – настаивала старушка. – Огонь рубина повелевает пламенной стихией. Вивьера осторожно взяла драгоценность и услышала. – Храни их. Их время ещё не пришло, а хозяин глиняных анфилад там. Рука гадалки вытянулась в направлении начала построек.

Хозяин Доходного дома сидел под ветвистым деревом на куске корабельного паруса, приспособленного под гамак, и бросал небольшие куски сырого мяса двум детёнышам леопарда. Шелест шагов не оторвал его от любимого дела, и он продолжил кормить зверёнышей, не повернув головы и не двинувшись с места, только сказал: « Все – котята, пока не отрастят клыков». Видимо, это была его любимая фраза, и он вложил в неё всё восхищение и обожание, на какое была способна его натура. Но, тут же, пробурчал ленивым скучным голосом: « Опять какой-нибудь сброд прислала эта старая ведьма». Стряхнув с пальцев кровяные потёки, он повернул крупную лысеющую голову и улыбка растянула его пухловатые губы. Он резво вскочил, поклонился богато убранным гостям и его голос сменил окраску, сделавшись масляным:

– Добро пожаловать в обитель Грабера, господа. Изволите снять угол?

– Да и быстрей. Мы устали и ребёнку нужен покой. Шумно у вас, – строгим голосом оповестил Равивэл.

– Конечно, я не задержу вас. Один золотой и комната ваша, но если добавите пару серебряных монет, то получите тюфяки, чистые простыни и вязаные одеяла. Ночи бывают холодные. На мгновение, он замялся, оглядывая транзитных пассажиров и, вытирая руки о грубый фартук, сказал. – Если желаете, то я распоряжусь об обеде. Он говорил, а глаза резво оценивали достаток гостей, скользя по ожерелью Вивьеры и перстням на пальцах Лорока.

Равивэл достал кошель и, вынув оттуда три золотых монеты, протянул их любопытному рантье. Потом, держа строгость и превосходство голоса, произнёс:

– Остаток пойдёт в счёт обеда и требования не беспокоить нас по пустякам. Надеюсь, вы отнесётесь к моему желанию с должным пониманием. Солнце вспыхнуло на губах Грабера и слова отпали сами собой. Ему осталось лишь добавить:

– Никто не потревожит вас и вашу семью, господин. Я прослежу лично. Оставайтесь сколько потребуется. Приятного отдыха.

– Хорошо, – сказал Равивэл и поторопил. – Покажите комнату.

Комната оказалась небольшой и низкой, перегороженной на две неравные половины частым плетёным забором. В каждой части было по два деревянных настила и один дощатый стол стоял в большей половине, держа на себе почерневшую утварь и несколько оплывших свечей в простеньких жестянках. В углу чернели закопчённые камни, сложенные полукругом. Очаг был остывшим. Тюфяки принесли спустя короткое время и бросили на четыре лежанки. Разнос с едой поставили на стол. В своеобразный камин бросили несколько углей и охапку дров. Почерневшее серебро приняло пахучие лепёшки, сыр, вяленое мясо и большую иссиня-чёрную виноградную гроздь. В центре плоской посудины стоял кувшин с мутной жидкостью. Равивэл, держа ребёнка, ждал, когда Лорок постелет простыни и закинет их одеялами. Лорок сделал всё быстро, дав возможность Равивэлу положить ребёнка на постель. Лишившись тёплых рук и покачивания, ребёнок заплакал. Вивьера открыла саквояж и, достав чистую ткань, прихваченную с корабля, занялась ребёнком. Лорок пристроил козу в углу и принялся добывать молоко. Равивэл сел на настил, запрокинул голову к стене и закрыл глаза. Лурды сервировали стол, находясь в полной растерянности от убогой посуды и скромной пищи. Ели молча, не желая обговаривать ужасающее положение, в которое они попали, но Равивэл, чувствуя ответственность за близких людей, постарался приободрить их:

– Это, ненадолго. Потерпите. С восходом солнца, всё станет лучше.

– Надо дать имя мальчику, если ты решил стать его отцом, – высказался Лорок.

– Надо подумать, – совершенно серьёзно отозвался тот и скользнул взглядом по Вивьере. Она, отрывая крупные виноградины изящными пальчиками, сделала вид, что не заметила взгляда и сказала:

– Имя необходимо, но надо подумать и о кормилице. Мы не может водить за собой, это смешное и упрямое животное. От неё идёт неприятный запах и я боюсь её. И это, оскорбительно. Смех прыснул с её влажных губ. – Верб Сиятельного двора водит за собой козу. Равивэл и Лорок улыбнулись и брат сказал:

– Драгоценная сестра моя, неприятный запах, не самое худшее, что с нами случилось и что произойдёт ещё. Люди сидят у Железной стены не одну луну. Повезёт ли, нам? И я, уже не верб. Прошлое утеряно. Но, ты, всё та же моя обожаемая сестра. Главное, что мы – живы, а значит, будем надеяться. Кажется, я знаю, как назвать мальчика. Феликс, – радостно объявил он и объяснил свой выбор. – Ему выпало родиться раньше, чем умерла его мать, а она была смертельно ранена. Он стал сыном благородного герта. Везение не обошло его. Феликс! – торжественно закончил он.

– Я согласен, – сказал Равивэл.– Моего сына зовут Феликс. Судьба сохранила баланс жизни и смерти. Забрав Ассию, она подарила мне сына. Надо бы, отпраздновать событие. Он покосился на кувшин, к которому не притронулись, пока обедали.

– Думаю, надо дождаться лучших времён, – выразил сомнение Лорок и предложил. – Надо отдохнуть. Утро, всегда мудренее вечера. Лурды заняли позицию за дверьми. Лорок задвинул металлическую щеколду и дом погрузился в чары Морфея.

Шум разбудил Равивэла среди ночи. За дверьми что-то происходило. Он вскочил и быстро оделся. Лорок встал следом и зажёг свечи, подцепив щипцами из ещё неостывшего очага тлеющую головёшку Вивьера поднялась тоже и спешила с верхними юбками, застёжками и шерстяным плащом. Дрожащие от волнения руки не могли справиться с аграфом. Несколько человек, выбив дверь, ворвались внутрь. За их спинами медленно оседал на землю покалеченный лурд. Они были вооружены и воинственно настроены. Их головы покрывали чёрные шляпы. Равивэл и Лорок преградили им путь. Феликс заплакал и Вивьера прижала его к себе. Вперёд вышел неприятный человек в кожаном облачении. Оно было пропитано запахом увеселительных заведений, потом и собственной желчью, сочащейся сквозь коричневую кожу. Из-под шляпы торчали засаленные волосы, но и они не скрывали огромных оттопыренных ушей. В отблесках свечей, его лицо казалось ещё уродливей и хищнее. Рядом с ним, склонившись, стоял хозяин глиняных хибар.

– Скажи, Грабер, этот человек платил тебе золотыми монетами?

– Да, это он, – сказал Грабер, указывая на Равивэла.

– Что вам нужно? – спросил Равивэл и вызвал всплеск смеха. В углу заблеяла коза.

– Твоя женщина родила ребёнка, а кормит его молоком козы? Или это не ваш ребёнок? – поинтересовался Ушастый. – Хотя, какая разница, все вы – товар. Откуда прибыли?

– Со Стонущих болот. Сами знаете, сушь отступает, вот все и бегут, – ответил Равивэл.

– Я видел беглецов со Стонущих болот, – ухмыльнулся Ушастый. – Но вы меня не проведёте, хотя от вас и пахнет гнилью. У них руки, что кожа броненосцев, а ваши руки изнеженные, не знающие грубой работы, чуть истёрты, как у шлюх, которым попадаются импотенты. Он громко и отвратительно рассмеялся. Напарники поддержали его дружным непристойным смехом. – Берите их всех и в клетки. Барон будет доволен. Посмотрим, сколько стоят господа. Но, сначала, я хочу забрать свою долю. Он схватил Лорока за руки и хищно рассмеялся, видя блеск золота и камней. – Снимите украшение с его шлюхи, – распорядился он, приставляя нож к горлу Равивэла.

– Оставьте их, – спокойно сказал Лорок. – Вы получите все украшения и монеты, если никто не пострадает. Забирайте и уходите или будут неприятности.

– Ты угрожаешь, старый осёл? Здесь, ты – никто, раб. Мы в любом случае возьмём то, что приплыло к нам в руки и эту диву, тоже. Она украсит любой притон или станет ублажать барона. Заканчивайте с ними. Скоро рассветёт, – поставил точку Ушастый грабитель. Ухмыльнувшись в лицо Равивэлу, он ловко убрал лезвие от шеи и ударил его по голове, после в живот, рукоятью ножа. От сильной боли Равивэл согнулся. Другой разбойник ударил его ногой и отшвырнул к стене. Лорока свалили на пол трое и начали срывать с его пальцев персти. Лорок сопротивлялся, но силы были неравные.

– Дьявол! Золото вросло в его пальцы, – вскричал один налётчик, сидя на старике верхом.

– Помочись на его палец, Робин, пойдёт, как по маслу или отрежь его к чертям, – посоветовал другой громила.

Вивьера, бледнея, как мел, отступала в угол. Феликс заходился плачем. Ушастый разбойник двигался к ней, держа нож в руке. Равивэл поднялся. Кровь, текла на лицо, заливая глаза. Он рванулся к кителю, что лежал на лавке, вынул бластер и, наставив его на злодеев, крикнул:

– Оставьте их или я продырявлю ваши головы. Ушастый бросил в него нож. Равивэл увернулся и клинок вонзился в глиняную стену. Трое, что терзали Лорока, бросились с криком на Равивэла и нож, оставив твёрдость стены, вонзился в мякоть, только что кричащего горла. Выстрел продырявил другого смельчака и заодно стену мазанки, сделав в ней огромную дыру. Лорок, пересиливая боль, нажал клавишу своего пистолета и громила, что сидел на нём, опрокинулся на спину. В его голове зияла дыра. Хозяин Доходного дома упал на колени и заскулил. Ушастый наёмник, видя, что дела плохи, выругался, и юркнул в стенной проём, но прежде сорвал с шеи женщины ожерелье.

– Мы ещё увидимся, госпожа, – крикнул он и исчез в темноте. Свечи, поваленные на стол и постель, возгорались и пламя жадно охватило одну половину комнаты. Равивэл бросился к Вивьере, взял малыша и сказал:

– Надо идти. Лорок встал, дым застилал глаза и бился в горле. Пошатываясь, он двинулся к выходу. – Быстрее, быстрее, – торопил Равивэл, ведя за руку Вивьеру. – Тише, Феликс. Тише, сынок, – уговаривал малыша Равивэл, направляясь к лагерю беженцев. Где-то впереди, прокричала коза, а сзади остались развалины приюта, охваченные пламенем. Поднятые шумом, люди выходили из временного жилья и, переговариваясь, смотрели на усиливающийся пожар вдали.

– Куда мы идём? – спросила Вивьера, поправляя дорогие булавки в волосах, чудом оставшиеся в причёске после нападения.

– Ближе к людям, – ответил Равивэл, стирая с лица кровь рукавом белого кителя.

– Дай, я помогу, – попросила она и он остановился, покачивая сына. Обессилев быстрой ходьбой Лорок, сел на землю. Вынув из выреза платья кружевной, ещё не потерявший аромата духов, платок, она осторожно, боясь причинить боль, отёрла его лицо. – Что же будет, брат? – прозвучал её бьющийся волнением голос.

– Не знаю. Прости, я не сумел защитить вас, – пролился его голос, напоенный болью.

– Я с тобой, знай это, – тихо произнесла она, вынимая заколки из волос и втыкая их в изнанку широкого шёлкового пояса, перетягивающего её хрупкую талию. Водопад волос, каштановый в темноте, разлился по её плечам. Равивэл улыбнулся, понимая, что время сдаваться, ещё не пришло. – Вставай, брат. Надо идти, – ласково сказала она и помогла ему подняться.

– Ничего, палец они мне вывернули, но ноги, ещё целы. Я иду, иду, Вивьера. Она шла рядом, заплетая волосы в тугую косу и связывая её платком со следами крови любимого человека.

Лагерь был близко и бегущие путники окрепли духом. Феликс успокоился. Шли спешно и тихо, лишь подошвы шуршали о песок и камни. Вот и последний взгорок, а там спасение. Куча черношляпников навалилась нежданно и смяла двоих мужчин и одну женщину.

– Вот мы и встретились, снова, – рассмеялся Ушастый головорез, обхватив Равивэла за шею и навесив нож над спящим ребёнком. – Бросайте оружие или я перережу горло вашему щенку. Пульс металлической дробью бился в висках Равивэла и гнев охватывал нутро, но он пересилил себя и бросил оружие на землю. – На колени, – прозвучал торжествующий и грозный голос Ушастого громилы. – Отбегались, господа. Теперь, небо вам покажется в копейку, а мне в горсть золотых. Он противно рассмеялся и его оттопыренные уши зашевелились.

Глава вторая.

Серебристо-голубые тарпаны, обитающие на планете Диепра, резво утопали парными копытами в дорожную пыль, взбивая её в густые серо-бурые облачные скопления. Клубы пыли непременно попадали в решётчатую клетку, прикованную к открытой повозке. Ночь висела непроницаемой темнотой и только светящиеся широкие жёлтые полосы на спинах легконогих тарпанов, разбавляли её густоту. Вивьера сидела на дне повозки, редко усеянном высохшей травой. Феликс спал на её руках. Мужчины, привязанные кожаными ремнями к решёткам, сидели с опущенными головами и глотали пыль вместе со смехом и непристойными репликами в адрес любимой ими женщины, едущих следом всадников.

Когда путь закончился, Вивьеру силой оторвали от Равивэла и увели в длинное приземистое здание. Ни плач ребёнка, ни мольбы женщины не остановили грубых неотёсанных наёмников. Мужчин втолкнули в другое здание и, опять, посадили в клетку, но гораздо большего размера, где уже сидели и лежали около двух десятков мужчин. Их грязная оборванная одежда, обросшие щетиной, со следами синяков, лица намекали на то, что пленники провели в клетке ни один день. Никто не обратил внимания на вновь прибывших пленников, и они спокойно прошли к свободной решётке, сели, и резкий запах мочи ударил в ноздри.

– Кажется, лучшие места заняты, – проговорил Равивэл. С середины клетки поднялся мужчина и прошёл в тот угол, где, чуть поодаль, сидели Лорок и Равивэл. Расшнуровывая штаны, он сказал:

– Вам лучше отодвинуться подальше от отхожего места. Мужчины вняли совету и скоро, сидели у другой решётки. Там было теснее, но отвратительный запах чувствовался меньше.

– Подведём итоги, Равивэл, – сказал Лорок. – У нас нет оружия, золота и теперь, когда мы причинили ущерб Граберу, то потеряли и корабль. Мы не знаем, где Вивьера и малыш, и сами мы – пленники. Мы имеем потоптанную честь и благородство, что здесь не в цене. Не густо, – закончил он, глядя на Равивэла.

– Положение ужасающее, но мы живы и будем верить, что Песчаное солнце не спалит нас дотла. Давай, спать, Лорок. Силы нам потребуются.

Феликс плакал, и Вивьера не могла унять его крик. Клетка, заполненная женщинами, не проявляла никакого участия. Они берегли своих детей, не желая нарваться на гнев тех, по чьей вине оказались узницами. Детей, было трое, и все они были гораздо старше Феликса. Они понимали, что лучше сидеть молча и ни во что не вмешиваться, как велят матери. Молодые и бездетные женщины, уже познавшие вкус непослушания, не осмеливались открыто проявить участие, но всё же одна женщина сказала:

– Накорми ребёнка и он успокоится.

– У меня нет молока, – выдавила Вивьера, луча виноватый взгляд. Феликс закричал ещё громче и охранники, они же налётчики, сидящие за столом в углу и гогочущие во всё горло, потеряли терпение и один грубый низкий голос выкрикнул:

– Заткни своего щенка, сука.

– Или лучше придуши его, – посоветовал другой сиплый голос. – Он всё равно не останется с тобой. В лучшем случае, его примет сиротская артель и он сдохнет на Арене, когда подрастёт.

– Дай его мне, – попросила женщина, освобождая грудь из-под грязного одеяния. – Молока нет, но на время, это поможет. Вивьера не двигалась. – Не бойся, я не заберу и не отравлю твоё чадо. Я ещё помню, что значит быть матерью.

Вивьера встала, подошла к женщине с растрёпанными волосами и подала Феликса. Та сунула ему грудь, и он принялся причмокивать. Глядя, как малыш теребить пустую чужую грудь, Вивьера сгорала от жалости к нему и она, разбудила в ней гнев и напуганную смелость. Резко сорвавшись с места, она кинулась к решётке и, сжав железные прутья, закричала:

– Эй, кто там, помогите мне. Мужчины, попивающие мутное крепкое пойло, на миг затихли и Вивьера крикнула снова. – Помогите, ребёнку нужна кормилица. Приведите кормилицу, прощу вас. Один, высокий и худой, наёмник встал из-за стола и пошёл к клетке.

– Горби Вислое Ухо, ты куда? – спросил его пьяный голос напарника. Тот, продолжая двигаться, отмолчался. Вивьеру кольнула догадка и она ждала, надеясь, что ошиблась.

Когда его лицо стало видно, она замерла от страха. К ней направлялся Ушастый грабитель.

– Я к твоим услугам, госпожа, – ощеряясь, произнёс он и в углу раздался смех, приправленный ёмкими ругательствами. – Случай так и сводит нас. К чему бы, это?

– Прошу, помогите. Мой сын голоден. Он будет кричать, пока не насытиться. Умоляю.

– Я могу привести кормилицу, но сначала, заплати.

– Ожерелья было мало? – спросила Вивьера, снова почувствовав прилив сил и гнева.

– Вы нанесли больший ущерб и за это, вы ещё заплатите. Плати или я скормлю твоего котёнка псам, – рявкнул он.

Вивьера с ненавистью смотрела на человека, больше похожего на зверя. Назвать его возраст было невозможно из-за затрапезного вида. Но, он, точно, выглядел старше своих лет. На его уродливом лице с бегающими глазами, отпечатались все пороки, его не гладко бегущих лун. Редкие засаленные волосы, давно потерявшие густоту и цвет, клоками свисали к необыкновенно большим оттопыренным ушам с рыжеватыми волосками, торчащими изнутри. Наверно, из-за их нечеловеческого размера, его и называли Вислым Ухом, напрочь забыв его имя, данное при рождении. Кожаное облачение висело на его худощавом теле, затянутом кожаным ремнём, держащим остро отточенный топорик с коротким топорищем. По бокам, висели два лучевых цилиндра, отнятые во время грабежа. За голенищем, размякшим от частых походов и дождевой жижи, сапога, торчал нож с граненой рукоятью. Всем своим видом и нахальной усмешкой, он походил на лесного разбойника и был таковым, служа барону и добывая для него «товар» для продажи.

– У меня ничего нет, – выдавила Вивьера, вновь теряя, неожиданно возникшую, храбрость.

– Ты сама – сокровище, – осклабился он в рыжеватую щетину и просунул руки сквозь металлические прутья. Вивьера сделала шаг назад, но сильные грубые руки наглеца успели обхватить её талию.

– Не трогай меня, не прикасайся, – испуганно выкрикнула Вивьера, стараясь вырваться, но руки держали крепко и сделались ещё крепче, прижав её лицо вплотную к проржавевшим прутьям.

– Люблю строптивых женщин, – рассмеялся он, обнажая жёлтые замшелые зубы. – Повернись ко мне своей выдающейся частью. Так будет удобнее, – нетерпеливо, краснея лицом, проговорил он. Страх залил глаза Вивьеры, а он рванул её ближе к себе и его грубые пальцы впились в её ягодицы. Вивьера вырывалась, но он крепко держал её и алчно-похотливая ухмылка подрагивала на его обветренных губах. – Не брыкайся, кобылка. Скоро, на тебе побывает столько всадников, что сама станешь раздвигать ноги. Не стерпев унижения, коему она не подвергалась ни разу в своей жизни, Вивьера плюнула ему в лицо и оно посерело – Ах ты, дрянь, – выдохнул он ей в лицо смесью перегоревшего вина и свежего не добродившего пива. Затем, схватил её за волосы и резко развернул к себе спиной. Его собутыльники, привлечённые азартом поединка мужчины и женщины, собирались за его спиной, подзадоривая своего друга пьяными голосами и сопровождая реплики громким смехом:

– Оседлай её Горби, не ленись.

– Задай ей жару, Вислое Ухо. Или у тебя, вислое, не только ухо?

– Воткни ей свой меч, а то у её дружка, похоже, нет даже, кинжала.

Воодушевлённый выкриками мужланов, Горби, ухватив за бёдра, прижал Вивьеру к решётке одной рукой, а другой рукой, спешно задирал подол платья.

– Помогите, помогите, – выкрикивала она, задыхаясь от отвращения и страха, не имея сил справиться.

– Пошёл прочь, вонючая скотина, – прогремел высокий голос. – И вы, пошли, прочь, пьяные ослы. Эта женщина не для вас. Знайте своё место, а то раскидаете свои кишки и ржавые мозги на Арене. Барон велел доставить товар в целости и сохранности. За знатных господ хорошо платят, идиоты. Владелец высокого голоса грубо оторвал насильника от Вивьеры и швырнул его к смеющейся толпе. Затем, ещё раз прикрикнул. – Пошли прочь.

Вивьера медленно опустилась по ту сторону решётки и закрыла глаза ладонями. Феликс, помучив пустую грудь, заплакал вновь. Она поднялась и обратилась к спасителю, с трудом сдерживая слёзы:

– Ребёнок голоден, а у меня нет молока. Прошу, помогите. Мне нечем заплатить вам, но умоляю. Они отняли всё.

– Успокойся, я распоряжусь, чтобы привели кормилицу. Они больше не тронут тебя, – сказал прилично одетый человек и, поправив бархатный бордовый берет, удалился.

Кормилица пришла, спустя некоторое время и сразу направилась к плачущему ребёнку. Осторожно взяв его, она уселась на пол, сложив ноги по-турецки и принялась освобождать грудь, подминая пальцами вырез платья и мокрый от сочащегося молока, лиф.

– Ешь, малец, ешь. Тебе надо расти, а вырастешь защищать мать. Она у тебя – отважная. Кормилицу тебе вытребовала, – приговаривала она, улыбаясь. Феликс крепко держал сосок женщины, не успевая глотать молоко и оно покрывало его маленькие губки. – Почему, ты здесь, госпожа, – спросила кормилица, отнимая от груди спящего мальчика и передавая его матери.

– Так распорядилась судьба, – тихо отозвалась Вивьера и на её лицо легла тень грусти.

– Судьба повелевает слабыми людьми, а ты не из них, – говорила кормилица, сцеживая остатки молока в маленький глиняный кувшинчик, что принесла с собой. – Утром покормишь, – сообщила она, закончив дело. – Знаешь, как? Вивьера пожала плечами. – Без слуг, вы никуда не годитесь, – упрекнула женщина, покрывая горло сосуда тканью и завязывая узлом. – Пропитаешь узел в молоке и сунешь сыну в рот. Высосет, повтори, – пояснила она, протягивая кувшинчик матери. – Держи, смелая госпожа.

– Я не смелая, мне помог добрый человек, – призналась Вивьера, с любовью глядя на спящего Феликса.

– На этой свалке, нет добрых людей и пока, ты будешь помнить это, с тобой всё будет хорошо. Всё продаётся и покупается или берётся силой. Ладно, мне надо идти, пока эти уроды присмирели. Она указала сердитым взглядом на присмиревших выпивал. – Береги себя, госпожа.

– Благодарю тебя, – улыбнулась Вивьера, снова поверив, что добро не умерло совсем. – Вот возьми, – прошептала она, спешно вытаскивая из пояса золотые шпильки с жемчужными бусинами и подавая женщине. Глаза кормилицы улыбнулись, только глаза и она сжала пальцы Вивьеры, дав понять, что не возьмёт платы.

При солнце видится всё яснее и оттого мрачней. То, что вчера казалось страшным, сегодня, сделалось чудовищным. Людей из клеток: мужчин и женщин, выгнали на улицу одновременно и слили в один, уныло текущий поток, подстёгиваемый жёсткими кнутами и не менее хлёсткими выкриками.

– Поторапливайтесь, ленивые скоты и тащите за собой своих шлюх, если не хотите потерять их сразу.

Равивэл шёл почти в конце колонны в распахнутом мундире и высматривал Вивьеру, пропуская перед глазами вереницу измученных отчаявшихся людей и заглядывая в лицо каждой женщине с рыжими волосами. Лорок шёл рядом, стараясь не отставать и тоже выглядывал её среди качающихся тел, угрюмых лиц. Она нашла их первой и рванулась против течения потока, осторожно обходя людей, иногда толкая их и извиняясь.

– Эй, ты куда, красавица? – окликнул её Горби Вислое Ухо. – Мы, ещё не закончили. Она остановилась, но лишь на мгновение, чтобы снова устремиться вперёд. – Стой, говорю, – услышала она, но не прервала движения.

Плеть просвистела в воздухе и врезалась в спину рядом идущего мужчины. Он вскрикнул, но продолжил идти. Извинившись, Вивьера двинулась вновь и снова, свист кнута прорезал воздух, но на этот раз стих. Чья-то рука остановила руку Горби и раздался сиплый голос:

– Тебе сказали, не порть товар. Оставь её, Вислое Ухо. На черта она тебе сдалась. Пусть идёт к своему мужу. Твоё дело получить плату, а за испорченный товар, выйдет меньше. Звон серебра не стоит того. Недолго голубкам ворковать. Обоюдный смех разлился в ещё не накалённом солнцем воздухе.

– Равивэл, – тихо позвала Вивьера и он услышал, обернулся и кинулся к ней. Она прижалась к нему и молчала, выплёскивая глазами радость и отчаяние. Длинноухий сопроводитель следил за ней и не унимался. Он въехал на тарпане в гущу колонны, толкая, роняя людей и крича упавшим пленникам: « Поднимайтесь, травяные мешки, пока вас не затоптали». Люди, помогая друг другу, вставали и шли дальше, смотря на своего мучителя ненавидящими глазами. Ему не терпелось врезать кнут в нежное белое тело женщины, что противостояла ему и одержала победу. Его хищное самолюбие жаждало мести и случай представился. Плеть взвилась и он блаженно усмехнулся, предвкушая, как тонкий ремень пробьёт её молочную кожу и та лопнет, расползётся кровавой раной, но Равивэл подставил свою спину. Пленники сгрудились, тесня злодея и он, смачно выругавшись, отступил.

Не обращая внимания на боль, лишь стиснув зубы на миг, Равивэл спросил:

– С тобой хорошо обращались? Как Феликс?

– Всё хорошо. Он сыт. Приводили кормилицу и я в порядке, – ответила она и улыбнулась. Затем, прижалась к брату.

– Сестра моя драгоценная. Да прибудет тебе удача, – говорил он, гладя её руки и целуя в щёку.

– Да прибудет, брат. Всё хорошо. Мы вместе.

Увидев рану с запёкшейся кровью на груди Равивэла, в том месте, где золотилась именная пластина, Вивьера спросила:

– Тебе больно?

– Мне больно оттого, что я не смог защитить тебя. Что я сделал с тобой, любимая, – прошептал он голосом, полным раскаяния и тоски. – Пластину вырвали, как и пуговицы с кителя. Теперь, я не герт, но холостяк, хотя и не завидный: без богатства, крова, но с приданым.

– Феликс и мой сын тоже и я люблю вас обоих, – не замедлила ответить она, луча из глаз опечалившееся солнце.

– Давай, я понесу сына, – сказал он, протягивая руки к спящему кулёчку. Вивьера отдала малыша и со вздохом, опустила затёкшие руки.

Они пришли туда, откуда бежали прошлой ночью. Железная стена явила свою мощь и неприступность. Уходя высоко вверх, она мрачнела острыми зубьями и конусообразными башнями, затаившими стражей Вселенского базара. Не открывающаяся беженцам, она впустила пленников, чтобы явить их взору впечатляющую картину безумного мира с Песочным солнцем и варварскими устоями.

Глава третья.

Их встретила площадь, окружённая высокими каменными строениями. Ощущение, что их специально соединили в круг, чтобы народ, попавший в кишащую телами чашу, уже не смог выбраться оттуда, не покидало взбудораженные мозги. Площадь двигалась, шевелилась, шумела, играла красками богатых одеяний и мрачнела лохмотьями бедного сословия. Она жила своей обособленной жизнью, не подчиняясь правилам и законам и как дикий зверь, глотала всё, что необходимо было истребить. Повозки, груженные товарами, тащили круторогие уриалы и громоздкие броненосцы, скользя вдоль тротуаров, забитых пёстрым шевелящимся потоком людей. Он двигался вдоль налепленных лавок, лотков, палаток и груд товаров, наваленных в горы. По всему базару разносился всё подавляющий запах вяленого мяса вепрей и разнообразных специй. Зазывалы не щадили голоса, маня покупателей к продавцам и центральной арене, где шла бойкая работорговля.

Разношёрстная толпа людей и подобных им существ – кожистых, панцирных, разноцветных, меховых, глазела на добычу очередного Ловчего и двигалась параллельно ей, сочувствуя, выражая неприкрытую враждебность и полное равнодушие. Пленников группами ставили на помост, и знатные люди выбирали себе нужного раба, заглядывая в рот, ощупывая, даже женщин и ударяя со всей силы, пробуя их крепость. Всем нужны были хорошие здоровые работники, на которых не зря потратили золото и серебро. Толстосумы стояли полукругом, шелестя разноцветными дорогими одеждами из бархата и парчи, поскрипывая сапогами и туфлями из кожи редких животных, прикрывая носы шёлковыми платками, надменно глядя друг на друга и переговариваясь, оценивая того или другого несчастного. Людей, продавали, как скот и они становились рабами знатных господ: баронов, лордов, донов, съехавшихся в этот день за наживой.

Равивэла, Лорока и Вивьеру с ребёнком, выставили на продажу в середине торгов и запросили высокую цену, объяснив, что они все – знатного рода.

– За пять золотых и дюжину серебра я отдам всю семью вместе с приплодом, – оповестил управляющий барона в бордовом головном уборе, натянутом на кучерявую тёмную голову. Тот, что вчера вырвал Вивьеру из грязных лап громилы и насильника. – Мужчина силён, женщина красива, а старик ещё крепок, – нахваливал он товар. – Кроме того, они воспитаны и обучены грамоте. Много ли, бывает таких рабов? В основной массе, они – непросвещённые дикари.

Любящие золото богатеи, скупились и приняли решение, купить их поодиночке, разлучив мать с ребёнком, жену с мужем, и брата с сестрой.

Хозяином сегодняшних торгов считался барон де Рос, прозванный в узких кругах работорговцев бароном Расторопным, ибо рынок рабов чаще всего пополнялся его живым товаром. Черношляпники верно служили барону де Росу, а он исправно и щедро платил им, хотя ненавидел и презирал их жестокость, нечистоплотность и невежество. Но, кто платит, тот и заказывает музыку, поэтому зазвучала трагическая мелодия, поскольку крики матери, плач ребёнка и протестующие выкрики двух мужчин, слились в единое звучание. У матери вырывали сына, Лорока держали двое громил, а Равивэлу крутили руки верёвками.

– Стойте, – прервал плачевный диссонанс высокий ровный голос. – Я даю за всех двадцать золотых монет, и закончим этот бардак. Говорил, царственно поправляя многослойный геометрический воротник, богато одетый человек.

Дона Аурелио фон Кано, знали все богатые сословия близь лежащих планет. Он не часто появлялся на базарных площадях сам, доверяя дела своим помощникам, но сейчас, он стоял во всей красе и величии, попыхивая толстой сигарой. Крупные черты лица не делали его привлекательным, но и не отталкивали, благодаря его глубоким умным глазам, где жил притягательный блеск, не сродни блеску золота, которого у дона было предостаточно, чтобы закончить сегодняшние торги. Он был уверен, что выкупил семью чужеземцев и всех, оставшихся в очереди пленников, но услышал:

– Согласно законам торга, раба получает тот, кто заплатил первым, а эти достопочтенные господа, уже внесли плату. Сию речь высказал управляющий торгами. Дон Аурелио усмехнулся и сказал:

– Я даю полную шляпу золота и рабы мои, все рабы.

Глаза управляющего брызнули алчным блеском, но хмурый взгляд лорда Льета Эирика, которого за глаза называли диким вепрем, погасил его. Многие люди исчезли навсегда, осмелившись встать поперёк дороги лорда Эирика и этот весомый мотив решил исход торга. Дону отдали рабов, стоящих в очереди, а знатную семью растащили по одному, невзирая на сопротивление, крики и плач ребёнка. Равивэла связали и, сопровождая кнутами, увели с глаз. Лорока спеленали путами и унесли, как бревно двое здоровенных громил. У Вивьеры отобрали ребёнка и она пошла за хозяином сама, всё время оглядываясь и надеясь, что что-то перемениться. Но, чуда не произошло.

Благородство провинциального золотого мешка дона Аурелио намного превышало его золотые запасы и богатство, поэтому его ненавидели и боялись, но больше завидовали и оттого ненавидели ещё сильнее. Про него ходило множество разных слухов, чаше о его жестокости и никто не знал, что было правдой, а что вымыслом, но многие из большинства, не могли упрекнуть его в бесчестии и несправедливости. Самый богатый дом на Солнечных холмах, обширные плантации табака, тенистые сады, чернокожие слуги и пятнистые элегантные барсы, вместо домашних кошек, были его. Табачный король дон Аурелио жил в своё удовольствие, в окружении красивых любовниц и творил благие дела и молился своему единственному Богу – Счастливому случаю, давшему множество и отнявшего малость – свет Оранжевого Исполина, под которым он так и не нашёл себе места. Выкупленных пленников, которым посчастливилось не стать рабами, он отпустил сразу же, за базарной площадью, пожелав, больше не попадаться в алчные руки черношляпников. Шляпу золотых монет он велел раздать им же, а сам, хмурый и злой, уселся в карету.

– Трогай, – прикрикнул он и возница тронулся. – Ещё посмотрим, чья сила возьмёт, – хмыкнул он, выпуская полосу едкого дыма. Затушив сигару о кожаный сапог, он сорвал с себя белый парик, швырнул на сиденье и проворчал в длинную бороду, заплетённую в косичку и сжатую металлическим кольцом, почти у самого её завершения: « Что за отвратительная мода на душные парики». Высвобожденные, повлажневшие поседевшие волосы, веером рассыпались на лицо. Резким движением, убрав их назад, он привалился спиной к малиновому бархату подушки. Я не могу проиграть, подумал он и закрыл глаза.

Вивьеру затолкнули в богатую повозку, усадили на мягкое бархатное сидение и сунули в руки ребёнка. Прижав Феликса к груди, она испуганно взирала на хозяина, что усаживался напротив её. Не успев пережить нахлынувший страх, она услышала бархатный, как и сиденья, голос:

– Ты умна и красива, поэтому станешь прислуживать в доме. Твои нежные руки не познают грубого труда, если будешь усердной и послушной. Возможно, ты и была госпожой, но теперь, ты моя рабыня и должна вести себя соответственно. Я не терплю смутьянов в своём доме, помни об этом. Ты поняла, Вивьера?

Она кивнула и ещё крепче прижала Феликса, но глаза излучили непокорность и это рассердило лорда Эирика. Схватив трость, он ударил ею в стену кареты и колёса, взбудоражив пыль, резко остановились. Вивьеру швырнуло вперёд и она уткнулась лицом в колени хозяина. Оттолкнув её, он закричал в окно, завешенное шёлком:

– Джулс, тащи сюда свою мохнатую задницу. Сиюминутно в окно заглянуло приветливое лицо, с широкими вздрагивающими ноздрями. Из-под кожаной шапки-шлема с ушами торчали чёрные волосы: слипшиеся и засаленные.

– Что угодно, господин? – влетел с улицы хрипловатый голос.

– Забери ребёнка, а рабыню привяжи за экипажем. Ей не терпится подышать свежим воздухом и размять ноги.

– Нет, – вскрикнула Вивьера. – Не забирайте моего сына, прошу.

– Джулс! – нетерпеливо выкрикнул лорд. – Шевелись, а то к вечеру не доберёмся.

Вивьера крепко прижала Феликса, намереваясь сопротивляться, но красивый, мягкий и дарящий надежду голос, слуги заставил её передумать.

– Отдайте ребёнка. Я не причиню ему зла. Он поедет со мной верхом, ведь ваши руки будут заняты. Поколебавшись, Вивьера кивнула. Дверь кареты распахнулась и она увидела получеловека: Сильный торс мужчины и ослиные ноги с копытами. Была ли, мохнатой задница, она не видела. Эту часть тела скрывали грубые тканевые брюки, затянутые кожаным ремнём, держащим клинок. За голыми загорелыми плечами примостился арбалет.

– Дайте вашу накидку, – попросил Джулс, никак не называя женщину. Вивьера стянула с плеч кусок шерстяной ткани и слуга или воин, обвязал его через своё плечо, сделав что-то подобие люльки. Затем, он бережно взял спящего ребёнка, сунул в люльку на груди и сказал. – Выходите.

Ей крепко спеленали руки, привязав конец верёвки к задней оси экипажа. Занавески заднего окна кареты раздвинулись и она увидела ухмыляющееся лицо лорда. Не желая сердить хозяина и страшась за сына, Вивьера отвела взгляд, а как хотелось смотреть в жестокие глаза и высказать всё, что она думала прямо в лицо. Мысленно, уже, была готова колкая речь, но сердце покорилось. Сейчас, она отвечала не только за себя, ещё и за маленького беспомощного и уже, любимого человечка.

Дорога была не столь долгой, сколько ненавистной и Вивьера старалась не смотреть на лорда. Он же, напротив, не сводил с неё глаз и хищно ухмылялся, потирая резную трость чёрного дерева. Ехали укатанной дорогой, после длинным тоннелем, за которым кончался Нижний город и начинался Верхний, полный солнца и тишины. Взгляд, насколько мог, охватывал ухоженные сады, дорогу, тенистые аллеи; высокие каменные, больше замки, чем дома, стоящие на холмах и разделённые водными пространствами, лесными перелесками, живой зелёной цветущей и вьющейся изгородью. Измучившись быстрой ходьбой и жаждой, Вивьера, смотря под ноги, еле поспевала за экипажем. Устав, ноги плохо слушались и ей приходилось прилагать немало усилий и воли, чтобы не споткнуться, не упасть, не оказаться разверзнутой на невольничьей дороге. Досадный голос лорда заставил её поднять голову.

– Чёрт, побери, этих марсов. Разъезжают целый день, путаются под ногами. Козявки же, а попробуй не поприветствуй их: Обзовут расистом и втянут в межпланетный скандал. Стук трости в стену остановил тарпанов, и рабыня с облегчением выдохнула, видя, как навстречу движется яркий паланкин на плечах четырёх рослых рабов. Экипажи поравнялись, и лорд выплыл из салона, встав возле кареты. Четыре чёрных раба присели, паланкин перешёл в руки двоих, третий кинулся под паланкин, чтобы соблюсти равновесие и не опрокинуть своего хозяина. Четвёртый раб встал на четвереньки, сделавшись ступенью, на которую ступили, поочерёдно, ноги господина. Опускаться до земли он не соизволил и топтался на спине выносливого раба. Вивьера ахнула, увидев рабовладельца, вышедшего из паланкина. Тощий невысокий мужчина с человеческим лицом и совсем не человеческими, огромными овальными глазами, большими, даже для такой массивной головы. Держа себя величаво и гордо, он перетаптывался босыми, широкими ступнями, от которых вверх, утекали тонкие, с морщинистой кожей ноги. Узкое морщинистое, как и весь он, лицо окрасило подобие улыбки, заигравшей на укороченных, напоминающих выпуклый пупок, губах. Большие светлые глаза смотрели доброжелательно, перебегая с лорда на его рабыню. Приложив руку ко лбу, марс слегка наклонил вытянутую безволосую голову, украшенную полосой разноцветных колец, продетых под кожу ото лба до затылка.

Лорд Эирик отвесил ответный поклон, излучая полумесяцем губ, щедрый рассеивающийся свет. Всадники, едущие сзади кареты лорда, тоже поклонились знатному инопланетному гостю с планеты Зельц. Он первым шагнул под шёлковый навес и рабы, заняв свои места, двинулись дальше. Только повозка двинулась, как дорогу перегородили, вынырнувшие из боковой аллеи, существа, похожие на больших двуногих тараканов. Яркие камзолы переливались в лучах солнца, а вся стая бодро шевелила длинными закрученными усами и быстро переговаривалась на незнакомом языке. Кучеру пришлось резко потянуть вожжи, чтобы не раздавить плоских, длинноволосых поселенцев Верхнего города.

– Чёрт побери этих пришельцев, – вскричал лорд, ударившись головой о стену и обругал возницу. – Смотри шире, плебей, а то отведаешь моей плети, болван.

Богатый каменный, в три этажа, дом вырос на взгорье, сплошь зелёном, уходящим основанием к обширному водоёму. Въехали через каменный дугообразный мост и остановились на зелёном поле с ровно подстриженной травой. Усадьбу опоясывал зелёный кустистый забор, но мощные дубовые ворота имели место, крепясь к двум столетним, ещё живым и ветвистым, сородичам. Вивьера оглядывалась, изучая новую местность. Впереди, навстречу ехало что-то верховое и непонятное. Всадник сидел слишком высоко и в ярких лучах солнца совсем не было видно на чём он восседает гордо и величаво. Лорд покинул карету и разминал затёкшие от долго сидения ноги, опираясь на трость чёрного дерева с резной ручкой в виде головы пантеры. Он смотрел навстречу всаднику, видимо, дожидаясь его и не делал никаких указаний слугам. Конники томились сзади экипажа. Тарпаны перебирали полупрозрачными ногами и похрипывали, вздёргивая красивые морды. Феликс ворочался в гамаке и Джулс тихонько похлопывал его. Вивьера, лишившись последних сил, уселась на траву, вытянув ноги во всю длину. Наконец, всадник поравнялся с лордом, и женщина увидела красивое смуглое лицо, чёрные пытливые глаза и длинные смоляные и шелковистые волосы. Тёмные удлинённые глаза всадника, сверху охватили хозяина и он произнёс:

– Добрый день, лорд. Вижу, поездка оказалась удачной. Его взгляд скользнул по рабыне, оценивая её красоту и длину вытянутых ног. – С новой покупкой, сосед. Как базар?

– Примите и моё приветствие, Зульфар – Хан, – мягко пролился голос лорда. – Базар шумит. Дон Аурелио сам явился и вмешался в торги. Не уймётся старый смутьян никак. Но, я отвоевал свою добычу. Лорд довольно ухмыльнулся и следом рассмеялся, косясь на новокупленную рабыню.

Она не слушала, о чём говорили добрые, по их меркам, соседи. Она смотрела на исполинского богомола, что привёз своего господина. Насекомое поводило выпуклыми желтоватыми глазами и переминалось на месте зубчатыми складными ногами.

– Заходите, лорд Эирик, когда ваши дела поредеют. Соседям пристало иногда встречаться, – простился Зульфар – Хан, кивнув головой в тюрбане, и его длинные чёрные волосы качнулись. Кожаные сапоги с серебряными застёжками дрогнули, втыкая шпоры в бока насекомого. Хан уезжал, скользя пристальным взглядом по рабыне, уже вставшей с земли, прямой и изящной, с огненным водопадом волос, разлившимся по спине. Она смотрела вслед и обомлела, увидев чешуйчатый хвост, свисающий с богомола, и он принадлежал не ему, а всаднику.

– Эй, как тебя там, рабыня, – подтолкнул её хмурый слуга, помахивая плетью. – Иди, чего уставилась. Ящеров не видела?

– Ящеров? – растерянно выдавила Вивьера и зашагала. Получить удар плетью, не входило в её планы.

Лорд влез в экипаж и возница тронулся с места и въехал в открывшиеся ворота, что тот час захлопнулись, скрыв прежнюю жизнь и волю. Вивьера бросила тоскующий взгляд назад, понимая, что отныне, её жизнь изменится и не в лучшую сторону.

Глава четвёртая.

Женщину и ребёнка поместили в тесное помещение с узким окном и плотно притворили двери, звякнув железным засовом снаружи. Позже, принесли еды и питья, но пленница не притронулась, боясь сдвинуться с кучи соломы и разбудить сына. Феликса отняли ночью, сообщив, что им станет заниматься кормилица. Плачущего ребёнка унесла высокая худая женщина осенних лет, прилежно прибранная и спокойная и её спокойствие волновало и настораживало Вивьеру больше, чем бы, смог взволновать её крик. Эта же, худощавая и неучастливая женщина явилась за Вивьерой утром и повела её в низкое здание с трубами, сеющими чёрный дым.

– Как мой мальчик? – осмелилась спросить Вивьера, с мольбой глядя в глаза сердитой женщине.

– С ребёнком всё хорошо. Его искупали, накормили и он спит. Не спрашивай о нём. Ты будешь видеть его один раз в день, так повелел хозяин. Твоё дело усердно работать, быть покорной, не задавать вопросов и не сердить хозяина. Он и так проявил по отношению к тебе невиданную милость и щедрость, – отчеканила женщина и добавила. – Называй меня Хинера. Это моё имя, большего не требуется.

– Хорошо, Хинера. Что я должна делать?

– Для начала, смой с себя всю грязь и переоденься. Я буду ждать тебя в здании напротив. Это, пристройка для слуг. Там ты станешь жить и будешь сытой, если не разочаруешь хозяина, – объяснила экономка, жестом предлагая войти в бани.

– Я поняла, – произнесла Вивьера. – Когда я увижу сына? Она проговорила так нетерпеливо и горячо, что Хинера укоризненно покачала головой. Опустив голову, Вивьера вошла внутрь, окунаясь в тёплый рассеивающийся пар. Всё необходимое было здесь в бане и женщина, спустя некоторое время, вышла оттуда свежей и причесанной, в новом тёмно-синем, слегка грубоватом платье, неся в руках богатую грязную и изодранную одежду.

– Брось это рваньё на землю, – строго сказала Хинера. – Старое платье сожгут. Домашняя прислуга должна радовать глаз хозяина. Оглядела Вивьеру, зашагала и проворчала недовольно. – Вышла с жару, а лицо бледное, как стена, даже румянец не заиграл на щеках. В тебе ледяная кровь течёт? Вивьера промолчала, но как хотелось ответить, и колкая речь снова родилась в мыслях: Какое вам дело до моей крови. Она не сравнится с вашей кровью, ибо я рождена Наверху. Здесь, Внизу, я лишь рабыня. Я – лурд, но из плоти и крови, растерянная и униженная и вы ждёте от меня верной службы. Разве, униженный человек способен стать верным слугой? Никогда! Он будет служить вам из страха, но не из преданности и однажды, страх уйдёт. Бойтесь, униженных и оскорблённых! Сегодня, вы – господа, а что будет завтра, знает, лишь Алая Пророчица, о которой вы и представления не имеете.

– Поспеши, – толкнула в спину Хинера и Вивьера очнулась, прерывая мысленный бунт. – Прибери волосы. Пора заняться делом. – Сказала грозно и протянула ей высокий разъёмный зажим для волос и тканевый тонкий шарф. – Знаешь, как управиться с этим? Вивьера кивнула и скоро, на её голове высилась башня, обёрнутая шарфом и крепко завязанная его концами.

Вивьера переживала не лучшие дни. Работа на кухне и по дому и вообще, работа, угнетала её, делала потерянной и виноватой. Грозная домоправительница отчитывала её по всякому пустяку, а ей, ранее не знающей работы, привыкшей к неге и ко всему готовому, трудно было понять, чего от неё требуют. Её руки за несколько дней потеряли прежнюю шелковистость и лёгкую беломраморность: отяжелели, как и лёгкое чистое прежде сердце, что стало обёртываться в скорлупу, не знаемой ранее злости. Лишь один человек в доме улыбался ей открыто и сердечно – старший сын лорда Орель, девятнадцати лет отроду, светловолосый, с тонкими, как у матери, чертами лица, глубокими серо-голубыми глазами, весьма привлекательный молодой человек. Она улыбалась ему навстречу, но не торопилась доверять. Вивьера не доверяла никому: ни жене хозяина дома, миловидной хрупкой и мягкой женщине с красивым именем – Джаелл, ни двум другим сыновьям – Флорину и Траяну, что были копией отца, как внешне, так и характером. Орель старался казаться другом, а не господином. Впервые, она увидела его, когда несла его деспоту-папаше чай и янтарный тягучий мёд в вазочке на высокой ножке. Увидев незнакомца, она замешкалась, споткнулась и плеснула мёд за край чаши. Всё произошло неожиданно и быстро, что она, ожидая грубых упрёков и ругательств в свой адрес, закрыла глаза и съёжилась, словно маленькая беззащитная пичужка в ожидании стылого порыва ветра. Молодой хозяин молчал и она открыла глаза, увидев его очаровательную улыбку.

– Простите, я не нарочно, – спешно оправдалась она, не зная, что делать с пролившимся на внешний край вазы, мёдом. Придирчивый лорд не терпел оплошностей и грозил плетьми.

Однажды, ей довелось отведать его плети. Два хлёстких обжигающих удара пришлись на плечо и последовали бы ещё и другие, но голос Ореля остановил отца.

– Отец, не пристало сильному мужчине увечить хрупкую женщину. Здоровые рабы лучше и полезнее больных и изувеченных, а цены на них растут с каждым днём. Зачем уродовать то, что приносит пользу. В моей комнате царит беспорядок и я пришёл за ней. Позволь мне забрать её и прости, что прервал тебя.

– Бери, – громыхнул лорд, раскрасневшийся от излишнего усердия и злости. – Но, больше не смей вмешиваться, а то последний удар приласкает и твою спину.

– Простите ещё раз, отец. Больше такого не повториться и спасибо, что откликнулись на мою просьбу. Пошли, – скомандовал он, поднимая Вивьеру с колен. Ненавистный взгляд лорда прожёг рабыню насквозь, когда она, уходила вслед за молодым хозяином.

– Больно? – спросил он, как только они исчезли из вида. – Да что я спрашиваю, конечно больно, – с сожалением бросил он. – Я попрошу Джулса, чтобы приготовил тебе травяную мазь. Он умелец в этих делах. Говорил, что на его родине, все лечатся травами. Его привезли сюда пираты несколько лет назад и он научил меня владению арбалетом. Он хороший получеловек. Как бы мне хотелось, чтобы он вернулся на Антрум к своим сородичам. Он скучает по ним и у него сильно чешутся закрученные рога под шапкой.

– Рога? – улыбнулась Вивьера и тут же, сморщилась от боли.

– Потерпи. Джулс залечит твои раны и прости, что с тобой так жестоко обошлись, – заботливо проговорил Орель. – Мне стыдно за отца, но что я могу, – виновато закончил он, пропуская Вивьеру в плотные деревянные двери.

Благодаря мази Джулса, раны зажили на теле, но не в сердце. Там, они кровоточили. Утешали редкие свидания с сыном, хотя были обещаны каждодневные встречи и Вивьера терпела и ждала, ждала и надеялась. Всё это, случилось после того, как она пролила мёд, а до, она стояла перед молодым незнакомым хозяином, робея и теряясь. Видя, как растеряна рабыня, Орель подошёл и слизнул янтарный лоскуток лакомства с глиняного обода и стенки сосуда, а после шепнул:

– Неси и помалкивай. Это, будет нашей тайной.

Ловя его шутливый тон, Вивьера тихо засмеялась и смело зашагала по лестнице, ведущей из мимолётного рая в кромешный ад.

Нападки Хинеры можно было стерпеть, но самым отвратительным было, приносить напитки и фрукты хозяину в его апартаменты, где он отдавался отдыху после трудного заботливого, смешно сказать, дня. Вивьера не могла переносить его масляных похотливых, бегающих пуговиц – глаз, отвисшего подбородка, крупных мясистых черт лица и изрядно наметившегося брюшка, не скрываемого дорогими одеждами. Глядя на него, она ожидала угрозы, представляя, что он, словно чёрный коршун, набросится на неё и выклюет ей глаза. Вот и сегодня, ставя фрукты на низкий стол с круглой мраморной столешницей, поддерживаемой тремя, мраморными же, львами, она отводила глаза. Господин Эирик полулежал на диване в ворохе мягких подушек. Атласный халат багровой горой высился на животе и еле прикрывал толстые голяшки. Поставив разнос на стол, Вивьера выпрямлялась, чтобы поклониться хозяину и покинуть ненавистное место и она уже, двинулась, но рука хозяина, оторвавшись от мягкости подушки, крепко ухватила тонкое запястье рабыни и рванула к себе. Опираясь свободной рукой о его рыхлое плечо, Вивьера вырывалась, но пальцы держали цепко. Другая рука хозяина обхватила стан и повалила женщину на себя. Его широкое мясистое лицо приняло багровый оттенок, слившись с халатом в один цвет. Подминая рабыню под себя, он скоро, оказался сверху. Вивьера закричала, но потная рука зажала рот. Выбиваясь из сил, она пыталась скинуть с себя громоздкую тушу, но тщетно. Заломив её руки за её же спину и придавив её к дивану животом, лорд шептал прерывисто и тяжело:

– Закричишь, прикажу бросить твоего отпрыска свиньям. Сожрут, не поморщатся. Вивьера сопротивлялась, пытаясь укусить его ладонь и освободить рот. Ей удалось и её голос помощи пролился в пространство комнаты. Озверев, лорд ударил её по лицу. – Молчи, глупая женщина или я позову Кирка. Он исполнит, приказ, не сожалея.

Вивьера сталкивалась с мрачным головорезом, и много слышала о его жестокости, но сейчас, даже он, не испугал её. Она рванулась и платье, придавленное грубой силой, лишилось рукава и расползлось до груди. Второй удар вдавил её в подушку. – Не делай себе хуже, неблагодарная тварь. Прими уже, что ты рабыня и должна подчиняться мне. На миг, она ослабила сопротивление и лорд, выказав ряд крепких, но пожелтевших зубов, зашуршал подолом грубого платья, чуть отпрянув от неё. – Так-то лучше, красавица. Будь умницей и будет хорошо. И тебе… и мне…Он довольно рассмеялся.

Она смотрела прямо в его глаза, а рука шарила по столу, пока не схватила фарфоровый чайник. Собрав всю оставшуюся силу и направив её в руку, она обрушила чайник на голову насильника. Осколки посыпались и пролилась горячая вода, и голова лорда уткнулась в её грудь. Секунды две она лежала не шевелясь, ощущая, как тёплая вязкая кровь пропитывает её разорванное платье. После, сбросила недвижимую тушу на ковёр. Под спиной лорда что-то хрустнуло, видимо, упавший на пол осколок фарфора вонзился в спину. Она стояла ошеломлённая и глядела на фарфоровую ручку, зажатую в её руке. Ручка оторвалась с частью чайника и теперь, острыми сколами неровных граней, являла собой смертельное оружие. Лорд не шевелился, но синяя жилка на его толстой шее еле заметно билась. Сжав крепче холодное оружие, Вивьера взяла апельсин и с силой вонзила его в полуоткрытый рот хозяина.

– Задохнись, тварь, – злобно выдавила она и уверенно зашагала к выходу.

Коридор был пуст. В это послеобеденное время, а обедала семья поздно, все отсыпались и слуги старались не ходить возле барских комнат и появлялись там, лишь при необходимой нужде. Комната кормилицы находилась в западном крыле дома и Вивьера, стараясь не шуметь, пробиралась по проходным залам и боковым коридорам. Мягкие ковры делали шаги бесшумными, но тишина залов норовила выдать её присутствие, то шелестом оконных занавесок, то глухим падением, нечаянно задетой и поставленной на место, вазы. Единожды, ей пришлось прижаться к стене, когда безучастная к чужим горестям экономка, прошелестела по главному коридору, направляясь в канцелярию лорда. Кормилица, чьё имя Вивьера до сих пор не знала, так как все называли ей кормилицей, держала Феликса на руках. Он только что насытился и она ждала, когда сон сморит его крепко накрепко. Вивьера бесшумно вошла и тихо, но требовательно, произнесла:

–Кормилица, отдай мне ребёнка и останешься жива.

Округлив коричневые глаза, пышная молодая женщина смотрела на рабыню, ничего не понимая, а когда поняла, то воспротивилась:

– Хозяин не велел. Он спустит с меня три шкуры. Убирайся или я закричу. Она открыла рот, но закричать не успела. Рванувшись к кормилице, Вивьера приставила ей к горлу фарфоровый осколок и слегка надавила, говоря при этом спокойно и убедительно:

– Закричишь и я перережу тебе горло. Отдай мне сына и я уйду, а ты сиди тихо и не высовывайся. Поняла?

Кормилица кивнула. Вивьера, не сводя глаз с испуганной до смерти женщины, взяла из её рук ребёнка. – Сиди тихо, как мышь, – пригрозила воинственная рабыня и мать ребёнка. – Крикнешь, я вернусь. Мне терять нечего. У меня отняли всё, кроме сына и я за него не пожалею своей жизни.

Остолбеневшая кормилица не могла выговорить ни слова и Вивьера вышла за дверь, прижимая к себе Феликса и храня осколок стекла в руке. Пока она шла коридорами, выходила из дома, проходила двор и пробиралась сквозь густые заросли живой изгороди, всё было тихо, но едва она оказалась по ту сторону забора, как внутри забегали, зашумели, закричали, оповещая о нападении на лорда и призывая поймать беглянку. Вивьера бежала, слыша своё рвущееся дыхание, бешеный стук сердца и стальную дробь, колотящую в виски. Смеркалось и незнакомая чужая местность казалась ловушкой, а не спасением. Позади, каменел мост и бурлила река, изгибался поворот, где прыткие пришельцы-тараканы размахивали усами и дымился лоскут цветущего сада розовым и ярко-красным туманом. Впереди, была дорога, пролесок и цепь зелёных холмов. Понимая, что на дороге оставаться опасно, у реки и за мостом блуждали огни факелов и слышался шум и топот тарпанов, она побежала кромкой сада. Душный и настырный аромат цветов бил в разгорячённые ноздри и дышать становилось труднее. У края сада свернула к холмам и бежала, бежала, бежала, оглядываясь и прислушиваясь. Когда сердце было готово задохнуться и замереть, её схватили две пары сильных рук, заткнули рот сухой, пахнущей кожей и металлом ладонью и потащили вдоль холмов назад, к дороге. Она, уже не чувствовала и не понимала, был ли, Феликс с нею или его вырвали те же сильные руки, что пленили её, а теперь волокли навстречу боли, унижению и невыносимой тоски. Она ещё различала очертания деревьев, несущихся по земле человеческих теней, но уже, не чувствовала ног, удушливого незнакомого запаха цветов и пота, источаемого бегущими тенями. Обаяние угасло, а когда её втолкнули в экипаж и привалили, как тряпичную куклу, к высокому сиденью, то угасло и сознание, успев запомнить, что тени по обе стороны от неё – мягкие и тёплые.

Глава пятая.

Вивьера бежала по траве и звонко смеялась. Равивэл, счастливый и лёгкий, следовал за ней и пытался ухватить её за руку, но пальцы ускользали, как и её смех, улетающий в зелёные густые кроны орешника. Его длинные тёмные волосы, кроме тех, что были откинуты со лба и собраны в хвост металлическим зажимом, трепал лёгкий ветерок. Подол её шёлкового платья скользил по траве, открывая изящные туфельки и немного стройные ноги. Равивэл улыбался во сне, ожидая касания её нежных пальцев, но удар тяжёлого сапога в бок разбудил его и вернул из грёз в реальность.

– Поднимайтесь, ленивые скоты, – слышалось в разных концах дощатого барака. – Выработки не ждут. Они, уже сейчас, готовы обрушиться на ваши пустые головы. Живей, вонючее отродье, – поднимал грубый голос Равивэла и рядом спящих пленников.

Людей выгоняли каждое утро и вели по сухой каменистой дороге. Солнце едва казало свой розовато-жёлтый лик из-за дальних холмов. Равивэл тяжело переставлял, не отдохнувшие за ночь ноги, обёрнутые кусками кожи и перетянутые кожаными шнурками. Деревянные колодки, рассчитанные на две шеи и две пары рук, давили и тёрли. Равивэл стал напарником молодому чернокожему рабу по имени Джо. Едва познакомившись в бараке, Равивэл задал ему вопрос:

– Отсюда можно сбежать?

– Все, кто пытались, остались в этой земле. Барак дощатый, но не он охраняет нас. Ночью на территорию выпускают голодных тигров.

– Значит, бежать надо днём, – заключил Равивэл и Джо горько улыбнулся его безумной затее.

Долгая и изнурительная работа в шахтах, истребляла силы, а ночи были так коротки, что обессиленные рабы падали посреди дороги. Вот и сейчас, где-то позади, послышалась ругань, свист плетей и глухие удары сапог. Возможно, очередное насилие чинили и его добротные сапоги, отнятые не так давно. Натешившись, жертву спихивали с дороги, а стервятники доделывали дело палачей. Держать тяжёлые колодки одному, было даже не под силу крепкому рабу, поэтому раба, оставшегося без пары, привязывали верёвками к седлу и вели в конце колонны.

Небо хмурилось и Равивэл шептал: « Пропади пропадом дождь. Да не иссякнет солнце, не превратит дорогу в вязкую жижу. Да будет так». Сегодня, взошла восемнадцатая луна его пребывания в невыносимом плену, луна его рабской жизни и он решил: Хватит!

Ночь лилась густым сумраком, тёплым ветром и несчётным количеством звёзд, но он видел, лишь некоторые из них, что можно было созерцать в потолочные щели барака. Её тишину нарушали грозные рыки голодных животных, а иногда их свирепые драки. «Сегодня, сегодня. Ждать нельзя. Либо умереть, либо родиться заново», думал он, пытаясь уснуть. Сон сморил к утру, но крики охранников прервали его тягучую пустоту. Выходили до рассвета и унылой колонной тянулись по серой пыльной дороге. Беспокойство Равивэла выдавали глаза, бегающие по скалистым утёсам и кустарнику вдоль дороги. Джо, то и дело, подозрительно поглядывающий на него, наконец, спросил:

– Что задумал, напарник?

– Присматриваю место, где обрести свободу, – почти беззвучно ответил тот.

Грубый окрик накрыл их обоих:

– О чём шепчетесь, вонючие скоты? – Плеть просвистела в воздухе и, готовая врезаться в спину Джо, глубоко вошла в ладонь Равивэла. Перехватив удар, он плотно сжал обветренные губы. Охранник дёрнул плеть, но она не поддавалась. – Сдохнуть захотел, паршивец? Кровь, собравшаяся в кулаке, медленно вытекала, по напряжённой от хватки, руке, но Равивэл не разжимал кулак. Удар второго охранника пришёлся по плечу и пальцы произвольно разжались, выпуская хлыст. Боль пронизала от плеча до ребёр и Равивэл, не разжимая губ, опустился на одно колено. Глядя на Равивэла испуганными глазами, Джо пытался удержать колодку, но тот, глядя прямо в черноту его зрачков, отрицательно покачал головой и второе колено утонуло в дорожной пыли. Упавшего раба истязали четверо охранников. Пыхтя от усердия, ругаясь и смеясь, они избивали жертву, смешивая кровь с пылью.

Ещё недавно, Равивэл видел, удаляющуюся колонну рабов, но вскоре, в глазах потемнело и тело перестало чувствовать удары, только слух продолжал улавливать неясные голоса и клёкот нетерпеливых стервятников, почуявших кровь. Безжизненное тело спихнули с крутого откоса и колючий кустарник, добавляя мучений, вонзил в кожу шипы. По лицу Джо, едва поспевающего за лошадью и всё ещё оглядывающегося назад, струились слёзы, про которые он давно забыл, считая, что они превратились внутри его в колючие льдинки. Колонна скрылась за поворотом и птицы атаковали. Крича, стая закружила над искалеченной жертвой. Всадник, отставший от колонны и убедившийся, что всё идёт, как надо, злорадно ухмыльнулся, произнеся свою любимую фразу: « Ему конец».

Равивэл лежал лицом вниз. Первыми кинулись несколько отчаянно изголодавшихся птиц и их клювы вонзились в спину. Боль вернулась и Равивэл застонал. Крылатые хищники дрались в воздухе, отвоёвывая возможность получить доступ к пище, но колючие ветви кустарника мешали им облепить тело человека и это продлевало ему жизнь. Голодные птицы были настырны и жестоки и скоро, клювы пробивали кожу рук, шеи и ног. Понимая, что его заклюют насмерть, Равивэл, собрав последние силы, надрывно закричал и повернулся на бок. Крик возник и оборвался, но скрежет зубов отдавался в висках. Птица, рухнувшая сверху, ударила клювом в лоб и кровь залила правый глаз. Голод, жажда окровавленной плоти, подстёгивала птиц и они, соперничая и ломая друг другу крылья, ринулись вниз чёрно-серым клубком. Клубок клювов, когтистых лап, перьев, ударил по телу. Превозмогая боль, Равивэл поднялся во весь рост, развёл руки и издал нечеловеческий вопль. Хищники вспорхнули и начали падать, один за другим, пронзённые стрелами. Равивэл услышал крики, разгоняющие птиц и увидел людей, бегущих в его сторону. Сделав пару шагов навстречу, он рухнул на землю, подминая под себя колючие кусты.

Равивэл очнулся от тряски и ощутил, что находится в маленьком замкнутом пространстве. Снаружи доносились незнакомые голоса, выкрикивающие не очень лестные приказы в сторону возницы. Я в повозке? Подумал он. По силе покачивания он определил, что повозку тащили тарпаны, а не медлительные богомолы. Кто и куда меня везёт? Если назад, то это недопустимо. Он попытался приподняться, но голова и тело были такими тяжёлыми. Надо собрать все силы. Я смогу. Я должен, говорил он себе, борясь со слабостью во всём теле. Голова кружилась, раны кровоточили, а руки и ноги не слушались. Повозка плавно остановилась, и Равивэл вслушался в тихий разговор людей снаружи. Из их речи он понял, что его привезли не в лагерь рабов. Это обстоятельство несколько утешило, но не уняло тревогу. Куда бы, не привезли, это явно были не друзья, заключил он и рванулся всем телом. Острая боль пронзила его насквозь. Экипаж тряхнуло, голову Равивэла вдавило в подушку и он потерял сознание.

Верб Сиятельного двора Лорок, стоял на коленях перед своим господином. Некоторое время назад, хозяйская рука ткнула его лицом в кучу дымящегося навоза, что он не успел убрать до его прихода. Теперь, он боролся с наступающими позывами взбесившегося желудка. Его обязанностью, при дворе барона, был уход за красивыми и величественными тарпанами. Он кормил, поил, чистил и расчёсывал их. Но, каждый раз, когда отскребал навоз от пола конюшни, ворчал: « Такие прекрасные кони, а гадят, как обычные воняющие муллы. Да что с вас взять. Здесь нет лугов с голубой травой, как на вашей далёкой родине. Там, вы наверно, испражнялись фиалками. Разве ваша в этом вина. Я никогда не знавал такого неприятного запаха, но прощаю вас. Жаль, что вы не умеете говорить. Самые человечные при этом дворе – вы, животные».

Позывы усилились, стали нестерпимыми и содержимое бедного желудка вывернуло на башмаки господина.

– Неотесанный старый болван, – взорвался гневный голос хозяина и толчок хозяйской ноги откинул конюха к стене. – Никакой с тебя пользы. Высеките его, – приказал он своим слугам. – Да как следует, высеките, чтобы знал своё место, раб.

Двое воинов кинулись к Лороку, но хозяин остановил их, передумав:

– Погодите, – ухмыльнулся он и схватил конюха за седые волосы. – Пусть испробует своего дерьма. Сильная рука господина резко ушла вниз и ткнула лицо Лорока в облёванные башмаки. Грубый смех разлился по пространству конюшни. Тарпаны забеспокоились, пощипывая крепкими зубами стальные удила.

Лицо Лорока побагровело и он резко поднял голову, изливая глазами негодование. Тело рванулось вверх, но острие клинка, тронувшее горло, остановило его. Сердце конюха сжалось, как и его кулаки.

– Снимите с меня туфли, – приказал хозяин и когда слуги сделали это, он крикнул. – Стул. Его унесли на руках двое стражников, сложив из своих рук стул, остальные последовали за ним сзади. Трое оставшихся воинов, кинулись исполнять приказ о наказании. Лороку связали руки и примотали их к верхней перекладине стойла. Тарпан, находящийся по ту сторону перегородки, издал храп и встал на дыбы.

– Чего ерепенишься, скотина, – вскричал на коня стражник и занёс над ним плеть.

– Эй, – остановил его руку Лорок. – Вам приказали высечь меня, а не тарпана. Он ни в чём не виноват. Приступайте, господа истязатели, а то я передумаю. Лорок улыбнулся, вызвав небывалый гнев у стражников.

Провинившегося конюха хлестали с усердием и вскоре, его спина горела болью и цвела кровавыми полосами, как сильно разгоревшийся обжигающий костёр.

– Хватит с него, а то подохнет, – сказал один из стражников, утирая пот со лба.

– Повиси тут, – добавил другой. – Отпадёт охота блевать на господина. Сказал и хрипло засмеялся, разминая и встряхивая пальцы уставшей от побоев руки.

Они ушли, оставив висеть ослабевшего старика на перекладине. Тарпан, всё время стоящий у стены, подошёл к Лороку и просунул морду в проём между струганными жердинами. Животное смотрело прямо в глаза человеку, и Лорок заговорил с ним:

« Красивые у тебя глаза, глубокие. Жалеешь, старика? Не жалей. Я слишком долго прожил в бездействии и неге. Думаю, я заслужил наказание. Поделом мне, старому трусу. Я бы, принял и больше боли и страданий, только бы, Равивэл и Вивьера были в безопасности. Я не смог защитить их. Да не иссякнет их вера и удача. Пусть все их беды осыплются на мою седую голову». Лорок закрыл глаза, и слёзы заструились по его впалым щекам. Тарпан лизнул затёкшие и обескровленные кисти старика. Посмотрел в его влажные глаза и захрустел верёвкой, пробуя её на зуб. Острые сильные зубы перегрызли путы в считанные минуты, и пленник рухнул на пол. Лорок лежал на боку, когда сзади раздалось ржание, и последовал глухой удар. Щепки разбитых перекладин осыпали голову изнурённого пленника. Разбив преграду копытами, тарпан осторожно перешагнул человека и, подогнув ноги, опустился рядом. Лорок понял, что задумало животное, но не двигался. Конь поводил головой в его сторону и тихо хрипел, словно поторапливал с решением. Лорок видел его один глаз: золотисто-карий и жгучий и он доверился полу взгляду. Понадобилось некоторое время, чтобы вскарабкаться на спину тарпану и когда он сделал это, конь поднялся и выжидал, когда руки всадника крепко обхватят его голубую шею. Тарпан двинулся медленно, словно проверял силы своего ездока, а затем, помчался во весь дух, перепрыгивая все преграды, разгоняя и роняя выбежавших стражников. Вскоре, они мчались за пределами ненавистной усадьбы. Свежий ветер придал силы Лороку, и он приподнялся, подставляя лицо прохладным струям воздуха. Жажда воли, притупившаяся временем в плену, но никогда не исчезающая из него, проснулась. Прижав ноги к округлым бокам животного, он мчался, подгоняемый ветром, азартом и давно забытым чувством дикой свободы. Оно возрастало, пока на пути не встала новая преграда: металлическая сеть, протянутая по всей ширине дороги и дальше, за её пределами. Тарпан прыгнул и сбросил седока на землю, добавив ему ушибов и ран. Лорок лежал в пыли, видя несколько ухмыляющихся незнакомых лиц и маленький клочок ночного неба, уплывающего всё выше. Клок погас вместе с угасающим сознанием, и лишь слух ещё улавливал хриплое непокорное ржание спасителя, пойманного в сеть.

Лорок очнулся в тёплой и мягкой постели. Сначала, чуть открывшиеся глаза, уловили мягкий свет и очерченный тенями потолок, а когда открылись полностью, то выхватили в полутьме красивое женское лицо.

– Вивьера, дорогая моя, – прошептали непослушные пересохшие губы, и жажда захватила горло, ибо оно ощущалось пустыней.

– Не говори ничего, береги силы, – дрогнули её губы, и крупная слеза скатилась по бледной, даже в полумраке, щеке. Такие же бледные, словно мраморные, руки поднесли чашу с водой, и он гулко и жадно потянул её внутрь.

Напившись вдоволь, он вернул чашу и ждал, пока Вивьера поставит её на столик, чтобы нежно сжать её пальцы в своих ладонях.

– Вивьера, ты со мной. Как замечательно. С тобой всё хорошо? Ты здорова? Как малыш? Равивэл здесь, с тобой? Я так волновался за вас, – торопясь говорил он и не отпускал её рук.

– С нами всё хорошо: со мной и сыном, – тихо ответила она и улыбнулась, но глаза остались грустными. Лорок уловил недосказанность и, не скрывая волнения, спросил:

– Что с Равивэлом? Что с ним?

– Я не знаю, – еле слышно, проговорила Вивьера, и глаза наполнились слезами, но на этот раз не выкатились, а увлажнили длинные, словно вечерние тени, ресницы. – Нас разлучили, и я не знаю: где он, как он и что с ним. Дон, господин, обещал позаботиться, – обнадёжила она и утёрла слёзы краем шёлкового рукава.

– Значит, своим спасением, мы обязаны дону Аурелио?

– Да, мы в его доме. Он очень вежлив и гостеприимен. Мне не хватало вас и теперь, когда один из моих любимых мужчин, со мной, я немного успокоилась. Надеюсь, Равивэл скоро присоединится к нам, – прозвучал её ломкий голос, и она отняла свои пальцы из рук брата. – Пойду, попрошу, чтобы тебя покормили. Тебе надо набираться сил, – добавила она и двинулась к двери. Дверь бесшумно закрылась и Лорок, глубоко вздохнув, с силой вдавил голову в подушку.

Пока Вивьера заботилась об ужине для брата, а Лорок размышлял, глядя в отсветы свечей на потолке, двое стражников втаскивали в дом израненного человека. Держа истерзанное тело под руки, и волоча ноги по мраморным плитам, верные слуги дона, втащили его в дальнюю комнату и уложили на кровать. Равивэл лежал, не двигаясь, прикрыв глаза и чувствуя запах, уже чуть запёкшейся собственной крови, залившей лицо и изодранную одежду. Хищные птицы постарались хорошо, как и истязатели, надеявшиеся на то, что на обратном пути зароют исклёванное тело и навсегда забудут о существовании взбунтовавшегося раба. Но, он оказался сильнее и теперь, лежал, всё ещё не осознавая, что избежал смертельного исхода. В его затуманенном сознании возникали два женских лица, и он не мог понять, какое из них то, что ему нестерпимо хотелось увидеть. Всё перемешалось, лица уплыли в потолок и он открыл один глаз. Другой глаз, слипшийся от крови и опухший, видел, лишь тоненькую полоску света от свечи, горящей где-то рядом. В колыхающемся пространстве, прямо перед ним, возникла крупная фигура человека со свечой в руке. Его крупные черты лица казались знакомыми, но Равивэл никак не мог вспомнить, где видел его.

– Я рад, что вы живы, хотя и нездоровы, – мягко пролился его хрипловатый голос. – Надеюсь, вы скоро поправитесь, и вам будет комфортно в моём доме. Вы – мой гость и я позабочусь о вас.

– Кто вы? – спросил Равивэл, силясь вспомнить того, кто разговаривал с ним и, похоже, спас его.

– Позвольте представиться: Я дон Аурелио фон Кано, местный землевладелец. Как называть вас, господин?

– Равивэл, просто Равивэл. Этого достаточно.

– Хорошо, – довольно проговорил дон и добавил. – Я пришлю лекаря и служанок. Они облегчат ваши страдания. Кивнул и, резво, несмотря на громоздкую фигуру, развернулся. Быстрые шаги зашуршали к выходу.

– Благодарю вас, дон Аурелио, – разлился в темноте низкий голос Равивэла.

Не поворачиваясь, хозяин дома сказал:

– Рано благодарить, выздоравливайте сначала. Сказал и вышел, унося с собой свет свечи и оставив двоякое впечатление. Слишком всё в нём было хорошо, но так не бывает, подумал Равивэл, повернулся и сжал зубы, чтобы не застонать от боли.

Ему стало легче, после посещения врача и двух пар умелых и осторожных рук его помощниц. Теперь, от него не несло кровью, больной глаз стал видеть лучше, раны были зашиты и перевязаны. От чистой одежды пахло травами и чистое, насколько это было возможно при обтирании, тело впитывало в себя запах здешнего луга. Завтра, я встану, решил Равивэл, проваливаясь в глубокий сон. Он не знал, каким будет его сон: тревожным, ужасным или мучительным, но он был уверен, что он будет очень долгим.

 Глава шестая.

Равивэл, как и обещал себе, поднялся, но не завтра, а через пару дней и, сделав шаг, рухнул на пол, увлекая за собой перевёрнутый, с погашенной свечой, стол; зацепив, плотно сдёрнутые шторы вместе с креплениями, держащими их у потолка. Вивьера, находясь через несколько комнат от него, услышав донёсшийся и ослабленный расстоянием грохот, спросила у кормилицы:

– Что за шум?

– Не знаю, госпожа, – ответила та. – Может, мебель двигают? Хозяин любит частые перестановки.

– Присмотри за Феликсом, я посмотрю, что там, – почему-то волнуясь, попросила Вивьера и, передав малыша кормилице, быстро, но плавно вышла.

В коридоре было тихо и она, легко и спешно, сбежала по лестнице вниз, в общую залу – нижнюю гостиную с каменным глубоким камином в чёрно-малиновых цветах, с хаотично влитыми в двухцветный мрамор золотыми жилами. В зале стояла тишина. Слуги сервировали к ужину неимоверно длинный стол, хотя гостей было двое: она и её брат. Окинув гостью дома общим восхищённым взглядом, они продолжили размеренно и ловко заниматься своим каждодневным делом. Повертевшись у дверей, женщина повернулась к выходу и увидела Лорока, входящего с восточного коридора. Едва они обменялись приветствиями, как вошёл ещё один человек, и Вивьера застыла на месте, как фаянсовая ваза с цветами, что стояла, как вкопанная, на угловом высоком столе. Все случившиеся события произошли в одно и то же время, в разных местах, но один солнечный день свёл всех вместе, когда на пороге дома появился новый гость. Равивэл, наспех приведённый в порядок, ужаснул её разум и наполнил болью её сердце. Глядя на любимого мужчину, она не могла произнести ни слова, лишь некоторые мгновения спустя, кинулась к нему и обвила руками загорелую шею.

– Равивэл, дорогой мой, – шептала она. – Ты жив, ты жив. Ты со мной. Я так скучала. Тебе больно?

Не совсем понимая, что происходит, Равивэл молчал, но её руки, шёпот, горячее дыхание, возвращали его в то состояние, когда он чувствовал себя счастливым. Отняв женщину от себя, он посмотрел в её глаза и проснулся, кажется уже, совсем.

– Вивьера!? – проговорил он и прижал её к себе так близко, насколько это было возможно. – Вивьера. Ты здесь? Как такое возможно? Я сплю? – говорил он, то прижимая, то отодвигая её. За её спиной стоял человек, но Равивэл не хотел замечать постороннего человека. Он видел, лишь её, свою возлюбленную.

– Не спишь, Я здесь, – радостно сообщила она и её губы коснулись его губ. – Не спишь, не спишь, – повторила она и поцеловала снова. – Лорок здесь и Феликс тоже. Мы все здесь. Наконец, мы все вместе. Какое счастье.

Лишь сейчас, когда она сообщила о присутствии Лорока, Равивэл разглядел человека, стоящего уже поодаль.

– Лорок! – воскликнул Равивэл и шагнул в его сторону. Обнимая наставника и дорогого человека, он спрашивал:

– Лорок, с тобой всё хорошо? Ты здоров? Где ты был? Как оказался здесь?

– Думаю, это – не везение, что все мы оказались в одном доме, – волнительно и одновременно радостно проговорил Лорок. – Полагаю, это – заслуга и старания одного человека. Ты знаком с хозяином дома?

– Да, имел честь познакомиться, – ответил Равивэл, не сдерживая радости, вызванной встречей с дорогими людьми. Слуги переглядывались, перешёптывались и замолкли, услышав чёткие уверенные шаги своего господина, доносящиеся из западного коридора, из того, откуда явился подлатанный третий гость. Хозяин вошёл и громко рассмеялся, увидев всех гостей в сборе. Потом, сказал:

– Очень рад, что воссоединение семьи состоялось. Гости повернулись к нему и он, упреждая их речи, попросил. – Прошу, не надо никаких благодарностей. Это, пожалуй, мой первый хороший поступок за много ушедших лет, так что я отблагодарил сам себя, видя, как вы счастливы вместе. Улыбнувшись, он напомнил. – Не опаздывайте к ужину. Не люблю не пунктуальных людей.

Гости не стали перечить хозяину дома и своему спасителю, но мысленно, они были очень благодарны ему. Дон Аурелио фон Кано принял их по – одиночке, но всех, как дорогих гостей, дав им всё необходимое: кормилицу, горячие бани, чистую одежду, исцеление, пока они, вновь окунувшись в негу и изобилие, пытались забыть череду мрачных дней и ночей. Всё было потом, а сейчас, созрел сытный ужин в роскошно убранной зале, с многоярусными канделябрами свеч, мягкими стульями, дорогими коврами, белоснежной скатертью, до блеска начищенными столовыми приборами и прозрачными кубками. Ужин проходил спокойно, ибо дон не докучал расспросами, а вёл тихую неторопливую беседу, подливая гостям тягучего рубинового вина. Говоря, он то и дело поглаживал посеребрённую испытаниями бороду, заплетённую в косичку, и смахивал крошки и бусины вина с ухоженных усов. Голова же, напротив, была коротко острижена и ничем не докучала хозяину. Великолепные барсы, их было два, в просторных клетках, смирно спали, подложив мягкие лапы под красивые морды. В середине ужина, когда всем уже хотелось выйти из-за стола, хозяин предложил самому старшему и почитаемому гостю:

– Лорок, ты вкусил моих яств, а теперь, пора вкусить моего отменного табака. Не будем душить молодёжь дымом. Пройдём на террасу, а Равивэл продолжит ухаживать за прелестной дамой. Негоже молодым слушать стариковское брюзжание.

Озеленённая терраса приласкала дыханием тёплого вечернего ветра. Аромат ампельной дихондрии и вербены, просачиваясь в узкие проёмы арок, увитые диким виноградником, придавали ветру цветочный запах. Дон и Лорок стояли у каменного парапета, вглядываясь в далёкие, тёмно-зелёные от наступающих сумерек, равнины.

– Приветствую тебя, друг мой, в моём доме. Никогда не думал, что мы свидимся. И где? В глубоком Космосе. Не удивительно ли?

– Я не удивлён, лишь одним, – ответил Лорок. – Что ты стал феодалом. В тебе всегда была золотая коммерческая жилка. Не жалеешь, что она набухла здесь? Хотя, с судьбой не поспоришь, – вздохнул Лорок.

– Ты веришь в судьбу? Бред, обман. Откуда судьбе знать, что тебе нужно в этой жизни и что для тебя лучше? Судьбой повелевает Счастливый случай, но выпадает он не каждому. Сигару?

– Как откажешь табачному королю. За спасение и гостеприимство надо платить, хотя бы, чёрными лёгкими, – улыбнулся Лорок. Дон рассмеялся и открыл крышку изукрашенной шкатулки, стоящей на столике. Ровные ряды сигар пахнули изысканным табачным ароматом.

– Угощайся, – сказал дон, поднося шкатулку гостю.

– Спасибо. Да не иссякнет твоя доброта, – сказал Лорок, не притрагиваясь к сигаре.

– Боюсь спрашивать, откуда занесло тебя к Разветвлению и знаешь, не стану. Вопросы и для меня страшнее клинка в сердце. Лучше спрошу: Что ты намерен делать дальше?

– Нам необходимо улететь в тихое спокойное место.

– Тихо и спокойно, лишь на кладбище, Лорок, – усмехнулся дон. – Но, если, серьёзно, я задействую свои связи в Совете Переселений. Думаю, что-то получится, а пока, живите у меня, сколько сочтёте нужным.

– Спасибо, благородный дон Аурелио. Да продлятся твои луны.

Дон Аурелио вынул себе сигару и поставил шкатулку на место. Взяв щипцы, он отрезал край сигары и спросил в лоб:

– Что же случилось за Обручем Аркадима?

– Он сильно сжимал, дон, – ответил Лорок, желая прекратить беседу. Дон Аурелио почувствовал его нетерпение, поэтому сказал:

– Знаю, ты никогда не глотал табачный дым и не любил задушевных бесед, поэтому возвращайся в залу. Кассиопея и Клио проводят вас в ваши комнаты. Отдыхайте, день был трудным, а я подымлю по старой привычке. Не возражаешь?

– Нет, – отозвался Лорок. – Только, не прожги свои бархатные штаны.

Дон улыбнулся и хлопнул гостя по плечу.

– Помнишь, как приходил опыт курения? Лорок кивнул. – Я тоже помню, всё помню, – печально отозвался дон, – только тогда я был молодым и штаны были не бархатные. Как давно это было, Лорок.

– Я пойду, а то рискую просидеть здесь до утра. Знаю, как начинаются воспоминания, – заспешил Лорок. Дон засмеялся, выпуская клубы дыма сквозь широкие ноздри. Оставшись один, он углубился в воспоминания, далёкие и теперь, кажущиеся неправдоподобными, но по-прежнему дорогими, вызывающими болевые ощущения. Его думы прервал слуга, возникший в широком арочном проёме.

– Господин, с дальних плантаций вернулся управляющий. Вы примите его?

– Да, проводи его в мой кабинет, Клио.

– Хорошо, господин.

Управляющий дальними плантациями, о которых знало лишь несколько посвящённых и верных людей, вошёл и низко поклонился господину, сидящему за столом в удобном кресле.

– С прибытием, Анимо, – приветствовал его дон. – Надеюсь, ты привёз хорошие вести.

Человек среднего роста, черноволосый, с бегающими продолговатыми глазами, замялся, не смея смотреть в глаза плантатору.

– Говори, – потребовал дон.

– На плантациях всё хорошо. Урожай соберут вовремя, если вы, господин, отправите туда посылку.

– Почему, так скоро, понадобилась посылка? – негромко вскричал дон. – Что там происходит?

– Учёный израсходовал много лишнего материала. Говорит, что рабочие, почти совсем не сопротивляются. Он просил уменьшить дозу, вводимых инъекций.

– Хорошо, я осведомлю Совет. Но, в таком случае, стая должна прирасти. Так ли, это?

– Учёный просил передать, что прирост внушительный, но нужно время для полного контроля над ними.

– Клио, проводи мистера Анимо. Его день был тяжёлым, нужен отдых и сытный ужин. Как проводишь мистера, выведи на прогулку моих малышей.

– Да, господин. Я сделаю так, как вы велите, не волнуйтесь. Спокойной ночи, господин.

– Идите, – махнул рукой дон, и когда дверь тихо закрылась, погасил свечи на столе, покинул кабинет и направился в спальню.

Лорок покинул террасу и пошёл не в гостиную, а сразу в свою комнату, отведённую ему добродушным хозяином. Не зная планировки дома, он заблудился, оказавшись в большой комнате с балконом. Дверь на балкон была открыта: ветер трепал занавески и Лорок вышел на воздух. Сверху хорошо просматривался внутренний дворик, где Клио выгуливал двух барсов. Какие красавцы, подумал Лорок, глядя на изящных и сильных животных. Стены замкнутого дворика были высоки, видимо в целях безопасности, но сейчас, в низкую боковую дверь, втолкнули человека, и она, издав скрежет, захлопнулась за ним. Барсы, спокойно гуляющие по лужайке, принюхались, почуяв чуждый запах. Человек, пахнущий жертвой, испуганно жался к стене. Воздух прорезало всего одно слово, резко брошенное верным чернокожим слугой: « Еда». Хищники, грозно рыча, медленно двинулись в сторону постороннего запаха. Лорок проглотил собственное дыхание, видя, как барсы, пройдя несколько ленивых шагов, бросились на человека, прижатого к стене. Он закрыл глаза, но услышал несколько человеческих вскриков, жадное рычание зверей, а когда открыл глаза, то их заволокло огромным кровавым заревом, оставшимся на стене. В стороне, хищники терзали, уже мёртвое тело. Тот же спокойный голос, что дал команду к нападению, отменил её и опять, одним холодным и равнодушным словом: « Назад».

Лорок бежал по коридору и каким-то чудесным образом, быстро нашёл свою комнату. Возможно, оттого, что его гнал испуг, отвращение и желание не видеть больше ничего. Уже потом, отойдя от жуткого видения и мыслей, он смог рассуждать спокойно: Кто же ты на самом деле дон Аурелио? Я знал тебя другим. Неужели, этот грубый мир подмял тебя? Но, разве, мало ты испытал в своей жизни, мало страдал и чувствовал боли? Почему, пройдя всё, ты не вырос духовно? Почему, видишь лишь путь ненависти? Смогу ли я доверять тебе, старый друг? Или, уже враг? Лорок уснул с одной мыслью: поскорей покинуть этот дом.

Наносное благородство, как и настоящее, держит высокие планки, поэтому гости покидали гостеприимный дом, довольствуясь кормилицей, кошельком золотых монет и крепкими рукопожатиями. Совет Переселений, состоящий из четырёх людей и трёх человекоподобных существ, предложил переселенцам не столь отдалённую от второго Солнечного Кольца планету, носящую имя Альтерон – глубинку, провинцию, идеальную для семейного существования.

– На траекторию Альтерон, всегда есть свободные места в космических субмаринах, – заявила женщина с синей кожей и щупальцами вместо волос, а мутант, облачённый головой в мыльный пузырь, поддержал её, пробулькав:

– Леса, много воды, чистый воздух и малозаселённая территория – остров мечты, окружённый благоухающими лесами и изумрудной водой.

– Если там так идеально, отчего же, всегда свободные места, – усомнился Равивэл.

– Глушь, скучное место. Никаких развлечений, кроме охоты и рыбной ловли. На любителя. Не каждый решится покинуть жужжащий мегаполис. Такие места манят стариков, желающих провести остаток жизни в покое и отчаявшихся беглецов, другие предпочитают более оживлённые места, – объяснил мужчина средних лет, элегантно одетый, с искусно прилизанными волосами.

– Нам подходит, – согласился Лорок и Равивэл не стал перечить, считая, что начинать необходимо с тихого омута и надеяться, что оттуда не вылезут черти.

Однако, Лорок спросил, вызвав недоумение у своих спутников:

– Это место посоветовал вам дон Аурелио?

– Нет, мы выбрали его сами, а господин попросил лишь об услуге содействовать вам.

– Тогда, всё хорошо, – заверил Лорок и с улыбкой оглядел своих спутников.

– Что-то не так? – осведомился Равивэл.

– Нет, всё хорошо. Мы отправляемся на Альтерон, – подтвердил Лорок и снова, улыбнулся.

Крытая повозка, доверенная Богомолу, еле двигалась. Дорога, выстланная серым камнем, вела в Верхний город, скрытый глубокой каменной аркой, куда не попасть простому смертному, будь он бароном, доном или грабителем. Верхний город, он – не для всех, для избранных, достойных высшего общества и туда ехали беглецы, но не в сам город, а на космодром. Вивьера, переживая за ребёнка, он никак не засыпал и плакал, не выдержала и спросила:

– Что так медленно? Можно быстрее? Почему, не дали тарпанов?

– Не спешите, госпожа, – лениво отозвался возница – мужчина с высохшей морщинистой кожей жёлто-коричневого цвета, похожий на сухофрукт. – Тихая жизнь вам наскучит. Хотя, – он хохотнул. – Во всей Вселенной не найти тихого места, потому как внутри её обитателей – хаос и безумие. Сказал и поторопил Богомола, хлестнув его плетью. Существо длинно выдохнуло и пошло быстрее.

Космодром, являющий собой высокое просторное и цилиндрическое здание с множеством стыковочных взлётных ниш, предстал прозрачным и величественным. В его просторных залах ожидания сновали роботы: носильщики, уборщики, разносчики напитков. Были в его залах и специально обученная прислуга: разминальщики щупалец, чистильщики копытообразных ног, курильщики специфического планетарного воздуха. Чаще, таких незаменимых искусных специалистов привозили с собой сами инопланетные гости, не доверяя качеству местного сервиса.

Пассажиров, покинувших крытую повозку, провели узким коридором вдоль прозрачной стены и отправили на посадку межпланетного корабля, но перед этим провели массовую вакцинацию. Отказаться было нельзя, таковы были правила переселения на другую планету. Скоро, Разветвление осталось далеко внизу, и корабль плавно следовал заданному курсу. Пассажиров было около трёх десятков, разных возрастов и все они погрузились в сон, надев специальные маски, что отключились сами, когда корабль пристыковался к металлической махине. Люк открылся и люди вышли на посадочную платформу канатной дороги. Юркие кабинки доставили их, в обещанный переселенческим Советом, рай.

 Глава седьмая.

Место, действительно было красивым. Бескрайние зелёные поля пестрели розоватыми и фиолетовыми маками, невысокие холмы с зарослями диковинных цветущих кустов, источали нежный аромат, высокие колючие деревья пронзали голубое небо и где-то в отдалении слышался шум падающей воды. Небольшая деревня представляла собой не строения из дерева, камня или другого подручного материала, а множество холмов с грубыми бревенчатыми дверями в центре. Земляные ступени спускались от середины холмов до их подножия. Земляных домов было много, а вот всё население деревни, включая стариков и детей, обозначилось небольшой толпой в центральной части поселения, огороженного сплошной стеной, плотно пригнанных заострённых кольев.

– Это – деревня или укрепление? – выразил сомнение Равивэл, впившись глазами в каменный круг кострища, чуть поодаль центральной площади, если её можно было так назвать.

– Странное укрепление, – отозвался Лорок, оглядывая постройки. – Защитный барьер, а ворота отсутствуют и запах чего-то горелого.

– Они кого-то опасаются? – вступила в разговор Вивьера.

– Полагаю, здесь не так спокойно, как было обещано, – подытожил Лорок, и смело шагнул в пустой проём ворот.

Люди, держась плотно, друг к другу, с интересом смотрели на вновь прибывших переселенцев. Справа от любопытной толпы тянулся длинный деревянный стол, крытый густыми ветвями, уже высохшими под палящим солнцем. По обе стороны стола поблёскивали длинные лавки, истёртые многолетним сидением жителей странной деревни. Большая кирпичная печь, для общей готовки, расположилась у каменного цилиндра колодца с качающимся в воздухе ведром. У края округлой площади высились четыре столба, держащие дощатую площадку с перилами. Сверху, с перекладины, обвитый верёвками, как голова висельника, покачивался старый колокол. Когда ветер отпускал порыв, он тихо позванивал, нарушая тишину, воцарившуюся на площади.

Первым нарушил тишину крупный рыжеволосый мужчина. Он чуть двинулся из толпы и спросил, оглядывая приезжих:

– Кто из вас новый управляющий?

Никто не отозвался и Лорок спросил:

–А где ваш прежний управляющий и кто вы?

– Я старший в этой деревне. Меня зовут Гай Рыжий, а это – моя семья. Он указал рукой на полную женщину с туго закрученными волосами в сбившейся на бок и выгоревшей косынке. Рядом с ней стоял парень с ясными глазами, широкой кости и огромными кистями, и мать и сын были рыжими, как и глава семейства.

– Моё имя Лорок, а это – моя семья, – представился бывший дож и указал поворотом головы на Равивэла и Вивьеру с ребёнком и кормилицу Джанку, а потом, напомнил. – Так что с управляющим?

– Он отбыл в Разветвление, а нам сказали, что прибудет новый. После его слов, Лорок припомнил страшный случай с барсами и подумал: Неужели, всё связано?

– Я новый управляющий, – выдвинулся вперёд мужчина средних лет и поправил шляпу на русой голове.

– Хорошо, тогда вы знаете, что делать, – улыбнулся Гай и, обласкав крепкой ручищей, рыжую бороду, обратился ко всем прибывшим: – Знакомьтесь, вы здесь надолго, а после расселяйтесь. Благо пустых квартир стало много, всем хватит. Пустое жилье помечено глиной, не перепутаете. Он двинулся, но остановился и добавил. – Да ещё, после заката не выходите из домов, и хорошо заприте двери, а деревню лучше не покидать вообще. Ночи здесь опасные. Скоро, поймёте сами. Раздача продуктов, одежды и прочего, завтра. Благодатной ночи, селяне, – закончил он свою речь и зашагал к крайнему холму у необъятного раскидистого дерева. Лорок провожал главаря деревни долгим взглядом, но не остановил, хотя вопросов было много. Всё завтра, завтра, успокаивал он себя, но тревога, отчего-то, возрастала. До заката успели разместиться в трёх сырых подземных комнатах: в одной комнате – Лорок, другой, более просторной комнате, с самодельным камином – Равивэл с семейством. Третью, с кострищем посредине и квадратным столом с лавками, заняла Джанка. В землянке было всё необходимое для простой деревенской жизни: деревянные настилы, постель, домашняя утварь, полки для мелочей, занавески на межкомнатных дверях, окон не было, поэтому зажгли смоляные лампы. Дым от огня выходил в узкие трубы в крыше, а от камина в боковую трубу. Видимо, печи топили редко или вообще не топили: маленьких детей, кроме Феликса никто не увидел, ночи проводили в землянках, а дни на свежем воздухе. Вивьера была в ужасе и несколько раз намеревалась плакать, а Равивэл успокаивал её, как мог. Джанка причитала, собирая слёзы в подол платья. Лорок молчал, виня себя за необдуманно принятое решение, но кто знал, что всё окажется столь плачевным, ведь обещали рай. Ясно было одно: людей заманивали сюда обманом, но с какой целью, пока было неясно. Ничего не прояснилось и ночью, когда снаружи, сквозь отверстия в крыше, проникли внутрь свистящие звуки, врезающихся в воздух, крыльев, гортанный громкий клёкот, грохот и визгливый скрежет о железо. За неимением окон, ничего невозможно было увидеть, но ощущение, что что-то сильное, страшное и опасное мечется над холмами, не покидало до самого утра. С первым рассветным лучом всё стихло, и весь подземный люд вывалил наружу. Лорок и Равивэл вышли первыми, и взору предстала удручающая картина. Навес, висевший над столом, был сорван и валялся в стороне. В столе, вкопанном в землю, зияло несколько рваных дыр, словно толстые доски разодрали, как клочок тонкой материи. Колокол валялся на земле и на нём остались следы свежих, широких углублений. Перила площадки сломаны, а земля всюду изрыта и разбросана. Лорок, как и Равивэл, смотрел на всё непонимающим испуганным взглядом. Местные жители, видимо, привыкшие видеть это безобразие каждый день, спокойно приводили всё в надлежащий порядок: молча, усердно, не торопясь.

– Надо всё выяснить, – нетерпеливо высказался Лорок и зашагал к Гаю Рыжему, спокойно руководящему процессом восстановления.

Вивьера и Джанка вышли наружу и Равивэл поспешил к ним, оглядываясь и провожая взглядом Лорока.

– Надо поговорить, – коротко сообщил Лорок, тронув Гая за сильное плечо.

– Да, – охотно согласился тот. – Заодно и местность осмотрите, господин.

Они шли узкой тропкой, вьющейся между высокой травы, густых кустов, колючих и широколистных деревьев. Сели на берегу красивого водоёма с прозрачной, отливающей малахитом, водой. Сверху, с гладких белых скал, рвался вниз мутный, от толщи воды, водопад. Шум падающей воды был не ревущим, что закладывает уши, а клокочущим, поэтому говорить можно было, почти не повышая голоса.

– Рассказывайте всё и не лгите мне. Я чувствителен к обману, – не попросил, а потребовал Лорок.

– Скрывать нечего, – начал Гай. – Теперь, мы в одной лодке. Почесал рыжий затылок, обдумывая, с чего начать и продолжил. – Ночью нас атаковали Пещерники. Так мы называем незрячих всадников, что живут в дальних пещерах, поэтому туда никто не суётся.

– Всадников? – изумился Лорок. – Но, я слышал не стук копыт, а свист крыльев или вы имеете в виду космических пиратов?

– Дело в том, что слепые всадники сидят на огромных хищных птицах, похожих на летающих драконов. Откуда они взялись, я не знаю, и никто не знает, но птицы сожрали всю фауну острова, оставив, лишь грызунов, ящериц, некоторых птиц и всякую другую мелочь. Чёрт бы, с ними, но они принялись за людей, поэтому, мы зарылись в землю.

– Всадники – люди? – осторожно спросил Лорок, смотря прямо в глаза говорящему.

– Да и многих мы знали, а теперь, они охотятся на нас, – вздохнул Гай и запустил пальцы в рыжую непослушную копну волос. – Сначала, были только птицы. Люди хотели приручить их, ведь хорошее подспорье в хозяйстве, но вышло иначе. Птицы выклевали им глаза и сделали своими ездоками. Не знаю, что есть в этих диковинных птицах, но всадники, ничего не видя, хорошо управляются с птицами, а может, птицы управляют ими. Поди, узнай. Нападают ночью и в пасмурные дни, когда нет солнца, так что будьте готовы, господин, и своих домочадцев предупредите, чтобы не стать ужином для кровожадных тварей.

– Но, почему вы ещё здесь? Редко, но корабли прилетают. Не хотелось сбежать?

Глаза Гая залил мгновенный испуг и он быстро заговорил:

– На корабль нельзя, никак нельзя. Там смерть, только смерть. Нельзя, нельзя. Видя его состояние, Лорок сменил тему:

– Давно вы тут?

– Мы здесь три года. В нашей семье было трое детей, остался, лишь средний сын, а старший сын и маленькая дочь погибли: Сын решил сражаться с тварями и был растерзан, а дочку утащили Пещерники прямо из рук матери. Солнце, внезапно спряталось, а они, словно ждали, голодные твари. Губы рассказчика дрогнули, и голос притих, снизился. – Видя всадников, всегда боюсь, что встречу дочь. Глаза Гая повлажнели, и он опустил голову. Лорок дал ему время успокоиться, осматривая удивительно красивые окрестности водоёма и вскоре, услышал ровный спокойный голос. – Некоторые люди и семьи не проживают и трёх дней. Кому как повезёт. Была семья, что прожила шесть лет, дольше никто не жил.

– Не думали, что кому-то это надо?

– В стороне от скал, где пещеры – руины старого города. Кто ходил туда, назад не вернулся. Возможно, разгадка там, но никто не осмелится туда идти, даже днём. Что произошло ночью – ерунда. Бывали ночи, когда волосы дыбом вставали. Удивляюсь, как мы ещё все с ума не сошли. Дни бывают, не только солнечные и тогда, твари прилетают днём, чтобы кормиться.

– Я, уже догадался, что сюда заманивают обманом, обещая тихую спокойную жизнь и не говоря о монстрах. Сейчас, выслушав вас, понял: вам не дают сопротивляться. Думаю, это – действие вакцины. Вернее, препарата, подавляющего волю и рождающего страх. Полагаю, есть наблюдатель и он где-то недалеко. Как часто вам вспрыскивают яд?

– С каждым прилётом корабля. Примерно, раз в три месяца. За это время созревает урожай табака.

– То есть, три месяца истекли вчера, раз прибыл корабль?

– Нет, – задумался Гай. – До созревания ещё месяц. Корабль пришёл раньше. Как я не понял этого сразу, – сокрушался он, терзая пальцами рыжую шевелюру. – Однако думаю, что вакцинация будет. На рассвете доставили груз, я видел медицинский ящик.

– Можно её избежать?

– Возможно, если поделитесь своими догадками с населением и они вам поверят, – высказал предположение Гай. – Но, – замялся он.

– Говорите, – подтолкнул его Лорок, мысленно сопоставляя факты.

– Новый управляющий. Он, вряд ли, пойдёт против хозяина.

– Есть человек, стоящий за всем этим? Кто он? – заинтересовался Лорок.

– Его никто не знает, но кто-то же, шлёт людей и корабли, забирает урожай. Вы правы, господин, говоря об обмане. Я неплохо жил в Разветвлении и имел завод по переработке драгоценных камней, но чья-то зависть и жадность, сделали меня преступником. Меня обвинили в том, чего я не совершал и приговорили к большому тюремному сроку. Но, по пути в тюрьму, меня, неожиданным образом, спасли и предложили бежать с семьёй на Альтерон. Но, я не знаю, кто за этим стоит.

– И что-то готовит, – протянул Лорок. – И для этого нужны летающие всадники? Без руин не разобраться.

– Вы хотите идти в руины? – не на шутку встревожился Гай. – Это опаснее, чем встречать птиц в деревне.

– Ладно, – бросил Лорок и встал с земли. – Надо возвращаться и всё обдумать. Гай поднялся следом и пошёл впереди спутника, чтобы тот не сбился с дороги.

Равивэл был растерян и обескуражен, когда Лорок поведал ему историю, рассказанную Гаем и поделился своими догадками. Он с неподдельной жалостью смотрел на наставника и пробасил:

– Такое ощущение, что дож, хотя и бывший, сейчас бредил. Тебя никто не укусил в лесу? Незрячие всадники? Птицы-людоеды? Питаются биомассой и её же, делают своими всадниками? Наблюдатель? Сказал и потрогал лоб Лорока. – Температуры нет. Могу с трудом поверить, но нас тоже укололи при посадке в корабль.

– Ты забыл, что ты из Аркадима и что у тебя в шейном позвонке? – не сдавался Лорок.

– Теперь, ампулы нет, она израсходована, – заметил Равивэл, срывая лист с дерева, в тени которого они устроились. Сунул стебелёк листа в зубы и изрёк сдавленным голосом. – Когда пойдём к руинам таинственного города?

Пока Лорок и Равивэл обдумывали, что предпринять и как выжить на острове, в Разветвлении, после полудня, приземлился корабль, пилотируемый командором Фёрстом. Пройдя необходимые раздражающие протоколы, грузный пилот уверенно ступил на прославленные земли пересекающихся маршрутов. Уже вечером, предприимчивый добряк, подкупил стражу у Железной стены, нашёл « Крысу» и к полуночи завалился в самый известный паб, до отказа набитый разномастной инопланетной публикой. Он знал, что таверна и космодром – места, соединяющие все разумные миры Вселенной. Его целью было узнать: Куда отправился его старый друг Лорок. При таком стечении народа из разных мест, он надеялся, что удача улыбнётся ему. Улыбнулась не удача – явилась опасность, оказаться с разбитым лицом на незнакомых тёмных улицах, когда тот, кого он спрашивал, вместо информации выплеснул кружку мутной жижи ему в лицо. Не стерпев публичного унижения, Фёрст отвесил обидчику около двух кило своего кулака и тот упал вместе со стулом. Нашлись защитники, сочувствующие и просто любители подраться, завязалась потасовка. Болельщики ликовали, делая ставки, дерущиеся били друг друга и всех, кто попался под горячую руку, переворачивая столы, гремя разбитой посудой и ломая стулья о широкие спины и, затуманенные алкоголем, головы. Фёрста швырнули к горящему камину и он, непременно бы, опалил свою голову, но грудь, внезапно выросшая перед ним, больше он ничего не видел, остановила его полёт.

– Папаша, осторожней, – услышал он красивый, чуть хрипловатый голос. Поднял голову и увидел полуоткрытые, как два чёрных месяца, глаза. Молодой человек был ему не знаком, но показался приветливым, хотя не был господином и Фёрст извинился и поблагодарил его:

– Простите и спасибо. Вы спасли мою шикарную шевелюру и доброе лицо, не дав им обуглиться. Да, продлится солнце на вашем пути!

– Вы аркадимьянец? – заинтересовался незнакомец, отводя от подвыпившего мужчины смуглое лицо.

– Уже, кажется, нет как и мой потерянный друг Лорок. Я хотел найти его, а нашёл вас. Почему? – протянулся его не совсем внятный голос, но собеседник уловил суть.

– Думаю, я могу помочь вам в поисках вашего друга, – радушно сообщил симпатичный мужчина. Фёрст безнадёжно хмыкнул, потом икнул и услышал. – Конечно, если, это тот господин, что улетел с гертом Равивэлом. От услышанного, Фёрст протрезвел и спросил, внятно:

– Вы знакомы с Равивэлом?

– Да, имел честь познакомиться с благородным господином и его наставником. Вы назвали его Лороком.

– Вы встретили их здесь? Вы знаете, где они? С ними всё хорошо? Где же, они? – забросал вопросами Фёрст, случайного собеседника.

– Я случайно увидел их, когда они шли на посадку в корабль. Я кричал, но они не слышали. Позже, я узнал, что тот корабль взял курс на Альтерон. Полагаю, они там.

– Как ваше имя, мой спаситель, – радостно вскричал Фёрст, заключая Азика в объятья.

– Азик, – коротко сообщил тот, придерживая руки, объявшего его мужчины.

– Я полечу туда, незамедлительно, – заторопился старик. – Что им передать? Что сказать о вас?

– Скажите, что я хотел исцелить свою планету, но от судьбы не уйдёшь. Она – неподкупна, её не прельщает блеск золота. Теперь, мой путь лежит к Жемчужине. Будут рядом, прошу в гости и вас тоже, господин.

– Я всё передам. У меня хорошая память, но ответьте: Вы направляетесь к планете Пиратского Братства? Я не ослышался?

– Вы всё услышали правильно, господин. Лёгкого вам воссоединения с друзьями. Мне пора. Прощайте.

– Прощайте, – проговорил Фёрст и Азик исчез за шевелящимися спинами и пеленой табачного дыма.

Фёрст двигался к космодрому, намереваясь, как можно быстрее, отбыть на Альтерон. Он проходил площадь, когда услышал, чуть поскрипывающий голос. Его поразил не голос, он много раз слышал, как разговаривают лурды, а то, что он говорил, перемещаясь по площади и приставая к прохожим: « Я – Клемент. Я – друг Лорока. Я ищу друга. Помогите, Клементу ».

– Эй, ты Железный, – окликнул лурда Фёрст. Тот повернулся на сто восемьдесят градусов и, оглядев человека, подкатился к нему и тот заявил. – Я, тоже – друг Лорока.

– Друг Лорока – мой друг, – заверил лурд, протягивая металлическую руку. Фёрст хмыкнул и пожал руку лурду. – Где мой господин? – поинтересовался лурд.

– Он улетел, – коротко ответил Фёрст, ничего не объясняя, но спросил. – Лорок дал тебе имя?

– Лорок дал мне имя и назвал меня своим другом. Я ценю это и хочу его найти.

– Его нет в Разветвлении, – сообщил Фёрст.

– Он бросил меня? – тихим голосом задал вопрос лурд и опустил голову.

– Друзей не бросают, их находят и дорожат ими, – приободрил Фёрст и предложил. – Хочешь найти Лорока, лети со мной. Хочешь?

– Хочу, господин, – засветились глаза лурда.

Спустя некоторое время, Фёрст ввалился в шлюз своего « Чижа», сел к пульту управления и скомандовал:

– Вперёд, к Альтерону! Маленькая субмарина плавно взяла вверх, легла в течение воздуха и рванула в открытый космос.

 Глава восьмая.

На Альтероне близился вечер, но Равивэл не замечал угасающего накала солнца. Он был занят сыном и любимой женщиной. Как бы не было непривычно и трудно на забытом всеми острове, радость общения никуда не ушла, прикосновения не утратили трепета, поцелуи не лишились огня, а чудная природа, лишь раскрашивала нарастающие чувства. Феликс спал в плетёной корзине, в тени шарообразной кроны. Корзину подарил глава общины, выражая своё уважение новым поселенцам. Прошло четыре дня с момента их прилёта на планету страшных птиц, которых они ещё не видели, но слышали ночами. Дни, когда светило солнце, а оно светило все эти дни, проходили в заботах о себе. Вивьера, прислонившись к стволу раскидистого дерева, нежилась в его прохладе. Равивэл, сидя чуть поодаль, выстрагивал подобие копья. Отпив воды из высокой склянки, Вивьера бросила нежный взгляд на возлюбленного и тихо сказала, боясь разбудить Феликса:

– Здесь можно говорить о чём угодно и не бояться, что прилетят Урхи. Почему же, мы молчим?

– Скучаешь по Аркадиму? – отозвался он, откладывая копьё и втыкая нож в землю.

– Немного, – пролился её тихий голос. – Ты рядом, а значит, всё хорошо. Чего мне ещё желать? Всё, что делает меня счастливой – здесь, на этой поляне.

Равивэл потянулся к Вивьере и обнял её.

– Как же, мне хорошо с тобой, любимая, даже в нищете и опасности, я счастлив. Полагаю, такое оно, счастье.

За спинами, слева, зашелестели кусты. Равивэл оглянулся и медленно потянулся к ножу. На тропу выходил сын Гая Рыжего с удочкой через плечо. В руке он держал снизку мелких, ещё бьющихся рыбёшек. Бросив оторопелый взгляд на пару, и быстро оправившись от смущения, он предостерёг:

– Тени стали длиннее, не стоит оставаться в лесу перед закатом.

– Мы, уже уходим, – улыбнулся Равивэл. Парень двинулся и услышал.

– Спасибо, Тэоль. Нежный женский голос, снова, ввёл его в смущение, и кровь бросилась в веснушчатое лицо.

Солнце касалось края горизонта, окрашивая его гриву в розово-жёлтый цвет. Ниже, куда не доставали лучи угасающего солнца, лес виделся голубым. Вдали, на северо-западе, поблёскивали остроконечные пики белых скалистых утёсов. Где-то там, во мраке пещер, притаился Ужас и скоро, он вырвется в просторы темнеющего неба, принесёт боль и смерть.

Солнце продолжало проваливаться за гору и вдруг, на его фоне возникло чёрное очертание. Распластав огромные крылья, Пещерник двигался в их сторону.

– Что? – спросил себя Равивэл. – До заката солнца? И, поняв, что происходит, выкрикнул. – Вивьера, беги. Беги так сильно, как сможешь. Он летит.

Женщина вскинула тревожные глаза на возлюбленного, затем в небо и они широко раскрылись, впитав весь страх, что приближался вместе с летевшей тварью. Вивьера подняла ребёнка, а Равивэл кинулся к обоим, подталкивая оторопевшую женщину к движению рукой и голосом:

– Беги, медлить нельзя.

– А ты? – пересохшими от страха губами, спросила она.

– Я – рядом. Я буду рядом. Беги. Вивьера рванулась по тропе, Равивэл последовал за ней, не теряя из вида Пещерника.

С каждым взмахом перепончатых крыльев, тот приближался, наращивая внутренний страх в убегающих людях. К одиноко летящей птице, присоединилось ещё несколько птиц, внезапно поднявшихся над лесом, со стороны руин старого города. Издавая чудовищные хлопки, они пронеслись над беглецами так низко, что Равивэл, пригнул Вивьеру к земле и прикрыл собой. Острый коготь, одной из птиц, глубоко прорезал плечо, и кровь выступила сквозь ткань, наружу, пропитывая разорванную часть одежды и стекая по руке. Стая неслась к деревне. Они летели кормиться.

Когда беглецы остановились на окраине поселения, то взору предстала чудовищная картина кровавой расправы. Несколько дней неудачной охоты и голода, вынудили Пещерников покинуть своё тёмное логово при свете заходящего солнца и сейчас, они хватали, застигнутых врасплох людей и терзали их тела прямо в воздухе, вырывая окровавленные куски мяса, внутренние органы и выклёвывая глаза. Истошные крики людей, гулкое хлопанье крыльев, гортанный клёкот, булькающее жадное глотание, плач, звон падающих котлов, призывные, ни кем не воспринимаемые, выкрики – всё, смешалось в единый гул и всеобщий страх и близкое ощущение смерти, витало в воздухе, пропитанном запахом свежей крови и заполонённом чёрными крыльями. Обезумевшие от страха люди бежали к своим домам, но кровожадные чудовища настигали их, хватали, поднимали в воздух, терзали и бросали на землю. Некоторые люди, пытались сопротивляться, но только, больше злили озверевших птиц. Острые когти, костяные клювы, мощные крылья, хватали, клевали и рвали на части. Насыщались, чтобы с новой силой продолжить истребление, уже не ради утоления голода, а следуя звериному азарту охоты. Внезапно, всё прекратилось, и стая резво поднялась в воздух, словно получила сигнал о возвращении, оставив после себя следы чудовищной расправы. Ночь спустилась на землю, поэтому все поспешили укрыться в землянках, оставив всё, как есть.

После тяжёлой бессонной ночи, полной горечи и боли, наступило новое, ничего не изменившее, утро. Поселенцы, как обычно, навели порядок и выстроили очередь к безволию. Медицинский ящик, ещё не открытый, поблёскивал яркими этикетками на длинном дощатом, в который раз, залатанном или переделанном, столе. В кострище догорали мёртвые тела, сильно пахло горелой плотью, вызывающей тошноту. Неизлечимая, по их меркам, покорность взбесила Равивэла и он, удерживая гнев и отвращение внутри, вышел в центр, вымощенной камнем, площади и сказал то, что должен был сказать один из них и давно, но не сделал этого:

– Так и будете кормом для этих тварей? Продолжите терять и сжигать своих близких? Разве, среди вас нет мужчин, способных сопротивляться и женщин, желающих им помочь? Неужели, вы готовы отдать то последнее, что у вас осталось? Есть другой мир.

– И чем он отличается от этого? – выкрикнул новый управляющий. – Мы из разных мест, но везде, всем нам, приходилось с чем-то бороться, чтобы выжить.

– Именно, – повысил голос Равивэл. – Бороться! Все молчали и он продолжил. – Не хотите? Тогда, начну я. Он подошёл к столу, сгрёб ящик, быстро преодолел расстояние до кострища и швырнул его в огонь. Толпа ахнула, зашевелилась. Настороженный ропот влился в воздух. – С этим покончено, – заявил Равивэл. – Теперь, я иду к таинственным руинам. Медлить нельзя.

– Там нет ничего, кроме смерти, – вылился из толпы предостерегающий мужской голос и он же, сообщил. – Были смельчаки, вроде вас, господин, но не один не вернулся.

– Я рискну, – уверенно заверил бунтарь. – Я не хочу выживать, лишь для того, чтобы однажды, стать закуской крылатому монстру.

– Я с тобой, – присоединился Лорок, выдвинувшись из толпы.

– И я с вами, – вышел Тэоль, по пути вырывая крепкими руками заострённый кол из ограждения.

Гай Рыжий бросил на сына недовольный взгляд и опустил глаза, застыдившись собственной слабости. Он боролся и волновался, передёргивая мышцы скул. Желающих пойти к развалинам, больше не нашлось, и Гай поддержал сына, хотя далось ему это нелегко:

– Идите и возвращайтесь, а мы соберём и изготовим оружие. Оглядел сельчан, ища поддержки, и нашёл её. Люди воодушевились, их взгляды окрасила крохотная надежда. – Вот и славно, – утешился он, держа жену за руку, чтобы та не кинулась к сыну. – Тогда, за дело. Люди начали расходиться.

Равивэл смотрел на Лорока и мягко попросил:

– Отец, оставайся в деревне. Путь до руин не близкий, а нужно успеть до заката. Здесь, ты больше принесёшь пользы, а мы с Тэолем, управимся быстрее.

– Что? – переспросил Лорок, вскинув растревоженные глаза, хотя всё хорошо услышал, особенно то, что его назвали отцом. Дыхание сдавило, словно весь воздух острова испарился, исчез. Сделав над собой усилие, он успокоился.

– Ты мне, как отец, – поправился Равивэл, подойдя к нему, почти вплотную. – Поэтому, позаботься о Вивьере и Феликсе. Говорю, на случай, если не вернусь.

– Не говори так, – сдавленным голосом осёк его Лорок и уверил. – Я позабочусь о них, пока ты не вернёшься, обещаю.

Равивэл легонько сдавил его плечо и сказал, улыбаясь, хотя улыбка не явилась сама собой:

– Да не иссякнет твоя сила, верб.

– Да не иссякнет, герт, – отозвался Лорок, и его глаза заволокло влагой.

Глаза Вивьеры, тоже наполненные слезами, уткнулись в грудь Равивэла, а руки обхватили шею.

– Всё будет хорошо, любимая, – шептал он, поглаживая её волосы. – Ты же, знаешь, я не могу без тебя.

– Я буду ждать, возвращайся, – уже окрепшим голосом, проговорила она и, сойдя на шёпот, добавила. – Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, – отозвался Равивэл и, поцеловав её в лоб, а Феликса в крохотную ручку, быстро двинулся вперёд, на ходу увлекая за собой Тэоля, что прощался с родителями. – Пора, воин. Высвободившись из объятий матери, Тэоль поспешил за ним. Они уходили, не оглядываясь, и всё поселение смотрело им вслед, пока они не скрылись в густых зарослях леса. Пока их вела тропа, двигались легко, перебрасываясь короткими репликами, касающихся знания дороги, а когда лес загустел, пошли, молча, выискивая более лёгкий путь в непроходимых зарослях высокого папоротника, сросшихся кустов и густо стоящих деревьев. Путь к развалинам города занял несколько часов. Солнце выкатилось к полудню и щедро роняло золотистые лучи на великолепие природы. Небо было чистым, но это не успокаивало: Вчера, Пещерники атаковали при свете солнца. Развалинами города оказался полуразрушенный замок с чередой развалившихся и частью уцелевших построек вокруг него, с зубчатой стеной и несколькими башнями, что возникли, как мёртвые изваяния, поросшие желто- белым, выгоревшим на солнце, плющом, мхом и редким пыльно-зелёным кустарником.

– Мы пришли. Что дальше, – взволнованно выдохнул Тэоль. В его голосе звучало не скрытое нетерпение.

– Осмотримся и найдём то, что нам нужно найти, – наметил начальный план Равивэл и распорядился. – Разделимся и обследуем замок, только осторожно. Думаю, здесь кто-то есть и он не похож на друга. Приусадебные постройки сильно разрушены и не могут служить жильём. Скорее всего, таинственный наблюдатель в замке или под ним, – договорил Равивэл, вглядываясь в часть стены с тёмным провалом.

Внутри каменного скелета, несмотря на разрушения, пахло сыростью, всюду зеленел плесневелый мох, а в грудах камней причудливо извивались плети плюща и торчали тоненькие деревца. Обойдя наземную часть строения, они не нашли следов чьего-либо пребывания и двинулись к тёмному лазу под стеной. Запах прелости и ещё непонятной вони, ударил в ноздри, едва они преодолели завал камней и ступили внутрь грота. Продвинувшись вглубь, они остановились, вслушиваясь и ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку. Редкие настырные лучики дневного света проникали сквозь, вымытые дождями и осыпавшиеся от времени, щели между камнями. Тишину, нарушали тревожное дыхание и стук капель, падающих с влажного потолка. В противоположной стороне грота просматривался, еле различимый во мраке, тоннель и оба спутника осознали: им туда, в темноту.

Двигались на ощупь, пока впереди не замаячил мутный и не солнечный свет, исходящий сбоку, видимо, из помещения, где могла теплиться жизнь. Входили осторожно, держа наготове, прихваченное оружие: деревянное копьё и нож. То, что они увидели, подтвердило догадку Равивэла: пещера предстала человеческим жильём. На стенах горели два факела, в углублении каменной стены, служащим камином, струился костерок. Каменная лежанка с ворохом шкур, закинутая одеялом, каменный же, стол, с горкой посуды и закопчённым чайником, явно говорили, что есть и хозяин, но его не было видно, пока не раздался щелчок и всю пещеру не залило ярким электрическим светом, бьющим из прожектора в каменном коридоре. Из полумрака узкого свода вышел человек с синим, как у мертвеца лицом. Он двинулся вперёд и в свете прожектора его лицо приняло зелёную окраску. Он качнулся и на гладкой голове вздёрнулись зелёные щупальца. Равивэл припомнил, что уже видел такого зелёного человека, женщину из Совета Космических Переселений и напряжение спало, оставив место недоверию и опасности.

– Я ожидал, что, однажды, кто-то придёт сюда, но не думал, что так скоро. Хозяин руин остановился поодаль.

– У страха, тоже есть предел и, похоже, мы заступили за него. Думаю, нам не надо представляться. Вы и так знаете, что мы затворники деревни и еда для ваших питомцев. Хотя, я веду честную игру и представлюсь: Моё имя Равивэл. Я бывший герт Сиятельного двора и настоящий беглый преступник, хотя никакого злодеяния не совершал. Нежданный гость говорил спокойно и прямо смотрел в лицо незнакомца.

– Аркадим, – протянул тот и продолжил. – На Мерцающей планете трудно взойти по лестнице Возвышения и легко стать преступником. Видимо, вы прослыли бунтарём и сейчас, не уяснив прошлых ошибок, явились сюда.

– Перед тем, как читать нравоучения и угрожать, не желаете ли, представиться?

– Присаживайтесь, бывший герт, разговор будет длинным и ваш спутник пусть сядет. Равивэл кивнул Тэолю и присел на каменный круглый камень, служащий стулом. Тэоль присел на камень, стоящий рядом. Когда хозяин пещеры опустился на третий стул за каменным столом, подмяв под себя подол длинного чёрного одеяния, они услышали:

– Моё имя Амок. Я учёный с планеты Дуо. Спросите, что я здесь делаю? Отвечу: Живу. Моя родная обитель погибла под квантовыми лучами, когда я и несколько моих ассистентов возвращались с научного симпозиума, проходящего на планете Кана. Мы подлетали, когда увидели весь масштаб катастрофы. Дуо рушилась, как хрустальный шар, уходя в глубины земли и даже, Сияющие Лики предков – Альмульгов, не смогли предотвратить гибель. Они помогали всегда: Позови и они явятся в Лиловом Костре Мудрости, но в этот раз, даже их силы не хватило, чтобы остановить разрушение. Мы были вынуждены лететь назад, но попали под метеоритный дождь. Сильно повреждённый корабль совершил вынужденную посадку на этом острове. Мы надеялись, в скором времени, улететь, но появились птицы. Они истребили всех моих людей и я остался один и вот, я перед вами. Закончив рассказ, Амок поджал студенистые синие губы и шевельнул отростками на голове. Всё на его теле шевелилось и дёргалось, лишь глаза лили ровный немигающий голубоватый свет.

– Трогательная и печальная история, – заметил Равивэл. – Нам жаль, что погибла ваша планета. Жаль, что Огонь Лилового Костра, проливающий свет на глубочайшие секреты мудрости, не помог вам и это, искреннее чувство. Амок кивнул в знак благодарности и Равивэл продолжил. – Но, мы хотели услышать другую историю, но сначала, позвольте спросить, профессор. – Вы упомянули квантовые лучи. Догадываюсь, что это связано с Мерцающей планетой и вы, одержимый местью, создаёте кровожадных чудовищ. Вы создаёте армию? Вы намерены воевать?

– Вы тоже, явились сюда не с дружественным визитом, – засмеялся Амок и спросил прямо. – Вы намерены убить меня, чтобы прекратить всё сразу?

– Я – не убийца, но не уверен, что не могу им стать, – сказал Равивэл. – Это зависит от вас, профессор: Что вы поведаете нам, как поступите. Амок задумался, держа на губах лёгкую ухмылку

– Расскажите, как вы создали Пещерников, – подтолкнул Равивэл учёного. Тот разминал синие пальцы и молчал. Время шло и Равивэл начал злиться. Желая разговорить учёного, он встал и двинулся в коридор, откуда светил прожектор. Профессор вскочил, одним прыжком настиг любопытного гостя и преградил ему дорогу. Тэоль бросился следом. – Не стоит, профессор. Я и так уверен, что в том помещении ваша лаборатория. Хозяин острова хорошо заботится о вас, профессор. Что вы получите взамен созданной армии монстров? Это будет высокая должность или целая планета? Нет? Тогда, полагаю, ваша дочь. Руки Амока дрогнули, а на груди, сквозь материю, проступили несколько капель влаги. – Хорошо, я всё понял, но всё ещё жду правдивого рассказа, – поторопил Равивэл, понимая, что времени остаётся всё меньше и меньше. Тэоль ерзал на месте и всё оглядывался по сторонам. Равивэл сел и тот успокоился.

Амок устроился на стуле и поведал:

– Мы с коллегами наблюдали за птицами и пришли к выводу, что они слепы, но их ведёт обострённое обоняние. Они были способны охотиться и так склевали всех. Нелепый случай разбудил мою задремавшую гениальность. Птенец бросился на моего друга и тот в целях защиты вонзил в него боевые отростки. Амок встал, повернулся спиной и два длинных щупальца взвились от окончания позвоночника и, продырявив его одежды, злобно зашевелись. – Птенец, не погиб, он обрёл зрение, чем сильно изумил меня. Озарение пришло не сразу, но пришло. Я понял, что птица видела, благодаря внутреннему зрению Альмульга. Я до сих пор не понимаю, как такое происходит, но догадываюсь, что наше особенное строение организма, является связующим звеном, когда птица и человек составляет единое целое существо. Тогда я понял, что птицам нужны всадники. Мой друг стал первым всадником, созданным мной. Вы, жители деревни, называете их Пещерниками, но я дал им имя: Унфастулы и они сожрали моих соотечественников.

– И тогда, вы решили ставить опыты на жителях деревни?

– Да, но чтобы вы поняли, я покажу кое-что ещё. Равивэл и Тэоль внимательно следили за профессором, не доверяя ему и боясь, что он применит оружие. Но, Амок поднёс ладони к глазам и разом, вырвал их оба, безболезненно и бескровно. Равивэл и Тэоль вскочили, но Амок, как ни в чём не бывало, продолжил. – Это – камуфляж. – Затем, распахнул одежды и оголил грудь. На ней, как створки, открылись раковины и лиловый взгляд пары глаз пронзительно врезался в глаза гостям.

– Что это? – вскочил Тэоль, замахиваясь копьём, но Равивэл придержал его руку и Амок разъяснил, опуская боевые отростки. – Наши глаза – внутри. Уникально. Не так ли? – возгордился он, смотря с улыбкой, из груди, на ошарашенных мужчин. Проглотив слюну, во рту стало сухо, Равивэл поинтересовался:

– Но, как вы договорились с птицами и доном фон Кано?

– Вам, герт, известно больше, чем я предполагал, – засмеялся Амок, чем показался Равивэлу, ещё большим чудовищем. – Придётся мне открыть все карты. Он сел удобнее, положа ногу на ногу. – Я дал птицам способность видеть, и они отплатили мне покорностью, а с доном у нас совпали интересы. Помог счастливый случай, принесший влиятельного феодала на остров осматривать, купленные им земли. Его мечта покорить Мерцающую планету, оказала мне неоценимую услугу, как учёному: я мог продолжать свои исследования, создавая ему армию, но сделала меня рабом, горящим жаждой добыть свободу себе и дочери.

– Но, вашей дочери неплохо живётся в Верхнем городе, работая в Совете и подрабатывая поставщиком живого товара, – съязвил, сжимая кулаки, Равивэл.

– У меня не было выбора. Двенадцать мучительных лет, я готовил блюдо мести. Вы предлагаете мне отказаться, после всего, что я пережил и перенёс.

– Выбор есть всегда и решения бывают разные, – злобно бросил Равивэл. – Но, вы продолжали чудовищные злодеяния. Ваши монстры похищали людей, вырывали им глаза, а вы, трансплантировали их внутрь тел, вживляли в них отростки и создавали тварей, пожирающих людей. Так какая тварь страшнее? Вы или ваша стая? В вас осталась, хотя бы, капля человечности?

– Вы, ещё сомневаетесь, увидев и услышав всё?

– Неважно, что я увидел. Важно, что я почувствовал. Я полон отвращения к вам и нет, я уже, не считаю вас человеком.

– Нет таких решений, которые бы, устраивали всех, – отозвался Амок. – Вы не можете понять учёного, того, что двигает им. Как вы можете осуждать меня?

– Осуждать? – вскипел Равивэл. – Я готов убить вас. Что мне помешает?

– Может, они? – оскалился Амок, щёлкая вторым выключателем и освещая глубокий потолок со спящими птенцами. – Они быстро растут и нуждаются в частом кормлении. Они слепы, но у них, как я говорил, обострённое обоняние и они способны охотиться, чуя жертву на далёком расстоянии.

– Господин, можно мне проткнуть его? – не выдержал Тэоль, наставляя копьё на Амока. – Я молод и силён и поэтому, проткну этого мерзавца насквозь.

– Да, обязательно сделай это, если он двинется за мной, – спокойно сказал Равивэл и направился в коридор с прожектором.

Догадки Равивэла оправдались: Хорошо оснащённая лаборатория занимала следующую пещеру. Оглядев её, он вернулся и сказал:

– Уходим, Тэоль и обратился к Амоку. – Но, мы вернёмся и уничтожим всё, что вы создали. Мы найдём способ сделать это.

– Как бы, вы не спешили, солнце сядет раньше, – ухмыльнулся, скривив синие губы, Амок. – Ночь – моя спутница. Я не откажусь от своей мести. Люди беспомощны перед Аркадимом, а птицы разорвут его мерцающее небо в клочья, выклюют Вселенское Око и я скормлю им Верховного анта. Я не прощу Аркадиму разрушения моей планеты. Он говорил что-то ещё, но незваные гости, уже покидали пещеры. Выбравшись из подземелий, разведчики намеревались вернуться, уже проторённой тропой, но путь преградил Пещерник, распластав крылья над ними.

– Он не видит нас, обойдём его, – предложил Равивэл и свернул в нехоженое пространство. Сделав несколько шагов, он наткнулся на что-то твёрдое, больно ударившись плечом. Ещё не зажившая рана от когтя, начала кровоточить и на плече выступило алое пятно.

– Да будет моя воля сильнее боли, – морщась, проговорил он.

– Вы ранены? – спросил Тэоль, раздвигая кустарник и высокую траву.

– Ничего, до свадьбы заживёт, – улыбнулся тот, смотря на то, обо что ударился.

Из густых растительных зарослей, был виден корпус корабля. Кинувшись к нему, Равивэл с усердием и нетерпением, начал ломать кусты и разгребать траву. – Откуда он здесь? Кто его бросил? Неудачная посадка? Он цел или нет? – спрашивал он сам себя, хотя уже и знал ответ.

– Странно, вы говорили, господин. У нас так не говорят, – заметил напарник, наблюдая на Равивэлом. – Откуда вы?

Равивэл остановился и ответил:

– Я оттуда, где телесные раны заживают мгновенно, а душевные раны остаются навечно, оковы и враги невидимы, где опасно говорить, во весь голос. Оттуда, где легко существовать, но трудно помнить и больно мыслить.

– Пещерник нашёл нас, – испуганно вскрикнул Тэоль, указывая на птицу, прямо над ними. – Что будем делать?

– Ты хорошо бегаешь? – спросил Равивэл, следя за чудовищем. Тэоль кивнул. – Тогда, беги.

Бежали, не разбирая дороги, так быстро, как только могли, но монстр настиг их и ринулся вниз, ломая крыльями верхушки деревьев. При виде огромного кровожадного хищника, лес казался маленьким, карликовым и в нём не было места, куда спрятаться. Бежали сквозь густо растущие деревья, спутанные кусты и травы, пока сбившееся дыхание не перешло на хрипящий свист. Густота леса не позволяла птице подлететь близко. Сломать верхушки было несложно, но многолетние ветви и стволы, налившиеся силой, куда труднее и птица не рисковала, кружа над лесом. Такой маневр отодвинул их неминуемую гибель и когда, птица прекратила погоню, они облегчённо вздохнули и расслабились, прислонившись к стволам деревьев. Отдышавшись в тени развесистых крон, беглецы двинулись дальше, поглядывая на солнце, перешагнувшее вторую половину дня.

– К вечеру доберёмся, – сообщил Тэоль, раздвигая кустарник. Кусты поддались с усилием, словно не хотели выпускать их, да и силы, потраченные на длительный бег, ещё не восстановились. В животе Тэоля заурчало. – Так есть хочется, – пожаловался он. – Сейчас, я бы съел, даже эту уродливую птицу, что преследовала нас. Куда она делась?

Равивэл ориентировался по зубцу утёса, что маячил над лесом, за спиной, отливая белизной на солнце, поэтому шагнул следом за парнем и наткнулся на его спину. Тот не почувствовал толчка. Он неотрывно смотрел вперёд и не мог сдвинуться с места. Липкий страх сковал его члены и речь. Прямо перед ними расположился Всадник. Пещерник поджидал их, поводя головой то вправо, то влево. Впадины глаз зияли чёрными провалами, а глубоко посаженные глаза птицы, чернели, как две переспевшие смородинки, обволоченные размытыми красноватыми нитями. Если бы, не смертоносный клюв, птица бы, выглядела не особо страшной.

– Помяни чёрта он и явится, – недовольно выдохнул Равивэл.

Так близко, они ещё не видели Пещерника и сейчас, были поражены его уродством и устрашающим видом. Стоило вспомнить, как твари терзают добычу и мороз, ледяными бусинами, прокатывался по всему телу. Замерли, проверяя: видит ли, он их? Птица повернула голову в их сторону и от страха же, к Тэолю, вернулся дар речи:

– Он синий. Друг Амока прилетел?

– Да и наш враг, – отозвался Равивэл, разглядывая на птице всадника и в то же время, нервничая и обдумывая, что предпринять.

Всадник опередил их, резко потянув поводья. Птица взмыла вверх и рванулась к земле. Тэоль поднял оружие, целя в шею птице, но та увернулась, и его острие вошло в грудь наездника. Он дёрнулся, повернув синие шрамы к ним.

– Это тебе за сестру, – процедил парень, еле удерживая копьё. Его сил не хватало, чтобы воткнуть его глубже. Ладони Равивэла легли поверх рук парня, и они вдвоём двинули копьё. Оно вошло с хрустом, подалось вперёд и заострённый ствол молодого дерева, насквозь проткнул синее существо.

– А это, за брата Тэоля, – проговорил Равивэл.

Птица завертела головой и приземлилась, взбив землю когтистыми лапами. Переступая с ноги на ногу, она била крыльями и гортанно клекотала. Люди отступили, оставив копьё на месте. Всадник сидел прямо, но вдруг, уронил голову на грудь и замер.

– Он умер? – прошептал Тэоль.

– Не знаю, но похоже на то.

Птица рванулась вверх и понеслась. Белый утёс, маячивший вдали, стал её последним пристанищем. Ударившись о скалы, она рухнула в ущелье, ломая себя о камни.

– Она разбилась? Мы убили её? – взволнованно и одновременно радостно, говорил Тэоль, бросая короткие взгляды на Равивэла.

– Надеюсь, что да, – ответил тот и приободрил парня. – Думаю, твоё копьё пробило глаза, и ты лишил птицу зрения. Ты молодец. Мы нашли слабое место чудовищ. Пещерники беспомощны, если лишить их зрения, и мы узнали, как это сделать. Выдохнул и сказал. – Иди в деревню и расскажи всё, что произошло.

– А вы, господин?

– Мне надо вернуться и осмотреть корабль.

– Я с вами, господин. Я вас не оставлю, – противился Тэоль.

– Спеши, – прикрикнул Равивэл. – Медлить нельзя и мягче добавил. – Амок ждёт ночи. Он нанесёт ответный визит. Тэоль не двигался с места, во все глаза, смотря на Равивэла, в них читалась мольба. – Давай, воин, сделай своё дело, а я сделаю своё. Идёт? Равивэл легонько сжал его плечо.

– Да, господин. Я мигом, – улыбнулся парень, расцвечивая ещё ярче веснушчатое лицо, а потом, погасив улыбку, серьёзно сказал. – Закат не за горами, будьте осторожны.

– Я успею, – улыбнулся Равивэл, тронутый его заботой.

Тэоль скрылся в зарослях и Равивэл зашагал в обратном направлении.

 Глава девятая.

Тэоль спешил и когда, он обессиленный и запыхавшийся, добрался до деревни и ступил в пределы поселения, его не заметили, на него никто не обратил внимания. Все были заняты разглядыванием крупно сложенного незнакомца. Седеющий мужчина держал на руках ребёнка Вивьеры и щерился во весь рот. Феликс зашевелился, и мужчина быстро передал его матери, стоящей рядом. Высвобожденные руки не остались без дела. Он принялся протягивать их каждому, кто обступил его. Волнующая процедура встречи старого друга, осталась позади, как и объятия с Вивьерой, и удивление Лорока, вызванное появлением лурда, оставленного в Разветвлении. Пока Фёрст протягивал свою дружественную ручищу жителям деревни, Лорок, оглядывая сияющего робота, спросил:

– Где ты его нашёл?

– Я же, обещал, что не прилечу один, – раскатисто рассмеялся Фёрст, продолжая, предлагать свою руку всем подряд и говорить:

– Я, Фёрст. Я Фёрст. Я – друг Лорока. И хотя, никто не решался пожать его крупную ладонь, он добродушно улыбался и продолжал своё занятие, пока Лорок не прервал его, заметив Тэоля и, не переключив внимание на него тревожным возгласом:

– Тэоль вернулся! И тут же, прорываясь сквозь волнующееся людское скопление, спросил, не видя того, кого хотел увидеть больше всего на свете. – Где Равивэл?

– Мы узнали, как расправляться с Пещерниками, – торопливо, эмоционально, не остывшим от бега голосом, сообщил парень и выложил всё, что произошло с ними в руинах. Переведя дыхание, он, наконец, ответил на вопрос. – Там оказался заброшенный корабль и господин вернулся, чтобы осмотреть его. Он обещал, что вернётся к закату.

– Что происходит? – обратился Фёрст к другу.

– Пойдём в дом, – уставшим голосом пригласил Лорок и кивнул Гаю. Рыжий мужчина отвесил ответный понимающий кивок и распорядился:

– Слышали, что надо делать? Приступайте. Ночь ждать не станет. Потом, подошёл к сыну и обнял его, говоря в рыжую бороду. – Ты молодец, сын. Ты хорошо справился. Я горжусь тобой.

– Мы вместе, – смущённо проронил парень, заметив в толпе Джанку. Девушка, поймав его взгляд, улыбнулась и зашагала за госпожой, то и дело, оборачиваясь на рыжего парня, что сиял, как начищенный самовар.

Фёрст, пригнувшись, вошёл в земляной дом, выпрямился и огляделся. По его кислому лицу, каковым оно бывает не часто, было понятно, что он недоволен.

– Проходи, ты – дома, друг, – пригласил его хозяин и уселся на кровати.

– Как несёт сырой землёй, – сморщился Фёрст. – Не думал, что живым лягу в могилу.

– Да, не хоромы, но жить, а главное, выживать можно, – улыбнулся Лорок, любуясь другом.

Вздохнув, Фёрст присел рядом и заговорил, брезгливо перебирая рукой застиранное постельное бельё. – Я потерял ваш след в Разветвлении, радар опустел, но нашёл вашего знакомого – Азика. Он поведал мне, что вы улетели к чёрту на кулички. Так и есть, – опять вздохнул он и задал вопрос, на который раньше не получил ответа. – Что происходит здесь? И торопливо добавил. – Постой, не отвечай. Давай, выйдем на свежий воздух, я задыхаюсь под землёй, и мне кажется, что вся эта земляная махина обрушится мне на голову. Не пристало герту, хоть и бывшему, как червю, ползать под землёй. Сказал и хохотнул нервно.

Лорок и Фёрст сидели подле землянки и тихо говорили, с тревогой поглядывая в пустой проём ворот, но едва, на прямом участке дороги, замаячила фигура, они встали и, сбрасывая с угрюмых лиц напряжённость, двинулись навстречу. Фёрст схватил Равивэла первым, хотя и не был так близко знаком с ним, виделись в компании Лорока пару раз, и пару раз встречались случайно и здоровались. Несмотря на это, после рассказа друга об острове птиц, он тискал его, как самого родного человека и радовался от всей души. Лорок обнял его сдержанно, по-мужски и подтолкнул в направлении землянки, сказав при этом:

– Иди, она ждёт.

Вивьера не сдерживалась, а бросилась к Равивэлу, припала к груди и обвила шею руками. Жаркие объятья, солнечные взгляды, нежные поцелуи, сказали больше слов и им и Джанке, что застеснявшись, тихо выскользнула за дверь и уткнулась лицом в широкую грудь Тэоля, оробев ещё больше. Парень не торопился отступать, и она чуть отодвинулась, вскидывая большие глаза на него. Молчали и смотрели друг на друга, пока девушка не сказала:

– Господин отдыхает. Его не стоит тревожить. Ты же, к нему пришёл?

– Шёл к нему, а оказался с тобой, – прерывистым голосом, выдавил он.

– Что же, делать, – отозвалась она. Он не ответил, а задал вопрос, глядя девушке прямо в глаза:

– Ты будешь думать обо мне, когда улетишь отсюда?

– Куда я улечу. Все мы тут застряли, – печально разлился её голос, и она опустила глаза.

Дверь землянки приоткрылась, выпуская жильцов наружу. Девушка отпрянула от парня, а он, видя её замешательство, улыбнулся и обратился к Равивэлу:

– Господин, вас ждут. Собрание. Сказал и указал рукой на собравшихся жителей.

В центре площади стоял Гай Рыжий. Его лицо было сосредоточенным и серьёзным, словно он один, после долгих мучительных дум, принял решение, которое нужно было озвучить сейчас, в присутствии всей деревни. Равивэл и Вивьера присоединились к собранию, встав позади всех. Лорок и Фёрст стояли в первых рядах и выглядели подавленными.

– Случилось, что-то плохое? – спросил Равивэл у Тэоля, что встал с ним рядом. По левую руку от парня, пристроилась Джанка. Феликс крепко спал в руках отца.

– Сейчас узнаете, – спокойно ответил парень, украдкой, взглянув на девушку. – Отец скажет.

Гай осмотрел всех собравшихся и заговорил сильным голосом, поглаживая густую бороду:

– Все вы знаете, как нелегко жить на острове, когда над ним кружат чёрные монстры. Этих прожорливых тварей, становится всё больше, а нас всё меньше, что уменьшает наши шансы на выживание. Сегодня, как сказал Равивэл, ожидается очень жестокая ночь, но готовы ли, мы отвести угрозу, не имея надлежащего оружия. Самодельные копья, ножи и топоры могут немногое, а с голыми руками на птиц не попрёшь. Конечно, мужчины не останутся в стороне и примут сражение и те, кто останется в живых, выйдут снова, чтобы защитить своих близких. Но, что будет с ними потом, когда в деревне не останется взрослых мужчин? Я не призываю отступить, я призываю искать выход и вижу его в том, чтобы послать за помощью. Сказав это, он посмотрел на Лорока и продолжил. – Слышал, у вас остался корабль в Разветвлении и как вовремя прилетел ваш друг, дав нам хороший шанс: выжить хоть кому-то. Мы посоветовались всей деревней и решили, что вам надо лететь к Вселенскому базару и вернуться на большом корабле, что сможет забрать нас всех отсюда.

– Улетать нам? – переспросил Лорок.

– Всей вашей семье, – уточнил Гай. – Мы все просим об этом. Народ поддержал Гая выкриками и дружными хлопками.

– Думаете, мы такие люди? – рассердился Лорок. Его щёки приняли багровый оттенок, а глаза наполнились блеском. – Полагаете, мы сбежим, оставив вас? Так думаете?

– Нет, не думаем, – прилетел знакомый хрипловатый мужской голос из толпы и он же, добавил. – Мы уважаем вас, господин. Но, Гай дело говорит. Только вам по силам решить эту трудную задачу.

– Это – общее решение, – раздался другой гулкий голос. – Все просим об этом. Не хочется подыхать здесь, как собакам. Люди зашевелились, заговорили.

Равивэл отдал ребёнка Вивьере, пробился к центру и поднял руку. Всё смолкло и около сотни глаз смотрели на него одного, ожидая согласия, но услышали совсем не то, что ожидали услышать:

– Этот улыбчивый человек. – Он указал на Фёрста. – Полетит один и вернётся на большом корабле, а мы дождёмся его здесь. Как вам такое предложение?

– Одному человеку не под силу, решить такую важную и трудную задачу, – запротестовал Гай. – А вместе, вы справитесь. Здесь нельзя полагаться на удачу, надо подключить ум, рвение и связи. Надо лететь всей вашей семье, – заключил Гай, и люди поддержали его, снова.

Равивэл попытался противиться, но из массы народа вышла жена Гая Рыжего: полная темноволосая женщина с пухлыми руками и короткими пухлыми же, ногами.

– Менять решение, нет времени. Солнце садится, – проговорила она спокойным голосом. – Сядет и уже, никто не улетит отсюда, поэтому, сделайте, как просит мой муж, и просим все мы. Она оглядела односельчан. Все молчали, а значит, были согласны. Посмотрев в сторону Лорока и Равивэла, она встала перед ними на колени.

– Просим, вас, – повторилась она и люди, один за другим, преклонили колени.

– Просим, – разлилась в воздухе общая мольба.

Лорок растерянно оглядывал, упавшие на колени, ряды людей и не знал, что делать. Равивэл глубоко вдохнул, начинающий густеть, воздух и опустил глаза. Вивьера волновалась, покусывая нижнюю губу. Рядом с ней, на коленях, стояла Джанка. Напряжённая тишина поглотила всё пространство площади. Фёрст кинулся к жене Гая, пытаясь поставить её на ноги, но та упорно вдавливала колени в камень площади и отводила руку мужчины.

– Вставайте, уважаемая. Что вы делаете? Как же, так, – говорил он, но женщина не слушалась, смотря на главу, недавно прибывшей, но уже, уважаемой семьи, влажными молящими глазами.

–Хорошо, – сдался Лорок, растрогавшись женскими слезами и мужской покорностью. – Мы улетим, но обещайте, что все вы, будете живы и здоровы, когда мы вернёмся. Гул одобрения разлился и умолк, когда прозвучали слова Равивэла:

– Я остаюсь. Я должен остаться. Я не могу сбежать. Это – унизительно для герта, – металлическим голосом выдал он, не смотря в сторону любимой женщины, но сурово глядя на Лорока.

– Негоже, разлучаться с семьёй, – осадил его громкий голос Гая и более тихий и мягкий голос его жены, обосновал заявление:

– Откуда тогда черпать силы? Ради наших семей, мы и делаем это. Равивэл с тоской посмотрел на Гая и хотел возразить, но услышал скрипучий голос лурда:

– Господин должен лететь. Останется Клемент – друг Лорока. Я не съедобный, меня нельзя есть. Я пригожусь и чтобы доказать это, поднял руки вверх и с его пальцев сорвались яркие языки пламени.

– Такой помощник нам нужен, – закричал сухопарый мужчина с перепутанными сальными волосами. – Птиц поджаривать, – договорил он и рассмеялся.

– Эй, Железяка, ты ставишь меня в неловкое положение, – напал на него Фёрст. – Я, мужчина в расцвете сил, улетаю, а ты – консервная банка, остаешься защитником. Фёрст рассмеялся, чем немного разрядил гнетущую атмосферу вынужденного собрания.

– Надо лететь, – поторопил Гай Равивэла и крикнул сыну. – Тэоль, помоги господам собраться.

Сын, смотрящий в одну сторону, на Джанку, словно очнулся и кинулся к дому Равивэла. В корабль грузились спешно, собрав, лишь всё необходимое для ребёнка и немного съестных припасов. Прощались торопливо, пожимая руки, обнимаясь и давая напутствия. Фёрст, как командор корабля, стоял у люка и следил, чтобы все пассажиры зашли на борт. Рядом с ним крутился Клемент. Джанка поднималась после всех и всё оборачивалась, ища глазами рыжего парня. Он стоял в тени дерева и корил себя за то, что не решился подойти к девушке, а теперь, стало поздно. Он видел, как она шагала по металлической подошве, и вышел из-за дерева. Джанка увидела его, и её сердце забилось чаще.

– Я мигом, – оповестила она Фёрста и побежала по полю, раздвигая руками высокую траву. Клемент пустился следом, кося траву вертящимися шестерёнками, выскочившими из подошв. Пройдя половину пути, он остановился, решив не мешать молодым людям. Увидев бегущую женщину, Тэоль побежал навстречу и замер перед ней, как только она оказались рядом. Оба молчали и смотрели друг на друга, унимая частое сердцебиение.

– Тэоль, – произнесла она. – Тэоль.

– Джанка, – отозвался он. – Джанка, – и голос потерял силу.

– Мы ещё увидимся, – сказала она и парень, взяв её за руки, ответил:

– Непременно, увидимся.

– Береги себя, Тэоль. Я буду думать о тебе, – сказала она и, встав на пальчики, нежно поцеловала парня в губы. Мягко отстранив руки из его больших ладоней, она повернулась и побежала, не оглядываясь, чтобы он не видел её, нахлынувших слёз. Его сердце, бившееся часто и гулко, замерло на миг и забилось, снова, выталкивая солёную влагу из глаз. Тэоль шмыгнул носом, смахнул слезинки рукавом рубахи и посмотрел вслед женщине, что завладела его сердцем. Она пробежала полпути, когда чёрная тень распластала над ней крылья.

– Джанка, – взметнулся ввысь отчаянный крик Тэоля и резвые ноги понесли его, быстрее ветра.

Птица рванулась за одинокой добычей. Джанка метнулась в сторону и присела, закрыв глаза, моментально высохшие от слёз и теперь, заполненные страхом. Лурд и Тэоль, одновременно оказались рядом с ней и когда птица, во второй раз, бросилась на девушку, Тэоль, схватив Клемента и, со всей силы, ударил им по птице. Пещерник взмыл вверх и растворился в темноте.

Тэоль поставил Джанку на ноги, прижал к себе, вдохнул запах её волос, отстранил и сказал:

– Торопись, они прилетят скоро. Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла в светящемся проёме люка.

– Прости, друг, – извинился Тэоль, глядя на робота, лежащего на земле. Его глаза искрили, из дыры в голове, торчал изуродованный осколок тостера, а рядом, у ног, валялся фрагмент руки и чадил дымом в крутящиеся колёса.

– Я пригожусь. Я пригожусь, – твердил робот и Тэоль выразил сожаление, не переставая оглядывать небо:

– Я бы, починил тебя, но сам понимаешь.

Шорох крыльев прервал его. Птица возвращалась, или летела другая, ведь пришло время ночной охоты. Глянув ещё раз на корабль, Тэоль широко зашагал в направлении деревни, но птица опередила его и кружила над головой. Присмотрев добычу, она бросилась вниз, но зависла и часто замахала крыльями. Из высокой травы выскочил костлявый взлохмаченный мужчина с дубиной в руке. Его серо-землистое лицо было искажено, и он кричал, чередуя слова с сумасшедшим смехом:

– Адские твари. Сегодня вы встретили меня и поэтому сдохните. Сдохните! Сдохните!

Птица приземлилась и, поводя головой, то вправо, то влево, рассматривала смельчака.

– Он такой смелый или не в своём уме? – спросил Тэоль, подоспевшего к нему отца.

– Мешок с опиумом, но всё равно его жаль. Не все находят силы жить по-другому, – отозвался Гай и закричал Смолу, так звали смельчака. – Смол, беги. Беги, пока жив. Смол замахнулся, и птица запрокинула голову и опустила её. Удар пришёлся по голове Смола, и она раскололась надвое, а тело рухнуло в траву.

– Беги, Тэоль, беги, – торопил его отец, то оборачиваясь, то глядя в сторону деревни, куда бежал сам и подгонял остальных. – Поторапливайтесь, дорогие мои. Давайте, спешите, отдохнёте дома. И чего вы все пришли провожать корабль? Корабля не видели? Он подбегал, почти к каждому и уговаривал идти быстрее. Женщина с ребёнком двигалась медленно и он подхватил ребёнка на плечи. – Так быстрее будет, Роза. Тебе удобно?

– Спасибо, Гай, – поблагодарила его мать пятилетней девочки. Гай шёл быстро и всё не упускал из вида корабль. И чего корабль не поднимается? Сколько они собрались ещё торчать здесь. Летите же, думал он, приближаясь к деревне.

Тэоля остановил громкий крик. Повернув голову, он увидел, как птица атаковала командора корабля, шагнувшего, наконец-то на платформу. Ухватив его клювом за шиворот, сильно прихрамывая на одну ногу, она волокла Фёрста от корабля. Равивэл выскочил на крик и замер в проеме люка. Очнулся от ужасающего зрелища и бросился вперёд, но Пещерник взмыл вверх вместе с добычей и оттуда донесся голос Фёрста: «Летите, скорее. Я, кажется, остаюсь».

Лорок, не хотевший лететь, теперь, желал скорее покинуть остров птиц и быстрее помочь людям, пока они ещё живы. Устав ждать, он решил выяснить, почему откладывается отлёт и по этой причине вышел наружу, как раз в тот момент, когда птица взмыла в воздух и донеслись слова друга. Лорок двинулся вперёд и закричал: « Фёрст, Фёрст», но Равивэл придержал его, указывая взглядом в небо. Оно сделалось совсем чёрным от мелькания в нём чёрных крыльев. Унфастулы летели к деревне и их было множество.

– Мы, ему не поможем, наставник. Если твой друг удачлив, то всё будет хорошо. Поселенцы не оставят его на растерзание птицам, – утешил бедного старика Равивэл и договорил. – Мы должны лететь, чтобы выжил, хоть кто-то, а пока, поможем по-своему. Равивэл и Лорок переглянулись. По их взглядам было понятно, что они задумали одно и то же дело: Хоть как-то помочь поселенцам. Отдав спешные распоряжения, Равивэл занял место за пультом управления и отдал команду:

– Давай, птичка, лети.

– Есть, командор, – ответил незнакомый, но приятный женский голос и маленькая маневренная субмарина плавно, по вертикали, поднялась над полем и, взяв курс на стаю, прибавила скорости.

Протаранив пару раз чёрное скопище, Равивэл проложил курс к Вселенскому базару. Он, уже не видел, как птицы, переломанные кораблём, падали на землю. Откинувшись на спинку кресла, он – сильный мужчина, не мог сдержать слёз. Солёная влага наполняла глаза, но Равивэл держал её, не давая стекать по щекам и слёзы стекали внутрь, и он глотал их вместе с горьким чувством вины, ощущая, как невыносимая боль обжигает сердце. Лорок удалился в свой отсек и в одиночку переживал, настигшее его, горе. Он не плакал давно, даже не мог вспомнить когда, но сейчас, дал волю скупым мужским слезам и не стыдился их, ибо потеря старого наиценнейшего друга, была равносильна собственной смерти.

Глава десятая.

Полёт проходил спокойно и гладко, не считая глубокой печали по Фёрсту, пока транспорт не вошёл в атмосферу Альтерона, и тёмное космическое пространство не преподнесло сюрприз: блуждающий метеор. Он плыл навстречу и взорвался при входе в атмосферу планеты. Несчитанное количество железных осколков, камней и глыб, встретились с космическим бортом. К счастью, больших столкновений, удалось избежать, но магнитная мелочь обрушилась лавиной, нарушив работу почти всех бортовых систем. Корабль бросало, словно спичечный коробок в неизмеримом пространстве космоса и он всё больше отклонялся от проложенного курса. За метеоритным дождём, приплыл серый Пришелец – густой Туман, несший в себе пары сероводорода, и казалось, что удача отвернулась, но вдали, наметились размытые очертания планеты. Равивэл всматривался в экран и, видя алые всплески, догадывался, куда их занесло. Лорок стоял рядом и, видя, напряжённое лицо командора и признаки беспокойства на нём, выразил догадку:

– Полагаю, мы приближаемся к Соурсу.

– Думаю, ты прав, наставник, – отозвался тот, изучая карту. – Выходит, мы оказались на планете Изумрудной водоросли, – протянул он, задумчиво и резко повысил голос. – Не может быть. Но, почему? Им мало планеты Алых Туманов?

– Полагаю, ты говоришь о Нумерах, – вставил слово Лорок и объяснил. – Если, это Соурс, то мне известно, что он колонизирован Алыми существами, уничтожившими всё на поверхности. Око Доджа не ошибается, и скоро, наш корабль сгорит.

– Возможно, но происходит захват систем. Нумеры могут сотворить такое?

– Не думаю. Световая ловушка? Здесь есть кто-то ещё, кроме Нумер?

Корабль тряхнуло, окутало сияющим облаком и поволокло в чёрную пустоту. Не осознав, что произошло, Равивэл рухнул на пол, сильно ударился головой и в глазах потемнело. Он очнулся некоторое время спустя и обнаружил, что лежит лицом вниз, не в корабле и его руки крепко связаны. Ворочая головой вправо и влево, он не увидел ничего интересного. Изловчившись, повернулся на бок. Второй рывок опрокинул его на спину, но кроме пустоты, зеленоватого полумрака и тишины, он не увидел и не услышал и сейчас. Зато, обнаружил, что ноги то же связаны. Где я, подумал он и где все остальные? Где Вивьера и Феликс, ударило в мозг и он рывком сел.

– Есть кто? Отзовитесь, – крикнул он сухим хрипловатым голосом, вглядываясь в полумрак замкнутого пространства.

В отдалении послышался лёгкий плеск. Он приближался и словно волна, вкатывался в сумрачный, не имеющий очертаний, зал. На волне отчётливо вырисовывалась человеческая фигура и с её приближением, в зале становилось светлее. Поток, не воды, а зеленоватого свечения, подкатил ближе и Равивэл увидел мужчину. Он был высоким и голубоглазым. Вытянутый, совершенно голый череп, украшал красный многогранник, пронизанный синеватыми жилками. Удлинённое худое лицо, хранило красноватый оттенок, проступающий сквозь бледную, словно мраморную кожу. На нём не было одежды: зеленоватое свечение скрывало его наготу, приняв форму мужского костюма. Его длинные красивые пальцы левой руки, сплошь были унизаны кольцами с дорогими камнями. Он смотрел на Равивэла недобрым взглядом, и тонкие губы не покидала лёгкая ухмылка. Кого-то он мне напоминает, мелькнула мысль в голове пленника, но отошла на задний план: его жгли мысли о родных людях, которых он не видел с того момента, как корабль захватили в Световую ловушку. Теперь, это стало ясным.

Мужчина коснулся кольца и светящиеся оковы пали с пленника. Равивэл встал и, потирая затёкшие руки, спросил:

– Где я?

– Где? – прозвучал сильный голос и продолжил. – Мы называем планету Соурс, но, теперь, она стала красной. Что тебе ближе? К сильному голосу прибавилась нотка грубости.

– Красная планета или Соурс, мне всё равно. Главное, что вы лжёте. Соурс – безжизненная планета и это – неоспоримый факт, подтверждённый наукой.

– В этом заблуждаются те, кто не знает правды, – рассмеялся незнакомец и предложил. – Присаживайся. Сейчас, ты мой гость. Зеленоватый воздух помещения вздрогнул, образовал облако, и оно поплыло к Равивэлу, когда хозяин неизвестного странного места тронул камень на руке. – Садись на Облако, не бойся, оно не кусается.

Равивэл осторожно присел, и оно приняло форму удобного кресла и держало его.

– Что это? – искренне удивился Равивэл, навидавшись немало чудесных явлений.

– Об этом позже. Сначала назовись.

– Хозяева представляются первыми, – заметил гость, ощупывая кресло. Оно было туманным, но крепким, как настоящее.

– Хорошо, – согласился хозяин. – Моё имя Готджи. Я главный в этих местах. Твоя очередь, – поторопил он.

– Моё имя Равивэл. Я путешествую с семьёй. Мы возвращались с Альтерона. Там удивительная природа, словно за город слетали. Теперь, мы возвращались домой, в Разветвление. Но, где оказались и что с моими родными? – закончил он представление вопросом.

– Ты и твои родные на Соурсе и с ними всё в порядке. Я же, сказал, что вы – мои гости. Что касается Соурса: Да, планета безжизненна на поверхности, но внутри неё – теплится жизнь и я – её форма. Я думал, что разумные существа из нашего семени, более сообразительны.

– Мир внутри планеты? В её недрах? – недоверчиво улыбнулся Равивэл, проигнорировав последнюю, как показалось ему, обидную фразу.

– Об этом, то же позже. Меня беспокоит другое обстоятельство: Я много видел путешественников и беглецов, но не один из них не лгал так изощрённо. От тебя же, на версту несёт Аркадимом. Ты насквозь пропах его мерцающим воздухом и ложью башни Созерцания.

– Да умерится твой гнев, Готджи, – рассекретил себя Равивэл, понимая, что пора вести честную игру.

– Молчи, – рассердился тот. – Не могу слышать тошнотворные речи и льстивые приветствия Аркадима.

– Я и не собирался желать тебе доброго утра. Вы живёте в неизменном световом режиме и ложитесь спать и просыпаетесь, когда захотите. Я подтверждаю, что ты прав. Мы – беглецы из Аркадима. Но, почему, ты так ненавидишь аркадимьянцев?

– Вы привыкли получать всё, даже не шевельнув пальцем, не вступая в борьбу за выживание, поэтому, вы слабы. Процветание, вот – ваша слабость. Но, ты, вижу, променял слабость на силу, коли покинул Аркадим. Мне жаль, но ты застрял здесь, беглец. Когда ты сбился с пути, ты взял билет в один конец, так что, чувствуй себя, как дома.

– Дома? Внутри планеты? Под землёй или в её недрах? Не знаю даже, благодарить тебя за спасение или воткнуть нож в спину, – высказался Равивэл, разглядывая кольца на руке повелителя, отдающие сиянием. Присмотревшись, он увидел не кольца, а отдельные камни, вживлённые в костяшки пальцев.

– Не торопись, – хихикнул Готджи и, проглотив смешок, серьёзно сказал. – У тебя много времени, если не собираешься умирать рано. Равивэл усмехнулся.

Хозяин встал, встал и гость. Кресла растеклись и рассосались в зеленоватом сумраке.

– Лагур, проводи гостя в его комнату, – сказал хозяин и в бесконечный зал вплыл человек, с красноватым лицом, в сияющих туманных одеждах и совершенно голой головой, где оттенки Красной планеты проступали ярче в виде ровного многогранника, сложенного из мечей. Мужчина поклонился хозяину, затем гостю и сказал мягким негромким голосом:

–Следуйте, за мной, господин. Я отведу вас к вашей семье. Станьте рядом со мной, – вежливо предложил он, указывая на зеленоватое свечение под ногами.

– Спасибо, Лагур, что отведёшь меня к семье, – обрадовано отозвался вынужденный гость, вставая на подрагивающую волну. Лагур тронул кольцо, и Волна поплыла по залу, потом, по длинному коридору и дальше. Устоять на ней было совсем нелегко, и Равивэла качало из стороны в сторону. Улыбаясь не ртом, а коричневыми широко посаженными глазами, Лагур приободрил:

– Скоро научитесь. Мне потребовалось немало времени, чтобы всё понять, всему научиться и привыкнуть жить в чреве планеты. Я приобрёл знания, семью, красноватый цвет кожи и навсегда потерял солнечный свет. Аркадим отнял его у меня, поэтому не считайте меня другом.

Равивэл повёл плечом, сообщая, что ему безразлично, кем станет для него высокий, ещё не старый, но облысевший и крепко сложенный мужчина.

– Преобразователь? – спросил он Лагура, указывая взглядом на руку. – Нам дадут такие же приборы?

– Не сразу, их надо заслужить, – ответил он и горделиво вздёрнул лицо. Подержав его несколько мгновений, он проговорил. – Пока, я буду снабжать вас едой, а воду для питья и омовений и фрукты, ты найдёшь в доме. Равивэл вздохнул и проглотил лёгкую досаду.

Волна выплыла в открытое пространство, заполненное матовым светом и обрамлённое каменным сводом. Взору Равивэла предстала округлая чаша, похожая на кратер, оставленный после падения метеорита среднего размера. По неровной окружности чаши, ярусами, были вырублены отверстия, видимо, служащие входами в жилища многоэтажной стены. Снизу, они виделись маленькими и казались птичьими гнёздами, натыканными в отвесной стене. Лестниц не было и это, не удивило нового жильца. По дну лениво протекала река, неся изумрудные воды куда-то за пределы чаши. По берегам топорщилась бледная трава, росли редкие уродливые деревья, с бледно-жёлтыми и белыми листьями. Видимо, отсутствие солнечного света, сделало их такими. Необычную неестественную красоту, совсем не портило отсутствие неба. Под каменным сводом теснились зеленоватые, словно заплесневелые, облака. Отражаясь в более тёмной воде, они впитывали в себя её цвет, становясь лиловыми, и казалось, что чья-то неведомая рука, разбрызгала по водной глади множество чернильных пятен, ещё не успевших расплыться.

Пока Равивэл рассматривал новое место обитания, Лагур наблюдал за ним и лишь, тот перевёл взгляд на него, сказал:

– Нам туда, – и указал рукой на самый верх.

– Отлично, летим. Мне залезть тебе на спину? Съязвил Равивэл, но его сопровождающий пропустил шутку мимо красноватых, словно всегда стыдящихся ушей и коснулся камня на пальце.

Облако, висевшее под потолком, рванулось и упало под его ноги. Равивэлу осталось, лишь встать рядом и он сделал это, но сказал:

– Только не обнимай меня, но удержи, если я буду падать. Лагур остался равнодушным и к этой шутке. Видимо, юмор тут не прокатывал или они шутили иначе.

Равивэла, опять, качало и даже, подташнивало, но он изо всех сил старался удержаться на ногах и сдержать рвотные позывы. Но, как хотелось, с высоты, облевать весь этот мир, сделавшим его, снова, пленником.

– Помочь? – неожиданно спросил Лагур.

– Нет, я справлюсь, – заверил Равивэл и, добавив. – Отличный лифт, – широко расставил ноги и зажал рот рукой.

Мучения закончились, когда ноги ощутили твёрдую почву.

– Входите, господин. Отныне, это – ваш дом, – нажимом голоса, подтолкнул Лагур, ещё не отошедшего от полёта Равивэла. Шагнув в открытый проём, новый жилец оказался в пустой комнате, выдолбленной в толще горы. Такие же, пустые проёмы вели в другие комнаты, а один, в противоположной стене, уходил лестницей куда-то верх и терялся в очертаниях потолочного горизонта.

– Я пойду, – сообщил Лагур и выплыл наружу.

– Постой, – окликнул его Равивэл и рванулся следом, но застыл, широко раскинув руки, на краю каменной площадки, вспомнив, что под ним распростёрлась настоящая бездна. – Где моя семья? – крикнул он вдогонку Лагуру и услышал:

– С новосельем, шутник.

Равивэл стоял на краю обрыва, перебирая тревожные мысли, злясь и ругая себя. Наконец, он не выдержал накала и выругался, громко и басовито:

– Разрази гром, эту плесневелую преисподнюю. Пусть она провалится ещё глубже, если я не найду семью.

Эхо отозвалось ему трижды. Сжав кулаки, он широко зашагал к выходу и услышал, до боли знакомый, голос: « Равивэл вернулся!» а следом, разлился звонкий смех, всколыхнувший его душу. Он рванулся назад: через комнату, по лестнице, наружу. Вивьера, бежавшая ему навстречу, оказалась в его объятьях и душа обмякла, притихла.

– Я думал, что потерял вас. Я испугался и разозлился. Я не знал, что делать, – говорил он, целуя её.

– Что может разлучить нас? Такого в мире не существует. Нет, не существует, – подвела она итог и припала к груди любимого мужчины.

Лорок ждал своей очереди, стоя поодаль и Равивэл, отпустив Вивьеру, шагнул к нему и обнял.

– Давай, присядем, – предложил наставник, первым усаживаясь на каменную скамью. Только сейчас, оторвавшись от Лорока, Равивэл увидел, что находится на лужайке с выцветшей травой и небольшим водоёмом, у края которого, со дна, торчала труба и из неё бил низкий фонтанчик. Облизав пересохшие губы, он не пил с момента, когда был ещё в корабле, Равивэл поинтересовался:

– Вода пригодна для питья?

– Да, пей. Она чистая. Правда, с каким-то незнакомым привкусом. Пей из фонтана. Вода в водоёме горячая.

Равивэл жадно припал к фонтану и, напившись, поделил скамью с Лороком.

– Здесь, всё – чужое, кроме вас, – печально заметил Равивэл, глядя на кормилицу, устроившуюся под бело-жёлтой кроной дерева. На её коленях крепко спал Феликс.

– Не знаю, повезло ли, нам. Но, людям на острове, куда хуже. Живы ли, они? – перевёл разговор Лорок.

– Мы подвели их, наставник. Что делать? Можно ли, исправить положение?

– Из любого тупика, есть, хотя бы один выход. Надо его найти.

– Кажется, ты не в неведении, что мы в недрах планеты, именуемой Соурсом, а снаружи витают Огненные Нумеры. Мы в западне. Лорок молчал. – Ты не удивлён, что находишься внутри планеты?

– Готджи говорил с нами, и я знаю об этом. Но, мне известно немного больше. Анты заверяли, что первыми узнали о неиссякаемом запасе энергии на этой планете, но этот человек чувствует себя хозяином. Почему?

– Полагаешь, есть связь с Аркадимом?

– Надо всё узнать. Но, сначала, заручиться доверием и получить в награду преобразователь энергии. Ловушка, затащившая нас внутрь, не сгорела в огне Нумер.

– Думаешь, можно выбраться? Они передвигаются на сгустках внутри своего пространства. Снаружи, это невозможно. Должны быть корабли, ведь мы не первые, кто попал в их ловушку.

– Пока, не знаю, но надо постараться. Необходимо прощупать преобразователя энергии. Видел украшение на их головах? – обратился старик к Равивэлу. Тот кивнул. – Думаю, это знак тайного Ордена или древнего культа.

– Я всё узнаю, – уверил Равивэл и, вздохнув, недовольно бросил. – Нас кормить будут.

Готджи пожаловал первым, а за ним явился его помощник с едой. Поставив, добела выскобленную доску с горкой зелени, кусочками овощей и чего-то кашеобразного и вязкого, сформированного горками на листьях, на каменный стол, Лагур покинул жилище.

– Надеюсь, вам, заласканным роскошью, не слишком тесно и не уютно, после золотых анфилад Аркадима, – вместо приветствия, сказал Готджи. Равивэл не ответил, а заключил:

– Вы хорошо осведомлены о ваших ближайших соседях. А они, знают о вас?

Вопрос нисколько не смутил хозяина. Напротив, развеселил и он ответил:

– Были осведомлены, когда мы жили на поверхности. Сейчас, они уверены, что нас не существует, что похоронили нас под обломками, треснувшей планеты. Пусть так и будет. Как они узнают, что мы выжили?

Лорок, вступил в разговор:

– Уточните, уважаемый. Что означает на поверхности. Вы же, не жили среди Огненных дев?

– Они заняли поверхность после того, как всё рухнуло в тартарары, – засмеялся Готджи. – Мне нечего скрывать. Сор из дома не вынести, как бы, не хотелось. Обедайте, я зайду позже. Приложив палец к камню, он тронул его и выплыл, а после, резко рванул вниз.

– Ничего не понимаю, – признался Лорок и, вздохнув, пригласил всех к столу.

Ели невкусную пищу, пили воду с незнакомым привкусом и всем сердцем осознавали, что нет лучшего места, чем родной дом. Но, где он, их родной дом? Где пристанище, готовое принять беглецов? Где кров и огонь, что укроет и согреет их? Так ли, думал каждый из них, Равивэл не знал, но он думал так, пережёвывая жёлтую зелень и поглощая синеватую кашицу.

Был вечер или утро, а может, день, никто не знал, но Готджи явился, как и обещал – позже.

– Прогуляйтесь со мной, – пригласил он мужчин, предоставляя каждому отдельное Облако. – Не бойтесь, они послушны, если я рядом, – уведомил он и поплыл в узкое ущелье, простирающееся за каменными ярусами. Жильцы каменных пещер, последовали за ним. Точнее, последовали Облака, а они просто, пытались удержаться на них.

Плавание длилось недолго и закончилось в исполинской пещере. Она была настолько просторна и глубока, что взгляд еле разбирал очертания сводов. Чудесные творения воды и камня предстали изумлённым взорам. Сначала, размытые в сумраке, взгляды блуждали среди подземных диковин: витиеватых скал, разноцветных наростов, похожих на подводные кораллы, ассиметричных проёмов, высоких арок и перевёрнутых конусов плачущих сталактитов. Глаза привыкли, и взгляды прозрели, различая отдельные детали. Зелёный свет, поднятый со дна пещеры, бросился в глаза и залил их, оставив маленькие щёлки, что выхватили ровно положенные малахитовые камни в голубовато-серой воде. Покрытые толщей подземной воды, они блистали, источая зеленоватый дым.

– Вот наше богатство! То, что творит чудеса и позволяет нам жить в недрах земли! – восхитился Готджи. – Я не знаю, что они излучают: энергию или магию, но их испарения, дают нам всё необходимое, кроме пищи. Её мы научились выращивать, но разве, вырастишь способность дышать под землёй и видеть свет в глубинах тьмы. Вам ли, пытливым аркадимьянцам, не знать, что у природы много секретов, и она не торопится их раскрывать. Мы называем их минералами жизни. Та энергия, что известна человечеству – не всё, что есть во Вселенной. Она – её душа, а душа принимает разные образы. То, что нашёл, видоизменил, приручил я – нечто особенное, что позволяет выживать в сердце планеты. Полагаю, что это, необычайная форма жизни, живой организм, неизвестный нам. Эти удивительные существа спасли нас, но понадобилось немало времени, чтобы они доверились мне.

– Хорошо, – согласился Лорок и тут же посоветовал. – Но, не стоит быть таким уверенным. То, что спасло вас, может и убить, однажды. Космос бесконечен и таинственен и никто не может знать о нём всё.

Предостережение Лорока совсем не задело Готджи, и он сказал:

– Что из того? Что стоит наша жизнь? Возможно, вся наша жизнь – иллюзия, созданная нашим сознанием, а мы – вовсе не люди, но нам так кажется.

– Да, это великолепие природы, впечатляет, – согласился Лорок, ещё раз, оглядывая пространство. – Но, скажите. Что произошло?

– Лучшего места для задушевной беседы не найти, поэтому усаживайтесь и слушайте, – сказал Готджи и подтолкнул под мужчин Облака, что быстро трансформировались в кресла. Уселись и Готджи начал с вопроса:

–Убежать из Аркадима непросто. Я не про то, что его хранит Обруч. Я говорю о том, что нелегко отказаться от сытой роскошной жизни. Думаю, вы сильно насолили Главуру. Так? Он бережёт свою власть и ни с кем с ней не поделится. Малейшую угрозу он вырвет с корнем.

– Насолили? Не особо, – расплывчато выразился Лорок, не желая посвящать в свои дела, едва знакомого человека. – Но и этого было достаточно, чтобы нас объявили предателями Республики. Но, откуда вы так хорошо знаете Главура?

– Я его младший брат. Лорок и Равивэл подозрительно посмотрели на стареющего лысого мужчину и переглянулись.

– Не похож? – засмеялся рассказчик. – Но, это – правда. Когда-то и я жил в башне Созерцания, двигал науку вместе с братом, купался в роскоши Аркадима, любил самых прекрасных женщин, но всё закончилось из-за притязаний на Землю. Брат, как и наши предки, расчищал её для совершенного поколения: искусственных идеальных людей, убивая обычных живых людей в рукотворно созданных им природных катаклизмах. Наши понятия о человечности расходились, а интересы не совпадали и я пригрозил ему, надеясь, что он больше не активирует Квантовую пушку. Я ошибся в брате и был выдворен за Обруч. Не стану жаловаться, что пришлось мне совсем нелегко, но я постарался: нашёл тех, кто не мог найти место в грубом равнодушном мире и новое пристанище – необитаемую планету, куда Алые Туманы часто заносили своих обитателей. Не принимая, эту угрозу всерьёз, мы поселились там и были счастливы. Наверно, оттого, что я счастлив, брат и уничтожил моё пристанище, разрушив планету квантовыми лучами. Земля разверзлась, глотая всё, что было на поверхности. Она проглотила бы и нас, но зелёное свечение объяло, плавно опустило и подарило жизнь. То, что вы видите сейчас – многолетний тяжкий труд, невыносимые испытания, нескончаемые исследования. Тридцать с лишним лет потрачено на то, чтобы всё стало таким, что восхищает вас. Я получил много, но потерял любимую женщину, брата и возможность видеть солнечный свет. Много ли, для того, чтобы стать повелителем энергии? Как думаете? Я превзошёл брата?

– Но, неиссякаемый источник энергии нашли древние анты, а управлять ею пытался Главур. Ты украл его исследования, и он отомстил, уничтожив, пока единственную с такими энергетическими ресурсами, планету. Чем тут хвастаться? – заявил Лорок. Глаза Готджи взлетели ко лбу.

– Тебя вышвырнули за Обруч, а ты всё печёшься о достоянии Аркадима? – взлетел и его голос.

– Архив башни Созерцания хранит много секретов, – улыбнулся Лорок. – Узнал, случайно, когда был вербом Сиятельного двора.

– В любом случае, меня считают погибшим в катастрофе, – отмахнулся Готджи. – И мериться гениями, не имеет смысла. Я доделал то, что не смог Главур.

– Но, ещё никому не удавалось перенаправить Туманы, – вмешался Равивэл.

– Хотите сказать, что Нумеры появились не случайно? Дело рук Главура?

– Он оберегает эту планету, выжидая, пока она пополнится ресурсами после катастрофы. Думаю, у него планы на Соурс и к слову, вы слышали что-то об Альхоре?

Лишь уши Лорока уловили это слово, он с тоской и болью посмотрел на Равивэла и опустил голову, не смея поднять глаза ещё раз.

– Изумрудная Водоросль украшала флору Соурса, но перед самым крушением, в день осеннего равноденствия, исчезла, словно никогда не росла и не цвела на этой земле. Но, зачем ты спросил?

– Я с детства очень любопытен, поэтому меня и изгнали с Мерцающей планеты, – отшутился Равивэл и встал с кресла.

– Да, пора, – согласился Готджи. – На сегодня, хватит рассказов. Тронул камень, кресла расплылись и легли под ноги. – Провожу вас и спать. Устал я, сегодня, – сознался хозяин подземелий, направляя необычный транспорт в нужное направление.

Уснуть в новом месте, не разбирая, ночь это или день, было сложно. Постели и ужин были приготовлены до прихода Лорока и Равивэла. Лагур исправно исполнял свои обязанности, и Вивьера осталась довольной его стараниями. Джанка и Феликс спали в отдельной комнате-пещере, лёжа на пушистых волнах и укрывшись воздушными одеялами. Вивьера лежала, прикрыв глаза. Впервые за много бессонных ночей, она могла не бояться закрыть их, услышать хлопанье крыльев, стоны умирающих людей; почувствовать холодный липкий страх, заполняющий каждую клетку тела и проникающий в глаза. Уснуть и забыть всё, что было связано с островом, было её намерением на сегодня, но желание дождаться любимого, прижаться к нему и уснуть в его объятьях, было сильнее. Она, уставшая и измученная, боясь потерять грань между реальностью и сновидением, с трудом удерживала себя в бессознательной затягивающей пустоте, именуемой вхождением в сон. Мужчины вернулись, когда новое их пристанище погрузилось в тишину, но, никогда не меняющийся свет, всё так же, струился по комнатам. Лорок проследовал в свою часть жилища. Равивэл прилёг рядом со спящей любимой женщиной и долго любовался ею, пока веки не сомкнулись, а разум не осознал, что птицы, терзающие людей на острове, не прилетят сюда. Чувство глубокой вины уснуло вместе с ним, чтобы вернуться в лучах невидимого, но воображаемого рассвета. Лорок ворочался, подпихивая лохматые края диковинного организма то под один, то под другой бок. В его глазах метался не страх, испытанный на планете кровожадного профессора, не удивление, рождённое гением измождённого учёного, а лицо, навсегда утерянного друга. Из своего горького опыта, он знал, что смерть забирает не сразу. Сначала, она холодит и показывает красивые сны о близких тебе людях, понравившиеся места, где ты бывал, а потом, согревает и отпускает в Пустоту. Он не разделил этих последних моментов со своим другом и станет сожалеть об этом, всю свою оставшуюся жизнь, пока Время не затуманит память, израненную острыми лезвиями непростительных ошибок.

 Глава одиннадцатая.

Готджи спал крепко, но пространство беззаботного сна, всколыхнул хруст, вызывающий неприятные ощущения, связанные с переломом костей. Первые неудачные эксперименты с Облаками, часто заканчивались травмами. Немало времени ушло, чтобы нелепые опасные качания на них, стали грациозными полётами. Немало потребовалось времени, чтобы удивительные существа доверились людям и стали служить им. Девушка, сидящая на краю постели, знала об этом и поэтому, старательно откусывала яблоко крепкими молодыми зубами. Натянув одеяло на голову, Готджи не сдавался, но нить, соединяющая сон и явь, прервалась и он, не скрывая недовольства, сбросил одеяло и сел. Сонный голос лениво разлился и девушка услышала:

– Упрямая девчонка. Сама не спишь и мне не даёшь. Готджи смачно зевнул. – Зачем, явилась такую рань?

Поцеловав сонного мужчину в лоб, девушка не ответила, а спросила:

– Как ты определяешь: что – рано, что – поздно? Ведь всё – одно – неизменно.

– Я чувствую, когда надо лечь спать, когда проснуться, а когда заняться делами, – не замедлил ответить он.

– Чувствительный мой, не мог бы ты почувствовать, что нужно твоей дочери. Она ласково погладила его лысую голову.

– И что ей нужно? У неё есть всё, что раздражает отца. Хочешь добавить мне ещё что-то?

– Не сердись. Ты можешь спать в любое время. Что тебе мешает, когда меня нет, – говорила она капризным тонким голоском и, положив узкие ладони на его плечи, толкнула. Отец, застигнутый врасплох, упал на подушки, но не обиделся, а улыбнулся. Дочь встала. Её глаза блеснули озорством:

– Хочешь похрустеть? – спросила она, протягивая недоеденное яблоко. Готджи сморщился и, отведя протянутую руку, бросил:

– Прекрати, Асарок. Дочь опустилась на край воздушной лежанки. Отец начал спускать ноги с кровати, но она продолжала сидеть. – Подвинься, – попросил он, цепляя непослушную дочь голубым неодобрительным взглядом.

Девушка встала и швырнула, обкусанный фрукт, в сторону. Её пухлые губки что-то прошептали. Яблоко пролетело пол зала и зависло в воздухе.

– Мусорить пришла? – расхаживаясь после долгого лежания и зевая, невнятно проговорил отец. Дочь глянула на яблоко, оно упало и, обретя изначальную форму, покатилось по каменным плитам.

– Мне скучно, – изрекла она, надув губы и потянулась, изгибая лёгкий тонкий девичий стан. Отец промолчал. Юная озорница дёрнула плечом, и шелковистые чёрные локоны, украсив безволосую голову, поплыли на узкие, чуть заострённые плечи.

– Лагур, – позвал хозяин расторопного и исполнительного слугу и тот явился незамедлительно, вплывая и кланяясь им обоим.

– Лагур, добренький мой, – приветствовала его Асарок. – Поиграй со мной. Догонишь, поцелую тебя. Давай, не ленись. Девушка рванулась с места и замелькала по пространству пещеры, то появляясь, то исчезая, и звонко смеясь. То тут, то там слышался её весёлый голос. – Лови, Лагур. Давай, побегай, а то ходить разучишься. Слуга, обескураженный поведением юной госпожи, не знал, что делать и вопрошал о помощи, поглядывая на хозяина, а она продолжала вовлекать в игру. – Молчишь? Соглашайся, или ты боишься своей жены – мегеры. Не бойся, я превращу её в каменную статую. Хочешь?

– Лагур, – вмешался отец. – После завтрака приведи ко мне Равивэла. Думаю, этот молодой человек, не так прост, каким кажется. Хочу узнать о его намерениях. Услышав новое имя, Асарок притихла и вслушалась.

– Да, господин. Я сделаю. Завтрак подать?

– Подай, сделай милость, – выразил согласие хозяин.

– Фу, какие вы скучные, старые и противные, – заключила она и фыркнула, как рассерженная кошка. На протянутых вперёд руках блеснула и исчезла чёрная шёрстка, а тонкие изящные пальчики выпустили заострённые коготки, но и они спрятались, когда отец жёстко осёк её:

– Хватит. Иди и займись делом. Суровый тон отца не тронул её сердце, но локоны, распущенные по плечам, вздрогнули и разом осыпались на пол, обнажая гладкую голову с красноватой кожей. Отбросив ногой прядь, упавшую рядом, она огрызнулась:

– Дела у тебя, отец, а у меня – забавы. Лицо, опять повеселело и глаза блеснули. – Показать новую забаву? Смотри. Развернувшись, девушка плавно двинулась к выходу и её голова повернулась на сто восемьдесят градусов и глаз подмигнул, смотрящим вслед мужчинам. Слуга открыл рот, а отец пожурил, сдерживая улыбку:

– Что мне делать с тобой, шалунья?

Ничего не ответив, она продолжала шагать, неся перед округлым затылком высокую грудь. Лагур захлопнул рот, когда девушка покинула главную пещеру, но в его глазах, всё ещё метались слабые искорки восхищения. Усилием погасив блеск, он повернул к господину, ничего не выражающее лицо.

Равивэл прибыл, едва закончив утреннюю трапезу, хотя все трапезы были одинаковы. Их можно было называть завтраком, обедом и ужином, но поглощать одну и ту же, скудную пищу, не дающую умереть с голода, но и не насыщающую настолько, чтобы чувство голода не мучило целый день.

Сегодня, подземный город явил своих жителей. Они, как и в любом месте обитания людей, независимо от его размера и статуса, были разного возраста, роста, габаритов, с редкими, густыми волосами и совсем без них, но с красноватым оттенком кожи; занимающиеся делами и бесцельно слоняющиеся по многочисленным ущельям и пещерам. Но, все, под единым каменным небом, его затворники. Равивэл представил себя через десяток лет, и ему стало страшно. Не оттого, что его голова облысеет и кожа выдаст пигмент слабого огня, а оттого, что вся его жизнь окажется бесцельным продлением лет, а смерть станет желанным избавлением. Неужели, они не понимают этого? Если понимают, почему, так смиренны и бездейственны? Надежда умерла в этих краях или эти люди, так необычны? Так думал он, пока Волна несла его и Лагура по каменным улицам и площадям подземного города. Готджи встретил Равивэла добродушно, приветствовал сдержанно и вежливо и сразу организовал два кресла. Усевшись удобней, Равивэл ждал продолжения, догадываясь, что его пригласили с определённой целью и дождался, когда Готджи спросил:

– Не думаю, что ты, уже считаешь себя жителем здешних мест, поэтому, скажи: Что ты намерен делать?

– Перспектива закончить свои дни в этой, хоть и удивительной, но могиле, не подходит мне и моей семье. Я – не враг тебе и твоему народу, но я приложу все усилия, чтобы выбраться отсюда. По дороге сюда, я видел жителей, наблюдал за ними и уверился, что некоторые из них, оказались здесь совсем недавно, а другие, провели немало лет.

– Ты хочешь спросить, не покидаем ли мы своего убежища, – сощурив ясные глаза, сказал Готджи и ответил на свой же вопрос. – Нет, не покидаем. Это, невозможно. Все люди, находящиеся сейчас здесь, с кораблей, проплывающих мимо планеты, за исключением тех, кто со мной с самого начала и ты знаешь, кто они.

– Да, они немного отличаются, – подтвердил Равивэл и спросил. – Но ловушка, затащившая нас сюда, не сгорела в огне Нумер. Выходит, есть возможность оказаться снаружи или нет?

– Кратковременный эффект, – растянул ответ Готджи и уточнил. – Подержи мы вас, чуть дольше, вы бы, расплавились вместе с бортом. Думаешь, я не искал выхода? – усилился его голос, а глаза выдали задорный блеск. – Думаешь, я согласен на такую жизнь? Да, я здесь – король и у меня моё царство. Но, я был и нищим и рабом и знаю, что выживать везде одинаково: на земле или под землёй. Я искал выход, но больше, не ищу. Надеюсь, у тебя получится, а пока, возьми это. Готджи разжал кулак. На ладони лежало кольцо с голубым камнем.

– Что это? – спросил Равивэл, не притрагиваясь к кольцу, но подумав, улыбнулся и произнёс. – Ты делаешь мне предложение руки и сердца? Но, тогда встань, хотя бы, на одно колено. Так поступают все благородные мужи.

– Ещё один шутник нашёлся, – проронил, нисколько не смутившись, Готджи. В голосе чувствовалось лёгкое раздражение. – Кольцо позволит тебе передвигаться самостоятельно.

– Но, я, ещё не разучился ходить.

– Но и летать ты не научился, а твоё семейное гнездо на вершине. Прыгать будешь?

– Я не подумал об этом, – выдохнул Равивэл и спросил:

– Чем я заслужил такое отношение?

– Ты не кривил душой, а это, достойно уважения. Честность неохотно приживается в любых мирах, а если пускает хилые корешки, то их норовят тут же выдрать. Обманывать легче, чем говорить правду. Так что, бери и шагай. Только, не заблудись.

Равивэл взял кольцо, но надевать не торопился, обдумывая последние слова дарителя. Было непонятно: выразил он заботу или пригрозил последствиями. В любом случае, действовать надо было быстро. Упущенная возможность, грозила посмертным заточением, а люди на острове ждали помощи.

– Спасибо, – сказал Равивэл и надел кольцо. Готджи встал, намекая, что разговор окончен.

Равивэл покинул покои само названного короля и свернул в боковой коридор. Навстречу шла девушка. Придерживая сияющий подол длинного платья, она пританцовывала и очаровательная улыбка озаряла лицо. Даже, безволосая голова, не портила её юной красоты. Увидев мужчину, она пошла обычным плавным шагом, пригасив улыбку и бросив подол. Проходя мимо, повернула лицо в его сторону и их взгляды встретились, смешав зелень и синие сумерки восторженных и удивлённых глаз. Ещё шаг и глаза потеряли зелень и выхватили серый камень стены, но догнал голос:

– Равивэл?

Услышав своё имя, он остановился, обернулся и удивился ещё больше. Светлые пряди упали на её плечи, сделав незнакомку, ещё красивее. Он смотрел и молчал. Волосы поднялись вверх, соорудив причудливую причёску: подобие рога единорога, направленного вертикально вверх.

– Кто ты? – спросил он, улыбаясь и не двигаясь с места.

– Я – ведьма, – простодушно ответила она и убрала руку за спину и тут же, вернула её, снова, но уже, не пустую, а с яблоком.

– Я спросил имя, – уточнил Равивэл.

– У меня нет имени, возраста, свободы и я задыхаюсь в этом склепе, – высказалась она и кинула яблоко Равивэлу.

– Благодарю, – пробасил он, поймал яблоко и пошутил. – Надеюсь, оно не отравленное?

– Как знать, – разлился насмешливый голос и, сменив окраску, прозвучал таинственно. – Не всякая отрава, убивает. Сказала и побежала дальше, оглянулась и прокричала. – Ешь, не бойся.

Сунув яблоко в карман, Равивэл принялся обследовать владения Готджи. Он сильно выделялся среди обитателей пещер: одеждой, загаром, что ещё не выцвел, но больше – осторожностью, с которой он двигался, не зная здешних мест. Привлекая внимание, он терял возможность, быть незамеченным и это, ему не нравилось и даже, раздражало. Равивэл исходил большие расстояния, устал, не решаясь воспользоваться кольцом, пока не увидел, что на Облаках можно сидеть, а Волну оседлать, как лошадь и держаться за гребень. Решившись, он коснулся камня и зеленоватый воздух, свернувшись в Облако, лёг под ноги. До полной опустошающей усталости, он обследовал ещё несколько гротов и ущелий, сидя на Облаке и вцепившись обеими руками в гребень, быстробегущей Волны. Поиски не принесли никакого результата, и искатель вплывал в дом, обхватив руками, натруженную мыслями, голову. По лестнице он поднялся на своих уставших ногах и обнаружил всю семью у водоёма. Вивьера с Джанкой купали Феликса. Лорок сидел неподалёку, грея скамью, уже отсиженным в ожиданиях, задом. Он отрешённо смотрел на чужие, почти неподвижные деревья.

– Да истончится твоя печаль, наставник. Что приуныл? – спросил Равивэл тихим, означающим, что хороших вестей не будет, голосом и присел рядом.

– Равивэл? – очнулся старик от тягостных мыслей. – Что так долго? Ждать так тоскливо. Всякие дурные мысли в голову лезут. Ты как?

– Со мной всё хорошо. Ты как?

– Сам видишь, – кисло улыбнулся Лорок. Вивьера оторвалась от купания и помахала возлюбленному рукой. Равивэл широко улыбнулся, не давая знать о своём плохом настроении. Погасив вымученную улыбку, он сказал, обращаясь к Лороку:

– И ты видишь, что порадовать нечем. Снял с пальца кольцо и показал Лороку.

– Нечем порадовать? – воодушевляясь, как ребёнок, тихо вскричал наставник. – Так думаешь? Разве, это не то, что нам нужно было? Огорчение на лице Равивэла не пропало, и старик добавил, стараясь приободрить его. – С первого раза, только шишек набивают. Всё получится.

– Завтра пойду вдоль реки, обогну пещеру, куда нас водил Готджи. Да не оставит меня везение.

– Не оставит, – принял Лорок и направил уставшего искателя. – Иди, поешь, а то ужин стынет. Их взгляды встретились и оба рассмеялись.

Следующий день возник не рассветом, а плачем Феликса и шумом, что доносился снизу и достигал верхних жилых гнёзд. Равивэл вышел на каменное полусферическое крыльцо без ступеней и посмотрел вниз. На уровне середины стены рассыпались бранью два человека, вцепившиеся в углы громоздкого сундука, что вот-вот норовил сорваться с накренившегося Облака. Крышка открылась, и из его нутра сыпались вниз вещи и предметы. Скоро и сундук рухнул с высоты на каменное дно и развалился. Не дожидаясь, что произойдёт дальше, Равивэл вернулся в дом. В мглистых помещениях стояла тишина. Не дожидаясь подъёма домочадцев, Равивэл надел кольцо, призвал Облако и спустился вниз. Как и планировал, он направился воль реки и, обогнув самую красивейшую пещеру подземного мира, вышел к незнакомому месту, где река круто поворачивала влево, плавно неся изумрудные воды вдоль череды бесформенных расколотых скал. В трещинах клубился плесневелый туман. Тёплые испарения земли поднимались и, смешиваясь с ним, образовывали массу мутных капель, висящих в расселинах. Отяжелев влагой, она разом, осыпалась вниз и просветы между утёсов становились прозрачными, пока вновь не заполнялись зеленью и мутью. Он мысленно прокладывал дальнейший путь, когда река резко прервала течение и потекла в обратном направлении, поднимаясь вверх к вершинам скал. Омыв рассыпавшиеся пики, вода упала вниз грохочущим водопадом. Неясная фигура, отделившись от воды, двинулась по противоположному берегу, поравнялась с Равивэлом и остановилась. Он смотрел на неё, угадывая в ней черты той девушки, что назвалась ведьмой. Сейчас, она выглядела более зрелой – женщиной, но по-прежнему красивой и загадочной. Её прищуренные глаза лучили усмешку. Что она задумала? – подумал Равивэл, не сводя с неё глаз. Усмешка погасла в её глазах, и они открылись во всю зелень и глубину, и эта сквозящая глубина пролилась в его оценивающий взгляд и потекла внутрь него. Не сводя глаз с мужчины, женщина тронула светящийся минерал на пальце, прервала энергетическую связь и одежда, погаснув на ней, обнажила красивое точёное тело. Некоторое время, он не понимал ничего, чувствуя, как удовольствие пронзает его насквозь и непроизвольный стон подкатывает к горлу. Ощущение физической близости с женщиной, завладело его телом.

– Что ты делаешь, – простонал он, но было поздно: Переживая наслаждение, смешанное со стыдом, он отвернулся, а когда принял исходное положение, то она, уже юная, стояла перед ним.

– Как? Зачем ты это сделала? – спросил он, по-прежнему чувствуя неловкость и лёгкий гнев.

– Я любила тебя. Тебе не понравилось? – без тени смущения, но с явным беспокойством, ответила и спросила она. Равивэл молчал, но она и так поняла всё, по его смущению и блеску в глазах.

– То есть, сейчас, я изменил своей жене, с тобой, на расстоянии, – прозвучал его опустошённый голос.

– Измена? – Чёрные шелковистые брови взлетели вверх. – Это, лишь способ подарить и получить удовольствие. Вы делаете это, по-другому? – серьёзно спросила она.

– Ты – сумасшедшая, юная обольстительница? Тебя не учили манерам? – рассердился Равивэл. – Ты желала моего позора?

– Позор? – опять, взлетела её, но одна, бровь. Разве, вы не называете это, сексуальным удовлетворением?

– Называем, – смягчился его голос. – Но, происходит это не совсем так. Ты издеваешься? – набросился он. Она смотрела на него, приподняв розовые уголки упругих губ, и молчала. – У вас все женщины такие?

– Нет. Я – единственная, кто способен на такое.

В горле пересохло, и он строго произнёс:

– Никогда не делай со мной это. Я запрещаю.

– Но, тебе же, понравилось, – тихо проговорила она, роняя уголки губ вниз.

– Не понравилось, – солгал он и проглотил, вдруг появившуюся, слюну, припоминая те ощущения, что пережил.

– Ты разочарован? – уныло спросила она и тут, её глаза наполнились весельем. – Я пошутила.

– Кажется с юмором, у тебя ещё более глобальные проблемы, чем с мозгами, – угрюмо сказал он и пошёл прочь. Немного погодя, до неё долетело. – Чёрт, как можно так поступать.

– Стой! – крикнула она. – Я знаю, что ты ищешь. Я покажу, где твой корабль. Равивэл придержал шаг, дожидаясь, пока она догонит его.

– Если, покажу, ты простишь меня? – задала она вопрос, как только поравнялась с ним. Он хотел выдержать строгое лицо, но не сдержал улыбки. Девушка улыбнулась тоже.

– Но, не сейчас, – разочаровал он, вернув лицу серьёзное выражение. – Сейчас, у меня образовалась маленькая проблема, благодаря тебе.

– Я, лишь показала, что умею, – виновато изрекла она и опустила глаза.

– Почему, именно это? Думаю, ты способна на многое другое.

– Ты понравился мне, – выдохнула она и тут же, добавила, не дожидаясь ответа. – Ты можешь мне довериться.

– После того, как ты принудила меня к близости? – рассмеялся Равивэл и, вскочив на Облако, равнодушно сказал. – Жди меня здесь. Я вернусь.

– Погоди, я могу помочь, – игриво предложила она. – Только, тебе надо снять брюки.

– Эй, ты не о том подумала.

– Не хочешь? Тогда, ходи в обделанных штанах.

– Почему, в тебе, совсем нет стыда. Асарок отвернулась и сказала:

– Снимай. Я, временно, заменю их на другие, пока не доберёмся до места. Равивэл медлил. – Давай, я не стану подглядывать. Обещаю, только скажи, когда будешь готов. Равивэл решил рискнуть: Ходить во влажных штанах было неудобно перед девушкой, даже если, она и ведьма.

Быстро скинул брюки, прикрыл стыдливое место и оповестил:

– Я готов. Не поворачиваясь, Асарок тронула камень на пальце и зеленоватое сияние обвило нагое, ниже пояса, тело зеленоватым туманом, что приобрело форму брюк. Было не привычно и не комфортно, но он терпел и пока, шёл за ней, всё время оглядывал свою обновку: Не исчезла ли, она.

 Глава двенадцатая.

Юная обольстительница сопроводила его к пещере, имеющую потайную дверь. За ней он увидел то, отчего его сердце возрадовалось: их маленькая субмарина стояла у плотно закрытого люка и была совершенно цела.

– Я тебя нашёл, – ласково, словно любимой женщине, говорил он, поглаживая холодный металл. – Почему помогаешь мне? – переключил он внимание на девушку.

– Я же говорила, что ты понравился мне. Не помнишь?

– Всё дело в моём очаровании? – улыбнулся Равивэл.

– Не совсем. Я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня.

– Может, назовёшься, прежде чем просить о чём-то. Я хочу услышать твоё имя.

– Асарок, – ответила она, не выражая никаких эмоций.

– Необычное имя, оно подходит тебе, – заметил Равивэл и попросил. – Озвучь своё желание.

– Забери меня отсюда. Я хочу другой жизни.

– Просишь, словно знаешь, как отсюда можно выбраться, – осторожно сказал он, не сводя глаз с её серьёзного лица. – Кто-нибудь улетал уже, отсюда?

– Был один ненормальный пират, – рассмеялась она.

– Что с ним стало? – затаил дыхание Равивэл.

– Его зажарили в корабле. Нумеры беспощадны.

– Ты знала, что выхода нет, и играла со мной? – разозлился Равивэл.

– Ты был так напорист, и я решила, что у тебя есть план. Нет? – разлился грустный голос.

Равивэл ходил у люка и осматривал его.

– Панель справа, – подсказала девушка.

– Вижу, – бросил он и задумался. Некоторое время он смотрел на люк и после, озвучил свою мысль. – Почему, створы не плавятся?

– Нумеры не любопытны. Они сжигают всё, что встаёт на их пути и не трогают то, что им не мешает, – отозвалась Асарок, хотя вопрос был адресован не ей.

– Ладно, идём, – сказал Равивэл и направился к выходу.

– Ты придумал план? – донеслось вдогонку.

– К чёрту план. Мы просто улетим отсюда, – не поворачиваясь, ответил Равивэл, но Асарок, уже стояла перед ним.

– Если, ты погибнешь один, я пойму тебя: вечная неволя тяготит и сводит с ума. Но, если, ты погубишь свою семью, я буду считать тебя убийцей.

– Разве сейчас, я не убиваю их, медленно? Ничего не делая, кем я стану для них? Они поймут меня, я уверен. Отодвинув девушку, он пошёл дальше и услышал:

– Обещай, что подумаешь ещё?

– Я услышал тебя, Асарок, – не сбавляя шага, ответил он.

– Стой. Ты забыл штаны. Или хочешь явиться к жене в полной боевой готовности? Равивэл испуганно посмотрел вниз. Сияние было на месте и он выдохнул, но молящее посмотрел на Асарок.

– Видишь сундуки. Выбери, что понравится. Только сейчас, он увидел, что кроме корабля, в пещере стояли сундуки, валялись баулы и разные предметы, в коих нуждались люди в других местах, но не здесь. Выбрав добротные брюки, он поблагодарил девушку и быстро переоделся, спрятавшись за корабль.

Облако несло Равивэла по пещерам и коридорам, соединяющих их. Полёт проходил плавно и Равивэл радовался, что наконец-то смог стоять на Облаке. Только подумал, и его сильно качнуло, словно сгусток энергии прочитал его мысли. Едва удержавшись, Равивэл сел и вовремя. Облако словно взбесилось и начало метаться, разбрасывая себя клочьями по сторонам. Его сияние поблёкло, и Равивэла охватил страх. Ещё немного и под ним не останется ничего, а это – явная смерть. Что происходит? Думал он, оглядываясь. Вокруг происходило то же самое, словно необыкновенный транспорт, внезапно, отказался служить людям. Облака перевёртывались и скидывали людей вниз. Волны, плавно текущие, прерывались в самых неподходящих местах – поворотах и люди ударялись о камни. Снизу слышались крики, и виделась беготня. Дотянув до ближайшего взгорья, Равивэл спрыгнул с ещё не рассеявшегося клочка, где умещалась, лишь одна нога. Прыжок оказался удачным, и он быстро спустился вниз. Он, не вошёл, а вбежал, в круглый зал, где прохаживался его единственный жилец. Готджи выглядел встревоженным, но услышав чужие шаги, надел маску спокойствия и улыбчивости.

– Равивэл! Воскликнул он, словно поджидал гостя, но тот, упустив приветствие, сразу перешёл к делу:

– Что происходит?

– Происходит то, что, время от времени, случается в нашем подземном мире: Перенаселение и если, не провести Испарение, то мы все можем погибнуть от острой нехватки кислорода.

– Испарение? Что это означает? – насторожился Равивэл.

– Чтобы не привести наш хрупкий мир к погибели, необходимо восстановить кислородный баланс, стерев одного или двух жильцов. Развитие органики неизбежно ведёт к смерти, поэтому в этом нет ничего страшного. Это – закон природы. Я долго выяснял и пришёл к выводу, что младенцы используют больше кислорода, нежели старики, поэтому, выгоднее испарить одного младенца, чем нескольких стариков.

– Убиваете? – не поверил Равивэл.

– Это – быстро, поэтому безболезненно. Нумеры, сделают всё сами, – сказал Готджи об убийстве, как о чём-то обыденном. – Человек вспыхнет и исчезнет, не оставив следа.

– Это – безумие: убивать своё будущее, – еле выдавил Равивэл. – Другого выхода нет? Возможно, вообще никого не убивать? Как можно?

– Мне жаль, но другого решения нет. Вы прибыли последними, поэтому умрёт твой сын или отец. Выбирай.

– Что? – переспросил Равивэл, чувствуя, как гнев наполняет его.

– Если господин Лорок добровольно решит пройти процедуру Испарения, то твой сын останется жить, – дополнил свою страшную речь Готджи.

– И до какого времени? – вскричал Равивэл. – Пока ты не решишь убить и его? Кто ты такой, чтобы распоряжаться жизнями людей?

– Такова природа нашего существования, – повысил голос и Готджи. – Я искал выход, но его нет. За жизнь, надо платить жизнью. Равивэл слушал, и каждое слово хозяина пещер раздражало его всё больше.

– Теперь, я вижу, что ты – брат Главура. Для тебя и для него, жизни людей ничего не значат, – гася гнев гулким дыханием, сообщил Равивэл и схватил Готджи за сверкающий ворот. Сдавливая руками мерцающую ткань, он проговорил, угрожающе. – Я не отдам тебе никого. Испари себя сам и всем станет дышать легче.

Хватка была сильной. Лицо Готджи приобрело светло-багровый оттенок, губы – синеватый и вены вздулись на шее.

– Гур, – прохрипел он, и позади него заклубилось зеленоватое сияние, мгновенно преобразовавшееся в воина. Его глаза дико блеснули, острие меча тронуло горло Равивэла.

– Отпусти меня, иначе умрёшь на месте, – прохрипел Готджи.

Подавив остатки гнева, Равивэл убрал руки, медленно отвёл меч в сторону и, ничего не говоря, быстро двинулся к выходу. Он, уже проходил под аркой, когда до него долетел хрипловатый голос Готджи:

– В этот раз, тебе повезло, аркадимьянец. Во время перепада энергии погибли несколько человек и баланс восстановлен. Но, не жди, что тебе будет везти всегда. Ещё никто не осмеливался хватать меня за горло.

Видимо, повелитель энергии говорил правду. После нескольких смертей, Облака и Волны вели себя послушно, и Равивэл спокойно добрался до своей пещеры. Его, как всегда, ждали. Поцеловав Вивьеру и сына, он пригласил Лорока к разговору. Прослушав всё, что случилось с ним за день, собеседник, привыкший подавлять свои чувства и эмоции, отреагировал и высказался не совсем спокойно:

– Перенаселение? Испарение? Да кем он возомнил себя? Лорок расхаживал у водоёма широким шагом, и голос был суров и сух. – Нарушен баланс и он регулируется чей-то отнятой жизнью? Феликс? Никогда! – Лорок присел на скамью и, заглядывая ученику в глаза, сказал. – Если, нет другого выхода, я готов. Я, уже достаточно пожил. Если, этому миру нужна моя жизнь, я отдам её. Тебе не нужно волноваться за сына.

– Что? – Равивэл приподнялся. Его глаза выразили испуг. – Как ты можешь так говорить, – зашептал он. – Ты всю жизнь заботился о народе Аркадима, а своим близким готов причинить невыносимую боль. Не эгоистично ли, верб Лорок?

– Что же делать? – защитился сдавленный голос.

– Улетим, сегодня же, – принял внезапное решение Равивэл. – Если, нам суждено развеяться пеплом в бесконечном Космосе, пусть так и будет. Но, ведь всегда есть надежда и если, она нам улыбнётся.

– Погоди, – прервал его Лорок. – Кнопка!

Равивэл вскинул брови, не понимая, о чём говорит наставник. – Что за кнопка?

– Весельчак Фёрст, – улыбнулся Лорок. – Он любил придумывать нечто тайное и забавное. На панели управления есть кнопка с голосовой активацией. Фёрст говорил мне, когда хвастался своим кораблём. Она создаёт мощную защиту, но надо напеть определённую мелодию, ту, что любил мой друг. Возможно, это – спасение, а возможно и нет, – упавшим голосом закончил Лорок.

– Вот и узнаем, – не пал духом Равивэл. – Собирайтесь, – скомандовал он, – а я проверю, не капризна ли, энергия, чтобы всё пошло хорошо.

– Да, – глухо отозвался Лорок, не понимая самого себя: согласен он на неподготовленный побег или нет.

К пещере с потайной дверью добрались без приключений. Вошли, огляделись: пещера была пуста, и корабль стоял на прежнем месте. Двигались к нему бесшумно, словно тени и когда оказались совсем близко, перед крадущимися беглецами возник воин: тот самый, что недавно держал меч у горла Равивэла. Человек с большими, в пол лица, глазами, тонкими губами, продолговатым, словно хрустальным черепом, несущим красноватый оттенок. Латы, облегающие его тело, нельзя было назвать доспехами. Скорее – пульсирующей субстанцией, плотно облегающей сильное тело. Взмах руки и холодный металл, снова, обжёг шею Равивэла.

– Стой, чужак, а то потеряешь голову, – сообщил знакомый, словно неживой голос.

Двери пещеры растворились, и в неё вплыл Готджи со своей свитой. Вивьера вскрикнула.

– Всё хорошо, – успокоил её Равивэл, поворачивая голову к подошедшему хозяину пещер. Волна, принесшая свиту сюда, тихо плескалась у входа. Там же, стояла дюжина сильных вооружённых мужчин.

Сложив руки у груди, Готджи заговорил:

– Ты был моим гостем, получил кров и пищу. Я проникся к тебе доверием и взамен получил предательство. Я не ожидал многого от аркадимьянца, но надеялся, хотя бы, на благодарность. По нашим законам любое предательство карается смертью.

– Я был пленником и не подписывался под вашими законами, – огрызнулся Равивэл, глядя на Асарок, что стояла поодаль от отца. Почувствовав его взгляд, она опустила глаза.

– Это, не имеет значения. Смерть, уже распростёрла свои холодные объятья для вас всех. Напряжённые губы Готджи тронула усмешка.

– Я один в ответе за свои поступки. Я заставил свою семью следовать за мной.

–Хватайте их, – приказал господин, и вооружённые люди двинулись вперёд.

Первым схватили зачинщика побега. Скрутив руки за спиной мерцающими верёвками, его быстро вывели из пещеры. Следом, грубо, толкнули Вивьеру с ребёнком на руках. Увидев грубость, применённую к женщине, Лорок оказал сопротивление и оттолкнул, двух налегающих на него, мужчин. Третий, грузный и сильный мужчина, навалился со спины и, ухватив Лорока за ворот, зацепил шнурок, хранящий дорогой сердцу кулон. Шнурок разорвался и чёрный камень, оправленный в золото, скользнул по одежде вниз.

– Стойте, ироды, – прикрикнул Лорок, но его не слушали и волокли к выходу.

Асарок, что стояла недалеко от Лорока, заметила падающий камень и задержала его в воздухе, а затем, когда пленник исчез за аркой, притянула его к себе, крепко сцепив пальцы в кулак. Пленников вели длинными коридорами и втолкнули в полутёмный грот с ворохом бледно-жёлтой соломы. Решётка, торчащая острыми зубьями над входом, со скрежетом опустилась, отделяя пленников от сомнительной, но такой желанной свободы. Стояли, молча, оглядывая тюремный, уже надоевший глазам, камень. Тишину нарушила Вивьера:

– Что же, будет, Равивэл?

– Не волнуйся. Я не дам вас в обиду, – успокоил он, разгребая ворох соломы и устраивая лежанку для неё и ребёнка. – Присядь, руки устанут держать Феликса. Вивьера присела, устроила сына на коленях и коснулась руки возлюбленного, взглядом указывая на Лорока. Равивэл выхватил хрустящий ком и, поднеся его к наставнику, сказал. – На траве будет не сыро, садись.

– Спасибо, – отозвался низкий голос и опять, стало тихо.

Равивэл сел на каменный пол рядом с Лороком и, обхватив голову руками, погрузился в мысли. Он думал о том, как выбраться из заточения, но внезапная посторонняя мысль, заставила его спросить:

– Наставник, ты знал, кем является Ассия. Почему, скрыл правду?

От неожиданного вопроса, старик вздрогнул, но, уняв удивление, печально сказал:

– Однажды, ты спросил меня, что я получил, торгуя твоей жизнью. Я ответил, но не совсем искренне. Сейчас, я хочу сказать, не что получил, а что отдал взамен. Я отдал сына, которому должен бы, быть отцом, но стал посторонним человеком.

– У тебя был сын?

– Да, в детстве, он был болезненным мальчиком. Слабые дети не нужны Аркадиму, сам знаешь. Его хотели отправить в приют Безликих людей, а это означает смерть. Ты сам видел, как детей сажают на корабль и отправляют в башню Безликих. На самом деле, приюта нет. Их увозят и выбрасывают в открытый Космос. Я заключил с антом Главуром сделку: его жизнь взамен на моё молчание и безучастность к его тайным делам.

– Что же стало с вашим сыном? Лорок собрался ответить, но воздух прорезал крик охранника, посланного Готджи:

– Эй, Равивэл, поднимайся. Готджи послал за тобой. Шевелись, пока он не передумал.

– Я поговорю с ним и постараюсь убедить его выпустить вас из клетки, – торопливо произнёс Равивэл, поднялся и двинулся к поднимающейся решётке. У выхода остановился, обернулся и улыбнулся Вивьере. Всё будет хорошо, говорила его улыбка и она улыбнулась ему в ответ.

– Давай, иди, аркадимьянец, – подтолкнул его рослый мужчина, а когда ещё двое встали по обе стороны пленника, сказал, смеясь. – Тебе выпала честь умереть первым. Равивэл рванулся назад, но нож встал у горла и он пошёл вперёд, слыша, как у решётки бьётся и зовёт его Вивьера.

– Ублюдки! – завершил прощание с близким человеком, гневный голос наставника.

 Глава тринадцатая.

Равивэла, уже подводили к покоям хозяина, когда дорогу преградила Асарок, появившись прямо из воздуха. Стражи шарахнулись в стороны, а она протянула пленнику чёрный камень.

– Возьми, это выронил твой наставник. Отдашь ему при встрече. Увидев камень, Равивэл спешно сунул руку под рубашку. Его камень был на месте. Ничего не понимая, он смотрел на девушку. – Полагаю, там семейный портрет, – подсказала и заинтересовала она, и Равивэл протянул руку. Чёрный холодный камень лёг на ладонь, и пальцы сжались и скрыли его черноту.

Готджи ожидал пленника, развалившись в кресле и сел прямо, когда тот вошёл в сопровождении трёх человек.

– Оставьте нас, – безразлично бросил он сопровождающим и мужчины удалились. Равивэл стоял, не испытывая желания приблизиться к человеку, что заставил испытать страх за близких ему людей. – Не стой истуканом, подойди и сядь, – мягко проговорил он, обрисовывая кресло.

– У меня, лишь одна просьба и вы знаете, какая, – сообщил Равивэл, не двигаясь с места.

– Знаю: Ты хочешь умереть один. Но, зачем мне, взваливать заботу о твоих людях, на свои плечи? Ты угрожал мне и поэтому, будешь наказан. Не хочешь спросить, как я накажу тебя?

– Мне всё равно, только не трогайте мою семью.

– Они дороги тебе, даже жизнь за них готов отдать. Значит, я придумал правильное наказание. Ты увидишь, как они умрут, прежде чем сам отдашь душу. Равивэл рванулся вперёд. Гнев исказил его красивое лицо.

– Гур, – выкрикнул Готджи и вскочил с кресла. Верный страж, возникший из облака, преградил Равивэлу путь.

– Одно и то же лицо, как надоело, – выдохнул Равивэл, разглядывая гладкий череп с красноватой монограммой.

– Надоело? – рассмеялся Готджи. – Хочешь видеть больше лиц? Готджи прошёлся, заложив руки за спину. Повернулся к арестанту и, усмехаясь, произнёс. – Я покажу. Смертнику я могу открыть свою тайну. Дальше могилы ему её не унести. Я ничем не рискую. Обойдя, плавающее возле него кресло, он подошёл к стене и вынул из неё камень, открывая тайник. Когда он повернулся к Равивэлу, в его руках покоился рог, украшенный драгоценными камнями.

– Спроси, что там внутри, – раздался нетерпеливый голос хозяина.

– И что же там? – не выдержал Равивэл, чувствуя раздражение.

– Армия. Моя армия! Непобедимая армия Готджи. Орден Меча и Камня! Движения повелителя стали проворными, а голос приобрёл торжественную окраску.

– Вы насмехаетесь?

–Смотри, – таинственно прошептал Готджи, бережно поднёс рог ко рту и подул в него, извлекая протяжное трубное звучание и непрерывную зеленоватую волну. Туман лился из отверстия и оседал на каменные плиты и из него поднимались и вырисовывались человеческие фигуры. Вскоре, многочисленные ряды воинов заполнили всё пространство пещеры и продлились бы, дальше, но Готджи перестал дуть в рог. Воины в сияющих доспехах стояли, опустив головы и держа мечи и, хотя, выглядели они туманно, но были все, как на подбор: высокие, широкоплечие, сильные. От них исходило лёгкое свечение, словно воздух, коснувшись их, отталкивался, боясь стать тёмным, как их души.

– Армия Призраков? – спросил Равивэл, ещё не веря своим глазам. – Вы собираетесь воевать?

– Я – учёный, а они – моё изобретение. Но, как бы, я хотел разорвать Обруч Аркадима и увидеть, как Верховный ант пожалеет о том, что недооценил своего брата.

– С Призрачной армией против Аркадима? – усомнился Равивэл.

– Сразись и узнаешь, насколько они реальны, – восхитился Готджи.

Равивэл ещё не дал согласия, а перед отцом встала дочь. Оглядев Равивэла, Асарок обратилась к отцу:

– Отец, позволь мне. Посмотри на его изнеженные руки. Они способны удержать меч? Его уложат с первого удара, и он не увидит силы твоей армии. Отец ещё не согласился, а в её руке засверкал меч.

– Без тебя нигде не обходится, – проворчал отец, но кивнул. Её сверкающее платье плотно прилегло к телу, выказывая каждый его изгиб и перевоплощаясь в доспехи. Высокие сапоги обтянули стройные ноги, а голову украсил шлем. У Равивэла перехватило дыхание, в горле стало сухо, и кровь забилась в висках. Он не понимал, отчего это происходит: Толи от явившейся его взору красоты, толи от тревоги за хрупкую девушку, поскольку вышедший на поединок с ней воин был в разы выше и сильнее, но она атаковала первой. Поединок длился не долго, но стал впечатляющим зрелищем и закончился, когда храбрая воительница вонзила меч прямо в сердце туманного воина. Пошатнувшись, он упал на колени и растворился, уронив оружие на каменное дно пещеры. Асарок повернулась. На руке, у плеча, кровоточила рана. Девушка разжала пальцы, меч упал, звякнул о камни и исчез, поднявшись сгустком в воздух.

– Ты ранена? – встревожился отец. Ничего не говоря, она прошла мимо Равивэла так близко, что он уловил её сбившееся дыхание. Она уходила. Равивэл смотрел вслед и желание пойти за ней, вытеснило всё остальное.