Czytaj książkę: «Есенин»

© Василий Берг, 2025

© ООО Издательство АСТ, 2025

* * *

Сергей Есенин. 1920-е

 
Я всего лишь уличный повеса,
Улыбающийся встречным лицам.
 

Сергей Есенин. «Я обманывать себя не стану…»

В жизни он бывал и нежен, трогателен, и несносен – в буйстве душевного разора. Я видал его мягким, спокойным, внимательным; видал и в состоянии, граничившем с помешательством. Мне не хочется рассказывать о том, что имеет большее отношение к патологии, чем к душевной структуре поэта.

Илья Эренбург о Есенине

Предисловие

Новокрестьянский поэт Серебряного века

Русских поэтов Серебряного века, имевших крестьянские корни, принято отличать от крестьянских поэтов XIX столетия, таких, например, как Алексей Васильевич Кольцов, сын богатого прасола. Торговец скотом – это не совсем крестьянин, но и не дворянин. Интеллигенция не считала Кольцова за своего поэта, хотя и почитывала, и даже похваливала…

Главное отличие между двумя категориями заключается в том, что крестьянские поэты XIX столетия стремились к классицизму, поминая то и дело в своих стихах Аполлона, туники, гроты да «гармонические волны». Если «старые» крестьянские поэты писали о природе, то делали это с максимально возможным изяществом, как, например, тот же Кольцов в стихотворении «Осень»:

 
Настала осень; непогоды
Несутся в тучах от морей;
Угрюмеет лицо природы,
Не весел вид нагих полей;
Леса оделись синей тьмою,
Туман гуляет над землею
И омрачает свет очей.
 

Крестьянские поэты начала ХХ века своей крестьянской сущности нисколько не стеснялись, а, напротив, гордились ею. «Родовое древо мое замглено коренем во временах царя Алексея, закудрявлено ветвием в предивных строгановских письмах… – писал глашатай новой крестьянской поэзии Николай Алексеевич Клюев, сыгравший заметную роль в судьбе Сергея Есенина. – Отцы мои за древлее православие в книге Виноград Российский¹ навеки поминаются».

Если мы сравним кольцовскую «Осень» с клюевской «Осинушкой», то разница между старыми и новыми крестьянскими поэтами станет понятна без комментариев.

 
Осинушка
Ах, кому судьбинушка
Ворожит беду:
Горькая осинушка
Ронит лист-руду.
Полымем разубрана,
Вся красным-красна,
Может быть, подрублена
Топором она.
Может, червоточина
Гложет сердце ей,
Черная проточина
Въелась меж корней.
 

С «Осинушкой» перекликается в определенном смысле есенинская «Береза», но оба этих стихотворения весьма далеки от того, что писал Кольцов (хотя писал он очень хорошо).

 
Белая береза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.
На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой…
 

Если прежде у деятелей искусства было модно просвещать простой народ, то в ХХ веке настала пора учиться у народа, искать в своих корнях то, что не могла дать западная, интеллигентская культура. «Народ – это, конечно, подлинное Слово жизни, но лишь тогда, когда к нему вплотную припадают», – писал известный в свое время литературовед и критик Иванов-Разумник.

Яркие и красочные черты деревенского быта сочетаются у новых крестьянских поэтов с элементами символистской поэзии, олицетворением которой были Валерий Брюсов, Константин Бальмонт, Андрей Белый и, конечно же, Александр Блок, которого можно считать литературно-идеологическим антагонистом Сергея Есенина. Впрочем, начиналось их знакомство вполне благостно. При знакомстве, состоявшемся в марте 1915 года, Блок нашел есенинские стихи «свежими» и «голосистыми». «Дорогой Михаил Павлович! – напишет Блок несколькими днями позже в рекомендательном письме известному литератору Мурашеву. – Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо, поймете его».

3 июля 1916 года на квартире Мурашева, находившейся в Москве на Театральной площади, Есенин запишет в альбом свое стихотворение «Слушай, поганое сердце…».

 
Слушай, поганое сердце,
Сердце собачье мое.
Я на тебя, как на вора,
Спрятал в руках лезвие.
Рано ли, поздно всажу я
В ребра холодную сталь.
Нет, не могу я стремиться
В вечную сгнившую даль.
Пусть поглупее болтают,
Что их загрызла мета;
Если и есть что на свете —
Это одна пустота².
 

В 1916 году это стихотворение не звучало в полную силу, не звучало тем запоздалым набатом, каким оно воспринималось после 28 декабря 1925 года… Но тем не менее в нем ощущается сильный эмоциональный посыл автора, сочетающийся с поклоном в сторону декаданса: «Если и есть что на свете – это одна пустота». Есенин не тяготел к декадентам, которые считали его стихи «неправильными», не соответствующими их канонам, однако в начале прошлого века, отторгающего все старое в искусстве, поиск нового нередко приводил к отрыву от повседневности, а в более широком смысле – к огульному отрицанию всего сущего, к любованию Пустотой, которую каждый волен наполнить тем, что ему дорого.

Идеалистический образ крестьянской Руси, созданный новокрестьянскими поэтами, ценен своей уникальностью, своей мифической патриархальностью и своей противопоставленностью Городу и всей городской культуре. «Так не бывает!» – приходит на ум первая мысль, а за ней следует вторая: «А может, и хорошо, если бы так оно и было?»

 
Земля моя златая!
Осенний светлый храм!
Гусей крикливых стая
Несется к облакам.
То душ преображенных
Несчислимая рать,
С озер поднявшись сонных,
Летит в небесный сад.
А впереди их лебедь.
В глазах, как роща, грусть.
Не ты ль так плачешь в небе,
Отчалившая Русь?
Лети, лети, не бейся,
Всему есть час и брег.
Ветра стекают в песню,
А песня канет в век…³
 

Октябрьскую революцию большинство крестьянских поэтов если не поняли до конца умом, то приняли сердцем. «Это значит, что не будет греха, – писал в одном из своих писем Клюев. – Что золотой рычаг вселенной повернет к солнцу правды, тело не будет уничижено бременем вечного труда, особенно “отдажного”, как говорят у нас, т. е. предлагаемого за плату, и душа, как в открытой книге, будет разбираться в тайнах жизни». Но дальше в этих тайнах жизни каждый разбирался по-своему – пути певцов колосящихся нив начали расходиться и со временем разошлись очень далеко…

К концу жизни Сергей Есенин уже не считал себя крестьянским поэтом: он «вырос из рубахи и порток», как говорили в народе, и шагнул в Большую Поэзию, где творцы не делятся на категории, ибо стоят вне их. Тем не менее среди всех крестьянских поэтов, которых дала миру Русская земля, Сергей Есенин занимает особое положение благодаря своей всемирной известности. Стихи Есенина переведены на двадцать один язык, причем на семнадцать из них – при жизни поэта. Это ли не слава? Это ли не успех? Это ли не честь? В ряде случаев переводчики совершили настоящий литературный подвиг, сумев сохранить не только смысл, но и дух таких сложных для перевода есенинских произведений, как, например, «Запели тесаные дроги…». Конкретно этот подвиг совершил француз Жан Шюзвиль, которому отечественные литературоведы не могут простить следующее высказывание: «Чрезмерное обилие поэтов в России не является признаком расцвета поэзии, поскольку поэтом (и даже большим поэтом) прослыть там не так уж и трудно».

О Есенине можно сказать многое, но можно выразить главное простыми словами – русскую поэзию без него представить так же невозможно, как без Пушкина, Лермонтова, Некрасова или Блока.

 
Тот поэт, врагов кто губит,
Чья родная правда – мать,
Кто людей как братьев любит
И готов за них страдать…⁴
 

Высказывания

Любовь – это купание, нужно либо нырять с головой, либо вообще не лезть в воду. Если будешь слоняться вдоль берега по колено в воде, то тебя только обрызгает брызгами и ты будешь мёрзнуть и злиться.

Лицом к лицу – лица не увидать: большое видится на расстоянии.

Совершенно лишняя штука эта душа. С грустью, с испугом, но я уже начинаю учиться говорить себе: застегни, Есенин, свою душу, это так же неприятно, как расстегнутые брюки.

Христос для меня совершенство. Но я не так верую в него, как другие. Те веруют из страха, что будет после смерти? А я чисто и свято, как в человека, одаренного светлым умом и благородною душою, как в образец в последовании любви к ближнему.

Коль гореть, так уж гореть сгорая.

Грубым дается радость, нежным дается печаль.

Как нелепа вся наша жизнь. Она коверкает нас с колыбели, и вместо действительно истинных людей выходят какие-то уроды.

Поэт должен думать о смерти, чтобы острее чувствовать жизнь.

Кто любил, уж тот любить не может, кто сгорел, того не подожжешь.

Никому не отдавайте того, с кем счастливы.

От любви не требуют поруки.

Жизнь – это глупая штука. Всё в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной сгущенный хаос разврата. Все люди живут ради чувственных наслаждений. Но есть среди них в светлом облике непорочные, чистые, как бледные огни догорающего заката…

Счастье – удел несчастных, несчастье – удел счастливых.

Мне нужно себя, а не другого, напичканного чужими суждениями.

Живи так, как будто сейчас должен умереть, ибо это есть лучшее стремление к Истине.

В бури, грозы, житейскую стынь, при тяжёлых утратах и когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым самое высшее в мире искусство.

Радость там, где у порога не слышны стоны.

Я не доверяюсь ничьему авторитету, я шел по собственному расписанию жизни, но назначенные уроки терпели крах.

Хорошо быть плохим, когда есть кому жалеть и любить тебя, что ты плохой.

Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва.

Интересные факты из жизни

Болезненно переносил одиночество, стремился всегда быть на людях.

Отличался любовью к борщу и, вообще, к простой пище.

Обладал исключительной памятью.

Страдал люофобией (боязнью заразиться сифилисом).

Любил играть в лапту, городки, шашки и в карточную игру «козел».

Не мог рационально распоряжаться деньгами и откладывать «на черный день».

Любил рыбалку.

Одно время увлекался вегетарианством.

Научился читать в пятилетнем возрасте и с тех пор много читал, самообразование играло ведущую роль в жизни поэта.

Свое последнее стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…» Есенин написал кровью, так как под рукой не было чернил.

Значимые люди

Бениславская, Галина Артуровна, подруга и литературный секретарь (1897–1926)

Дункан, Айседора, вторая жена (1877–1927)

Есенина, Татьяна Фёдоровна, мать (1875–1955)

Изряднова, Анна Романовна, первая фактическая жена, мать сына Юрия (1891–1946)

Клюев, Николай Алексеевич, поэт и друг (1884–1937)

Мариенгоф, Анатолий Борисович, поэт и друг (1897–1962)

Миклашевская, Августа Леонидовна, муза поэта (1891–1977)

Райх, Зинаида Николаевна, первая жена (1894–1939)

Толстая-Есенина, Софья Андреевна, третья жена (1900–1957)

Шершеневич, Вадим Габриэлевич, поэт и друг (1893–1942)

Краткая хронология жизни и творчества

1895, 21 сентября (3 октября) – родился в селе Константиново Кузьминской волости Рязанского уезда.

1904 – поступил на учебу в Константиновское четырехгодичное земское училище.

1909 – заканчивает Константиновское четырехгодичное земское училище и поступает в Спас-Клепиковскую второклассную учительскую школу.

1910 – начало систематического поэтического творчества.

1912 – заканчивает Спас-Клепиковскую второклассную учительскую школу и приезжает в Москву.

1913 – работает в типографии Товарищества И. Д. Сытина, поступает вольнослушателем на историко-философское отделение Московского городского народного университета имени А. Л. Шанявского.

1914, январь – в московском детском журнале «Мирок» под псевдонимом «Аристон» напечатано стихотворение «Береза», это первая из известных есенинских публикаций.

1914, декабрь – рождение сына Юрия (мать – Анна Изряднова).

1915, март – приезжает в Петроград, встречается с А. А. Блоком на его квартире.

1916, январь – отпечатан тираж первой книги «Радуница».

1916, апрель – призывается на военную службу в Царскосельский полевой военно-санитарный поезд № 143.

1916, июль – читает свои произведения на концерте для раненых воинов, устроенном в царскосельском лазарете № 17, в присутствии императрицы Александры Феодоровны и ее дочерей.

1917, май – в газете «Дело народа» публикуется поэма «Товарищ».

1917, июль – выходит в свет первый сборник «Скифы», содержащий несколько есенинских стихотворений; женитьба на Зинаиде Райх.

1918, июнь – рождение дочери Татьяны (мать – Зинаида Райх).

1919, январь – воронежский журнал «Сирена» публикует «Декларацию имажинизма».

1919, февраль – организация кооперативного издательства «Имажинисты».

1919, декабрь – выходит альманах имажинистов «Конница бурь» [№ 1] с поэмой «Небесный барабанщик».

1920, февраль – рождение сына Константина (мать – Зинаида Райх).

1920, июль – сентябрь – поездка на Кавказ.

1920, ноябрь – знакомство с Галиной Бениславской.

1920, декабрь – в издательстве «Имажинисты» выходит книга «Радуница».

1921, январь – в издательстве «Имажинисты» выходит книга «Исповедь хулигана».

1921, апрель – июнь – поездка в Туркестан.

1921, октябрь – знакомство с Айседорой Дункан, приехавшей в Россию по приглашению советского правительства.

1922, май – 1923, август – заграничное турне с Айседорой Дункан.

1923, сентябрь – пишет первые стихотворения цикла «Любовь хулигана», посвященного Августе Миклашевской.

1923, октябрь – окончательный разрыв отношений с Айседорой Дункан.

1924, май – рождение сына Александра (мать – Надежда Вольпин).

1924, август – в газете «Правда» опубликовано письмо С. А. Есенина и И. В. Грузинова о роспуске группы имажинистов.

1924, сентябрь – 1925, март – поездка на Кавказ.

1925, июнь – подписание договора с Госиздатом на издание «Собрания стихотворений» в трех томах.

1925, сентябрь – окончательный разрыв с Галиной Бениславской, женитьба на Софье Толстой.

1925, ночь с 27 на 28 декабря – покончил с собой в номере ленинградской гостиницы «Англетер».

Родители Есенина – Александр Никитич и Татьяна Федоровна. 1905

Сергей Есенин в детстве. 1898

Сергей Есенин с сёстрами Катей и Шурой. 1912

Глава первая. Начало

 
И в голове моей проходят роем думы:
Что родина?
Ужели это сны?
Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
Бог весть с какой далекой стороны.
И это я!
Я, гражданин села,
Которое лишь тем и будет знаменито,
Что здесь когда-то баба родила
Российского скандального пиита.
 

Русь советская

Сергей Александрович Есенин родился 21 сентября (или 3 октября по григорианскому календарю) 1895 года в селе Константинове Рязанского уезда Рязанской губернии. Жил Есенин не так уж давно и популярность имел огромную, так что воспоминаний о нем сохранилось много, но…

Но к воспоминаниям современников, лично знакомых со знаменитостью, всегда следует относиться критично. Вот простой пример. Младшая сестра поэта Екатерина Александровна пишет в своих воспоминаниях: «Наш дедушка, Никита Осипович Есенин, женился очень поздно, в 28 лет, за что получил на селе прозвище “Монах”. Женился он на 16-летней девушке Аграфене Панкратьевне Артюшиной, которая потом, по дедушке, прозывалась Монашка. Я до школы даже не слышала, что мы Есенины. Сергей прозывался Монах, я и Шура [Александра Александровна Есенина (Ильина)] – Монашки».

А вот что сообщает Николай Алексеевич Сардановский, знавший Сергея Есенина по Константинову: «Приходилось мне во время каникул жить в доме дальнего моего родственника – священника села Константинова, Ивана Смирнова… Необычайная приветливость его хозяев очаровывала всякого, кто туда попадал. Вот в такой-то обстановке впервые я увидел приятного и опрятного одиннадцатилетнего мальчика – Сережу, который был на два с половиной года моложе меня. Тихий был мальчик, застенчивый, кличка ему была – Серега-монах».

Последняя фраза прямо наводит на мысль о том, что Сережа получил прозвище «монах», потому что был тихим и застенчивым.

«Он верховодил среди ребятишек и в неучебное время, – вспоминает односельчанин и друг детства Сергея Есенина Клавдий Петрович Воронцов. – Без него ни одна драка не обойдется, хотя и ему попадало, но и от него вдвое. Его слова в стихах: “средь мальчишек всегда герой”, “И навстречу испуганной маме я цедил сквозь кровавый рот”, “забияки и сорванца” – это быль, которую отрицать никто не может. Помню, как однажды он зашел с ребятами в тину и начал приплясывать, приговаривая: “Тина-мясина, тина-мясина”. Чуть не потонули в ней».

Тихий застенчивый мальчик, без которого ни одна драка не обойдется и от которого противникам «попадало вдвое» – это парадокс… Нет, скорее даже оксюморон.

Но если принять во внимание, что знакомство Николая Сардановского с Есениным произошло в доме сельского священника отца Ивана, где Сережа вел себя не так, как на улице с друзьями, то несоответствие во впечатлениях о характере нашего героя становится понятным. А Сардановскому можно поставить в вину его оплошность – приняли уличное прозвище за личное, Николай Алексеевич, глубже, глубже следовало вникать в деревенскую жизнь!

Если каждое мемуарное несоответствие сопровождать аналогичным подробным разбором, то повествование сначала забуксует, а потом и вовсе увязнет в деталях, как увязли в костромских болотах поляки с литвинами, собиравшиеся захватить юного царя Михаила Федоровича Романова. Лучше сделать проще – опираться на то, что выглядит более достоверным, а прочее игнорировать, даже если это «прочее» исходит от самого поэта. Так, например, большинство вдумчивых исследователей склонны считать, что многие из стихотворений, которые сам Есенин датировал ранним периодом своего творчества, на самом деле были написаны им гораздо позже.

В 1965 году жительница Рязани Мария Дмитриевна Ильина передала сотрудникам Рязанского краеведческого музея две сшитые тетради со стихотворениями, предположительно написанными Сергеем Есениным. История тетрадей была такова. Летом 1912 года вместе со своим братом Сергеем Мария Дмитриевна была в Константинове во время праздника Казанской иконы Божьей Матери. Возвращаясь на поезде в Рязань, брат и сестра познакомились в вагоне с юношей, назвавшимся Сергеем Есениным. В Рязани Есенин переночевал у новых знакомых, а затем отправился в Москву, оставив брату Марии Дмитриевны тетради со своими стихами, которые, предположительно, пытался напечатать в местной прессе, но потерпел неудачу. Сергей Дмитриевич погиб во время Великой Отечественной войны, а тетради хранились в доме Ильиных в ожидании того часа, когда о них вспомнят. Час настал только в 1965 году… Графологическая экспертиза, проведенная в таком авторитетном учреждении, как НИИ охраны общественного порядка при МООП РСФСР⁵, неопровержимо установила, что одно из содержащихся в тетрадях стихотворений (а именно – «Деревенская избенка») написано рукой Сергея Есенина, следовательно, и остальные стихотворения написаны им же. У есениноведов был двойной праздник – они обрели доселе неизвестную рукопись поэта, да вдобавок получили для исследования его ранние стихи…

И что же?

Давайте просто сравним два стихотворения из «Больных дум» (такое название дал своему первому поэтическому сборнику сам Есенин) с двумя другими, которые он датировал тем же периодом (1911–1912 годы).

В «Больных думах» читаем:

 
Нет сил ни петь и ни рыдать,
Минуты горькие бывают,
Готов все чувства изливать,
И звуки сами набегают.
*
Думы печальные, думы глубокие,
Горькие думы, думы тяжелые,
Думы, от счастия вечно далекие,
Спутники жизни моей невеселые!
Думы – родители звуков мучения,
Думы несчастные, думы холодные,
Думы – источники слез огорчения,
Вольные думы, думы свободные!
 

Не так уж чтобы и плохо, но не сказать, что и очень хорошо. Рифма присутствует, но запоминать эти стихи не особо и хочется, верно? Не льются никак они песней из сердца. И в то же время 1911 годом поэт датировал свое известное:

 
Хороша была Танюша, краше не было в селе,
Красной рюшкою по белу сарафан на подоле.
У оврага за плетнями ходит Таня ввечеру.
Месяц в облачном тумане водит с тучами игру…
 

А вот это стихотворение и вовсе помечено 1910 годом:

 
Выткался на озере алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется – на душе светло.
Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
Сядем в копны свежие под соседний стог.
Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
Хмельному от радости пересуду нет…
 

Разница между «неотточенным» и «отточенным» настолько велика, что комментарии, пожалуй, здесь излишни.

На этом пора прекращать занудствовать, ведь нас с вами ждет увлекательнейшая история – история жизни самого известного крестьянского поэта и при этом весьма противоречивого и не всегда предсказуемого в своих поступках человека. Есенин – классический трикстер, субъект, играющий по своим собственным правилам, которые меняются в зависимости от обстоятельств. Гётевский Мефистофель говорил: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Есенин зла не хотел и, при всех его недостатках, в глубине души был добрым человеком. Добрым человеком, которому не хотелось прожить свою жизнь скучно, поэтому он всячески боролся со скукой, а заодно и с тем, что обыватели называют «порядком». Если попытаться охарактеризовать жизнь Сергея Есенина одним словом, то лучше всего к ней подойдет слово «неупорядоченная». Неупорядоченная жизнь, оборвавшаяся на тридцать первом году… «Вот жалеют: Есенин мало прожил, – говорит один из шукшинских героев. – Ровно – с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей. Длинных песен не бывает».

Автор этой книги тоже будет стараться не «растекаться мыслью по древу», дабы его повествование не вгоняло читателей в сон или скуку. Обилие подробностей любой желающий может найти в дополнительных источниках, благо их существует множество. Хотите – из первоисточника, то есть из мемуарного родника черпайте, хотите – взгляды мудрых исследователей сравнивайте да впитывайте, хотите – сугубо научную литературу читайте, где один умный вывод на другом сидит, третьим погоняет, а четвертый и пятый следом бегут…

«А эта-то книга мне зачем нужна?» – могут спросить сейчас пытливые умы. И ведь спросят же!

Эту книгу образно можно сравнить с ядром ореха, сутью, очищенной от скорлупы и различных наслоений. О Есенине знают все… Но что каждый о нем знает? Автор поставил себе задачей дать читателям четкое, ясное, всестороннее и достоверное представление о личности одного из светочей отечественной поэзии и о его творчестве. Идею этой книги можно выразить словами: «Есенин без придыхания и косых взглядов». Или, если угодно – «Живой Есенин». Да, именно что живой! Эта книга не о Кумире, а о Человеке, который стал Поэтом и многого на этом поприще достиг.

Хочется верить, что где-то там, в неведомых астральных далях, существует райская страна для поэтов, созданная Эвтерпой с благословения Зевса и Мнемосины. И в этой прекрасной стране по золотым полям под лазурно-голубым небом ходит светлоглазый отрок и сочиняет стихи…

Ладно, помечтали и будет! Возвращаемся в реальность. А именно – в осень 1895 года, когда японцы утверждали свою власть на Тайване, а французы завоевывали Мадагаскар. Где – что, а в селе Константинове родился мальчик, которого при крещении нарекли Сергеем в честь преподобного Сергия Радонежского, одного из самых почитаемых на Руси святых.

Отношения между родителями Сергея, Александром Никитичем Есениным и Татьяной Федоровной Титовой, были весьма сложными, и не потому, что жить им приходилось порознь. Многие из мужчин, уехавших на заработки в города, оставляли жен с детьми в деревнях и посещали их наездами. С одной стороны, жизнь в деревне была дешевле, чем в городе, да и за хозяйством нужно было кому-то присматривать, а с другой – «добытчикам» не хотелось стеснять себя, ведь почти у каждого в городе были «подженки». Александр Никитич уехал в Москву в двенадцатилетнем возрасте и начал делать карьеру в мясной лавке – от мальчика на побегушках до приказчика. Выбиться в купцы ему так и не удалось, но он все же состоял при «чистой» городской службе и не бедствовал. В целом – хорошая партия, но Татьяна не любила Александра и вроде как собиралась выходить за другого, но ее отцу хотелось пристроить дочь получше, вот и выдал ее за нелюбимого. Свадьбу сыграли в июле 1891 года. Жениху было восемнадцать, а невесте – шестнадцать, самый брачный возраст.

Сергей был вторым ребенком молодой пары. Первенец, названный Петром, умер, не дожив до года. После Сергея Татьяна родила двух девочек – Ольгу и Анну, которые тоже умерли в младенчестве. А вот двум другим дочерям – Екатерине, родившейся в 1905 году, и Александре, появившейся на свет в 1911 году, посчастливилось выжить. Три выживших ребенка на троих умерших – не самый плохой расклад по тем временам, бывало и хуже. Впрочем, не три на три, а четыре на три, ведь у Татьяны был еще один сын, которого она родила в октябре 1902 года. Родила не от мужа, но назвала его именем и вскоре после того потребовала развода. Дело дошло до суда, но развода Татьяна так и не получила. Александр Никитич простил жену (сам, видно, тоже был не без греха), однако прижитого на стороне ребенка воспитывать не пожелал.

«В Рязани мать встретилась с человеком, от которого впервые в жизни познала ласку, внимание и заботу, – писал Александр-младший, получивший отчество Иванович и фамилию Разгуляев. – Но не долгой была их дружба. Очень часто в Рязань приезжал законный муж Татьяны Федоровны и требовал ее возвращения. Ради семейного уюта, ради сына Сергея, мать долгое время не соглашалась, продолжала жить в Рязани. Вскоре родился второй сын – Александр. Двоих сыновей воспитывать стало тяжело, и мать была вынуждена обратиться в Народный суд с требованием развода или же паспорта, чтобы она имела право жить в Рязани. Суд состоялся в том же городе, судил их земской начальник. Татьяна Федоровна на суде была с двумя сыновьями: с Сергеем и Александром. На суде муж отклонил требование Татьяны Федоровны и потребовал возвращения в семью. Татьяна Федоровна была вынуждена вернуться в семью. Дома она прожила 17 дней, не могла вынести укоров и брани. Она вернулась в Рязань и устроилась в детдом со своим сыном Александром на должность кормилицы, приняв на грудь другого ребенка. В детдоме она познакомилась с одной убогой девушкой 23-х лет, с Разгуляевой Екатериной Петровной. Это была умная и ласковая женщина. Татьяна Федоровна попросила ее взять сына Александра на воспитание. Екатерина Петровна долго не соглашалась, но потом уступила просьбам матери. Мать, Татьяна Федоровна, была очень довольна тем, что устроила меня в хорошие руки, но, когда стала отдавать сына, она потеряла сознание…»

Сергею мать рассказала о том, что у него есть младший брат, только в середине 1915 года. «Саша один кругом, – сказала мать. – Ты должен ему посочувствовать». «Сочувствовать, сочувствовать-то я ему буду, а вот помочь чем? – ответил Сергей. – Помочь я ему сейчас не могу. Я ведь еще сам молод». Мать попросила Сергея не бросать брата, и на том разговор закончился. Так, во всяком случае, рассказывает Александр Иванович Разгуляев. А истинное мнение по поводу поведения матери Сергей выразил в письме к отцу, написанном в декабре 1916 года: «У меня против тебя ни одного слова нет, кроме благодарности. А мать… Клянусь тебе, и Катька, и Шурка с Ленькой [сестры и брат Александр] вряд ли помянут ее добрым словом». Что же касается Александра Никитича, то он требовал от своих детей не иметь никаких дел с Александром-младшим. «Прошу Вас, ради бога, – писал он в мае 1925 года дочери Екатерине, – не принимайте вы его к себе, очень мне больно переносить все это, гоните его к черту, шантажиста проклятого. Он совсем не пристает к нашему семейству». А вот что писал отцу Сергей в августе 1925 года: «Я все понял. Мать ездила в Москву вовсе не ко мне, а к своему сыну. Теперь я понял, куда ушли эти злосчастные 3000 руб. Я все узнал от прислуги. Когда мать приезжала, он приходил ко мне на квартиру, и они уходили с ним чай пить. Передай ей, чтоб больше ее нога в Москве не была».

Что еще можно сказать о младшем брате нашего героя? Он работал проводником на железной дороге, поддерживал отношения с матерью вплоть до ее смерти, наступившей 3 июля 1955 года, а сам умер пятью годами позже, оставив после себя двух дочерей и сына.

До трех лет Сергей рос в доме отцовской матери Аграфены Панкратьевны Есениной, которая зарабатывала на жизнь, пуская к себе постояльцев. Молодая невестка (Татьяне на момент рождения Сергея было двадцать лет, а ее мужу – двадцать два) пришлась Аграфене Панкратьевне весьма кстати, ведь помимо обслуживания постояльцев у нее было много хлопот по хозяйству. Свекровь и невестка не ладили и в 1898 году распрощались. Оставив Сергея у своего отца, Федора Андреевича Титова, Татьяна подалась на заработки и даже одно время работала на кондитерской фабрике в Москве, но отношения с мужем она восстановила только в конце 1904 года. Федор Андреевич брал с дочери на содержание внука три рубля в месяц, что примерно соответствовало минимальному месячному заработку крестьянина – родство родством, а денежки по уговору. Знавал Федор Андреевич хорошие времена – гонял когда-то баржи по Волге и неплохо на этом зарабатывал, но одни баржи потонули, другие сгорели… Как говорится, «не жили хорошо, нечего и начинать».

 
Хорошего коня пасут.
Отборный корм
Ему любви порука.
И, самого себя
Призвав на суд,
Тому же самому
Ты обучать стал внука.
Но внук учебы этой
Не постиг
И, к горечи твоей,
Ушел в страну чужую.
По-твоему, теперь
Бродягою брожу я,
Слагая в помыслах
Ненужный глупый стих.
Ты говоришь:
Что у тебя украли,
Что я дурак,
А город – плут и мот.
Но только, дедушка,
Едва ли так, едва ли, —
Плохую лошадь
Вор не уведет.
Плохую лошадь
Со двора не сгонишь,
Но тот, кто хочет
Знать другую гладь,
Тот скажет:
Чтоб не сгнить в затоне,
Страну родную
Нужно покидать.
Вот я и кинул.
Я в стране далекой.
Весна.
Здесь розы больше кулака.
И я твоей
Судьбине одинокой
Привет их теплый
Шлю издалека.
Теперь метель
Вовсю свистит в Рязани,
А у тебя —
Меня увидеть зуд.
Но ты ведь знаешь —
Никакие сани
Тебя сюда
Ко мне не завезут…
 

Есенинское «Письмо деду», написанное в декабре 1924 года в Батуме, проникнуто такой же теплотой, как и «Письмо матери», выросшее из стихотворения в песню. А вот «Письма отцу» у Есенина нет, и вообще отец в его жизни фигурировал где-то на заднем плане. Ничего удивительного – родственные чувства начинают закладываться с раннего детства, а с отцом Сергей близко познакомился лишь в июле 1912 года, когда жил у него некоторое время по приезде в Москву, причем отношения между сыном и отцом складывались неровно. Можно сказать, что дед Федор заменил Сергею не только отца, но и мать, которая постоянно находилась где-то на заработках.

«С двух лет, по бедности отца и многочисленности семейства, был отдан на воспитание довольно зажиточному деду по матери, у которого было трое взрослых неженатых сыновей, с которыми протекло почти все мое детство, – напишет Есенин в одной из своих автобиографий. – Дядья мои были ребята озорные и отчаянные. Трех с половиной лет они посадили меня на лошадь без седла и сразу пустили в галоп. Я помню, что очумел и очень крепко держался за холку. Потом меня учили плавать. Один дядя (дядя Саша) брал меня в лодку, отъезжал от берега, снимал с меня белье и, как щенка, бросал в воду. Я неумело и испуганно плескал руками, и, пока не захлебывался, он все кричал: “Эх, стерва! Ну куда ты годишься?” “Стерва” у него было слово ласкательное. После, лет восьми, другому дяде я часто заменял охотничью собаку, плавая по озерам за подстреленными утками. Очень хорошо я был выучен лазить по деревьям. Из мальчишек со мной никто не мог тягаться. Многим, кому грачи в полдень после пахоты мешали спать, я снимал гнезда с берез, по гривеннику за штуку. Один раз сорвался, но очень удачно, оцарапав только лицо и живот да разбив кувшин молока, который нес на косьбу деду. Средь мальчишек я всегда был коноводом и большим драчуном и ходил всегда в царапинах. За озорство меня ругала только одна бабка, а дедушка иногда сам подзадоривал на кулачную и часто говорил бабке: “Ты у меня, дура, его не трожь, он так будет крепче!”»

Драчун и озорник Сережка поначалу ничем не отличался от других крестьянских детей, но позже у него появилась несвойственная крестьянам любовь к чтению. «Читал он очень много всего, – вспоминала мать. – И жалко мне было его, что он много читал, утомлялся. Я подойду погасить его огонь, чтобы он лег, уснул. Но он на это не обращал внимания. Он опять зажигал и читал. Дочитается до рассвета и не спавши поедет учиться опять. Такая у него жадность была к учению, и знать все хотел. Он читал очень много, я не знаю, как сказать сколько, а начитан очень много». Эти слова перекликаются с тем, что вспоминал о своем друге детства Клавдий Воронцов: «Если он у кого-нибудь увидит еще не читанную им книгу, то никогда не отступится. Обманет – так обманет, за конфеты – так за конфеты, но все же – выманит».

Поэтический талант пробудится много позже, а пока что рифмоплетство не идет дальше «тины-мясины». В сентябре 1904 года Сергей начал учиться в Константиновском четырехгодичном земском училище. Подобные училища давали начальное образование. Выпускники могли свободно читать и излагать свои мысли на бумаге, могли совершать четыре арифметических действия с многозначными числами и простыми дробями, а также обладали базовыми познаниями в богословии и знали наизусть несколько десятков молитв с пониманием их смысла (молились же на церковнославянском). Имелся вариант и попроще – так называемые школы грамоты, где учили чтению, письму, «начальному счислению» и Закону Божьему в минимальных пределах. Да и много ли крестьянину надо? Написать без ошибок свое имя, прочесть объявление, понимать, что рубль без двугривенного равен восьмидесяти копейкам, да Символ веры⁶ без запинки оттарабанить… Но Сережу сочли достойным обучения в четырехгодичном училище. Надо сказать, что поначалу он учился не лучшим образом, и курс третьего года ему пришлось проходить повторно (выражаясь современным языком, наш герой остался на второй год в третьем классе). Но потом Сергей взялся за ум и по окончании училища получил похвальный лист «за весьма хорошие успехи и отличное поведение, оказанное в 1908–1909 учебном году».

«Неожиданно приехал отец из Москвы, – вспоминала Екатерина Александровна Есенина, – привез гостинцев и две красивые рамки со стеклом. Одну для похвального листа, другую для свидетельства об окончании сельской школы. Это награда за отличную успеваемость Сергея в школе. Похвальный лист редко кто имел в нашем селе. Отец снял со стены портреты, а на их место повесил похвальный лист и свидетельство, ниже повесил оставшиеся портреты. Когда пришел Сергей, отец с улыбкой показал ему свою работу. Сергей тоже улыбнулся в ответ».

После училища можно было ехать в Москву, по проторенной отцом дорожке, но «из меня очень захотели сделать сельского учителя и потому отдали в закрытую церковно-учительскую школу, окончив которую шестнадцати лет, я должен был поступить в Московский учительский институт. К счастью, этого не случилось. Методика и дидактика мне настолько осточертели, что я и слушать не захотел».

Сделать из Сергея учителя матери и деду представлялось хорошей идеей. Дед, занявшись речными перевозками, погорел в прямом смысле этого слова, отец в Москве уже который год в приказчиках ходит, да никак в хозяева не выбьется, а учитель – уважаемый человек и всегда при деле. Опять же – перспективы: если карьера хорошо пойдет, то можно и в действительные статские советники выбиться; такой чин, к примеру, имел сын астраханского мещанина и отец Владимира Ленина Илья Николаевич Ульянов, дослужившийся до директора народных училищ Симбирской губернии.

В сентябре 1909 года Сергей Есенин успешно сдал вступительные экзамены во второклассную учительскую школу, находившуюся в селе Спас-Клепики под Рязанью. Второклассные учительские школы готовили учителей для школ грамоты, и принимались сюда те, кто имел одноклассное образование, полученное в начальном училище. В царской России классы не соответствовали годам обучения, как в современной средней школе. Четырехгодичная учеба в земском училище считалась за один класс, а три года учебы в учительской школе – за второй. Согласно постановлению «Об утверждении положения о церковных школах Православного исповедания», в учительской школе преподавались следующие предметы: Закон Божий; церковная история, общая и отечественная; церковное пение; русский язык; церковнославянский язык; отечественная история; география «в связи со сведениями о явлениях природы»; арифметика; геометрическое черчение и рисование; дидактика; начальные практические сведения по гигиене; чистописание». Да – и чистописание, ведь учителя были обязаны иметь красивый почерк.

«Коллектив преподавателей Спас-Клепиковской второклассной школы состоял из трех учителей и одного священника, заведующего школой, – вспоминал соученик Есенина Василий Знышев. – Все три учителя жили при школе, а священник в своем доме и приходил в школу лишь в часы своих занятий и на школьный совет… Воспитательной работой среди нас никто из учителей не занимался, мы были предоставлены самим себе… Зато каждый день утром и вечером, в присутствии дежурного учителя, на молитвах мы клали земные поклоны, а в предпраздничные дни вечером и в праздничные утром нас гоняли в церковь, которая была расположена метрах в двухстах от нашей школы. Обычно с 5 до 8 часов вечера мы самостоятельно готовились в классах к занятиям следующего дня. Вечером, когда надоедало заниматься, мы читали стихи Пушкина, Лермонтова и других поэтов, а затем читал свои небольшие стихи Есенин. Его стихи по сравнению со стихами других учащихся школы отличались легкостью».

Говоря о легкости есенинских стихов, Знышев немного преувеличивает, или же на его воспоминания наложились впечатления от более поздних произведений, поскольку первые стихи нашего героя легкостью, честно говоря, не отличались. Вот, например, что он писал о Спас-Клепиковской учительской школе:

 
Душно мне в этих холодных стенах,
Сырость и мрак без просвета.
Плесенью пахнет в печальных углах —
Вот она, доля поэта.
Видно, навек осужден я влачить
Эти судьбы приговоры,
Горькие слезы безропотно лить,
Ими томить свои взоры.
Нет, уже лучше тогда поскорей
Пусть я иду до могилы,
Только там я могу, и лишь в ней,
Залечить все разбитые силы…
 

Вроде бы и складно, да не очень ладно, верно?

О Есенине Знышев сообщает следующее: «Сережа Есенин… был излишне самолюбив, а последнее его приводило иногда к ругани с товарищами. За ругань и проказы его в школе прозвали “Пастушком”. Так, осенью в 1911 году в один из праздничных дней Есенин опоздал на ужин, сильно проголодался и поспорил с товарищами, что он в состоянии съесть пять булок. Когда ему принесли булки, он смог съесть лишь полторы булки. Чтобы утрясти пищу и больше съесть, Есенин бегал вокруг школы около часа и съел еще полбулки. После чего товарищи только посмеялись над ним, не взяв с него проспоренных денег… Есенин не свободен был и от диких шалостей. Так, в феврале 1912 года он дал при мне сторожу школы начиненную порохом папироску. Сторож, ничего не подозревая, при прикуривании от вспышки пороха опалил себе брови и бороду и начал сильно ругаться, а Есенин только отчаянно хохотал».

В феврале 1912 года Сергею Есенину было шестнадцать лет, и он считался без пяти минут учителем, которому в августе пора было выпускаться. Но склонность к диким шалостям останется с ним на всю жизнь. Василий Знышев выбрал очень правильное прилагательное для характеристики есенинских шалостей – «дикие». Именно что «дикие», а не «злые», злым человеком наш герой не был.

Впрочем, и добрым его особо не назовешь…

Сергей Есенин. 1914

Мария Бальзамова и Анна Сардановская. 1914–1915

Лидия Кашина. 1915

Иллюстрации Бориса Дехтерева к поэме Есенина «Анна Снегина»

Глава вторая. Мария бальзамова, Анна Сардановская и Лидия Кашина

 
Много женщин меня любило.
Да и сам я любил не одну.
Не от этого ль темная сила
Приучила меня к вину…
 

«Я усталым таким еще не был…»

 
В пятнадцать лет
Взлюбил я до печенок
И сладко думал,
Лишь уединюсь,
Что я на этой
Лучшей из девчонок,
Достигнув возраста, женюсь… —
 

напишет Есенин в 1925 году в стихотворении «Мой путь».

Первой любовью Сергея Есенина принято считать Анну Сардановскую, внучатую племянницу константиновского священника отца Ивана. В 1906 году Анна Сардановская вместе со своей школьной подругой Марией Бальзамовой поступила в Рязанское женское епархиальное училище, которое окончила в 1912 году и стала работать учительницей в школе села Дединово Рязанской губернии. Знакомство Сергея с Анной состоялось в том же 1906 году, но чувства вспыхнули позже.

«Просторный дом отца Ивана всегда был полон гостей, особенно в летнюю пору, – пишет Екатерина Александровна Есенина. – Каждое лето приезжала к нему одна из его родственниц – учительница, вдова Вера Васильевна Сардановская. У Веры Васильевны было трое детей – сын и две дочери, и они по целому лету жили у Поповых. Сергей был в близких отношениях с этой семьей, и часто, бывало, в саду у Поповых можно было видеть его с Анютой Сардановской (младшей дочерью Веры Васильевны).

Мать наша через Марфушу [экономку отца Ивана] знала о каждом шаге Сергея у Поповых.

– Ох, кума, – говорила Марфуша, – у нашей Анюты с Сережей роман. Уж она такая проказница, ведь скрывать ничего не любит. “Пойду, – говорит, – замуж за Сережку”, и все это у нее так хорошо выходит.

Потом, спустя несколько лет, Марфуша говорила матери:

– Потеха, кума! Увиделись они, Сережа говорит ей: “Ты что же, замуж вышла? А говорила, что не пойдешь, пока я не женюсь”. Умора, целый вечер они трунили друг над другом…”».

Воспоминания Екатерины Есениной созвучны с тем, что вспоминала старшая сестра Анны Сардановской Серафима, которая с 1907 года работала учительницей в школе, находившейся в Солотче под Рязанью: «Наш дедушка священник Иван Яковлевич жил в селе Константиново в отдельном доме около церкви. Там, у дедушки, я познакомилась с Сережей Есениным, который почти каждое утро прибегал к нам. Был он в особой дружбе с Анютой, дружил и со мной».

Что же касается нашего героя, то в августе 1912 года он писал Григорию Панфилову, с которым сдружился в Спас-Клепиковской учительской школе: «(Я сейчас в Москве). Перед моим отъездом недели за две – за три у нас был праздник престольный, к священнику съехалось много гостей на вечер. Был приглашен и я. Там я встретился с Сардановской Анной (которой я посвятил стих<отворение> “Зачем зовешь т. р. м.”⁷). Она познакомила меня со своей подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также подействовала, потому что после трех дней она уехала и в последний вечер в саду просила меня быть ее другом. Я согласился. Эта девушка тургеневская Лиза (“Двор<янское> гн<ездо>”) по своей душе. И по всем качествам, за исключением религиозных воззрений. Я простился с ней, знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с другой такой же женщиной».

Причины разрыва отношений с Анной Сардановской Есенин излагает в письме к Марии Бальзамовой, написанном в октябре 1912 года: «Тяжело было, обидно переносить все, что сыпалось по моему адресу. Надо мной смеялись, потом и над тобой. Сима [Серафима Сардановская] открыто кричала: “Приведите сюда Сережу и Маню, где они?” Это она мстила мне за свою сестру. Она говорила раньше всем, что это моя “пассе”, а потом вдруг все открылось. Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было ее любить? Разве за все ее острые насмешки, которыми она меня осыпала раньше. Пусть она делала это и бессознательно, но я все-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. Я написал ей стихотворение, а потом (может, ты знаешь от нее) разорвал его. Я не хотел иметь просто с ней ничего общего. Они в слепоте смеялись надо мною, я открыл им глаза, а потом у меня снова явилось сознание, что это я сделал насильно, и все опять захотел покрыть туманом; все равно это было бы напрасно. И, может быть, когда-нибудь принесло мне страдания и растравило бы более душевные раны. Сима умерла заживо передо мной, Анна умирает.

Я, огорченный всем после всего, на мгновение поддался этому и даже почти сам сознал свое ничтожество. И мне стало обидно на себя. Я не вынес того, что про меня болтали пустые языки, и… и теперь от того болит моя грудь. Я выпил, хотя не очень много, эссенции. У меня схватило дух и почему-то пошла пена. Я был в сознании, но передо мной немного все застилалось какою-то мутною дымкой. Потом, я сам не знаю, почему, вдруг начал пить молоко, и все прошло, хотя не без боли. Во рту у меня обожгло сильно, кожа отстала, но потом опять все прошло, и никто ничего-ничего не узнал. Конечно, виноват я и сам, что поддался лживому ничтожеству, и виноваты и они со своею ложью. Живу».

Об этой попытке самоубийства известно только со слов самого Есенина. Не исключено, что про эссенцию он выдумал для того, чтобы произвести впечатление на Марию. Кстати говоря, одной из возможных причин охлаждения чувств Анны к Сергею считается ревность – Анна приревновала нашего героя к Марии Бальзамовой, с которой сама его и познакомила. Согласно другой версии, Анне не пришлись по душе изменения, произошедшие с Сергеем в Москве, ей больше нравился скромный «пастушок», а не жаждущий признания гений. Тем не менее летом 1913 года старые угли разгорелись заново, и как раз к этому периоду относится эпизод, о котором рассказывал константиновский крестьянин Иван Атюнин. Однажды Анна и Сергей, взявшись за руки, обратились к некоей монахине, находившейся в доме отца Ивана: «Мы любим друг друга и в будущем даем слово жениться. Разними нас, пусть, кто первый изменит и женится или выйдет замуж, того второй будет бить хворостом»… Забегая немного вперед, скажем, что розги заслужил Сергей, менявший женщин, словно перчатки. Анна вышла замуж только в феврале 1920 года, за своего коллегу Владимира Олоновского, который тоже учительствовал в Дединово. А в апреле 1921 года она умерла в родах.

«В тебе, пожалуй, дурной осадок остался от меня, но я, кажется, хорошо смыл с себя дурь городскую, – писал Есенин Анне Сардановской в начале июля 1916 года. – Хорошо быть плохим, когда есть кому жалеть и любить тебя, что ты плохой. Я об этом очень тоскую. Это, кажется, для всех, но не для меня. Прости, если груб был с тобой, это напускное, ведь главное-то стержень, о котором ты хоть маленькое, но имеешь представление. Сижу бездельничаю, а вербы под окном еще как бы дышат знакомым дурманом. Вечером буду пить пиво и вспоминать тебя… P.S. Если вздумаешь перекинуться в пространство, то напиши».

«Совсем не ожидала от себя такой прыти – писать тебе, Сергей, да еще так рано, ведь и писать-то нечего, явилось большое желание, – отвечала Анна. – Спасибо тебе, пока еще не забыл Анны, она тебя тоже не забывает. Мне несколько непонятно, почему ты вспоминаешь меня за пивом, не знаю, какая связь. Может быть, без пива ты и не вспомнил бы?»

Стихотворение «За горами, за желтыми долами…», впервые напечатанное в апрельском номере «Ежемесячного журнала литературы, науки и общественной жизни» за 1916 год, было посвящено Анне Сардановской, но впоследствии Есенин это посвящение снял.

В 1920 году, уже после того, как Анна вышла замуж, Есенин навестил ее в Дединове и подарил сборник своих стихов. Поэт-имажинист Иван Грузинов, друживший с Есениным, писал в своих воспоминаниях: «1921 г. Весна. Богословский пер., д. 3. Есенин расстроен. Усталый, пожелтевший, растрепанный. Ходит по комнате взад и вперед. Переходит из одной комнаты в другую. Наконец садится за стол в углу комнаты. “У меня была настоящая любовь. К простой женщине. В деревне. Я приезжал к ней. Приходил тайно. Все рассказывал ей. Об этом никто не знает. Я давно люблю ее. Горько мне. Жалко. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю”».

Анна Сардановская – это девушка в белой накидке из «Анны Снегиной».

 
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет.
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!».
 

Девушка в белом не раз упоминается в творчестве Есенина, и каждое ее упоминание принято связывать с Анной Сардановской.

 
Пряный вечер. Гаснут зори.
По траве ползет туман,
У плетня на косогоре
Забелел твой сарафан.
В чарах звездного напева
Обомлели тополя.
Знаю, ждешь ты, королева,
Молодого короля…
*
Ты ушла и ко мне не вернешься,
Позабыла ты мой уголок,
И теперь ты другому смеешься,
Укрываяся в белый платок…
*
Где-то за садом несмело,
Там, где калина цветет,
Нежная девушка в белом
Нежную песню поет…
*
Нынче юность моя отшумела,
Как подгнивший под окнами клен,
Но припомнил я девушку в белом,
Для которой был пес почтальон.
 

Марии Бальзамовой тоже нашлось место не только в сердце поэта, но и в его творчестве. Принято считать, что свои чувства к ней Есенин выразил в стихотворении «Не бродить, не мять в кустах багряных…», написанном в 1916 году:

 
Не бродить, не мять в кустах багряных
Лебеды и не искать следа.
Со снопом волос твоих овсяных
Отоснилась ты мне навсегда.
С алым соком ягоды на коже,
Нежная, красивая, была
На закат ты розовый похожа
И, как снег, лучиста и светла.
Зерна глаз твоих осыпались, завяли,
Имя тонкое растаяло, как звук,
Но остался в складках смятой шали
Запах меда от невинных рук…
 

А тремя годами ранее наш герой посвятил Марии стихотворение «Ты плакала в вечерней тишине»:

 
Ты плакала в вечерней тишине,
И слезы горькие на землю упадали,
И было тяжело и так печально мне,
И все же мы друг друга не поняли.
Умчалась ты в далекие края,
И все мечты увянули без цвета,
И вновь опять один остался я
Страдать душой без ласки и привета.
 

Биография Марии была схожа с биографией Анны – она родилась в селе Дединово, а после окончания училища два года учительствовала в школе села Калетинка близ Рязани. Судя по всему, у Анны был серьезный повод для того, чтобы ревновать Сергея к подруге. Вот отрывок из письма, написанного Есениным Марии в июле 1912 года, вскоре после их расставания: «Ну, вот ты и уехала… Тяжелая грусть облегла мою душу, и мне кажется, ты все мое сокровище души увезла с собою. Я недолго стоял на дороге, как только вы своротили, я ушел… И мной какое-то тоскливое-тоскливое овладело чувство. Что было мне делать, я не мог и придумать. Почему-то мешала одна дума о тебе всему рою других. Жаль мне тебя всею душой, и мне кажется, что ты мне не только друг, но и выше даже. Мне хочется, чтобы у нас были одни чувства, стремления и всякие высшие качества. Но больше всего одна душа – к благородным стремлениям. Что мне скажешь, Маня, на это? Теперь я один со своими черными думами! Скверное мое настроение от тебя не зависит, я что-то сделал, чего не могу никогда-никогда тебе открыть. Пусть это будет чувствовать моя грудь, а тебя пусть это не тревожит. Я написал тебе стихотворение, которое сейчас не напишу, потому что на это нужен шаг к твоему позволению⁸. Тяжелая, безнадежная грусть! Я не знаю, что делать с собой. Подавить все чувства? Убить тоску в распутном веселии? Что-либо сделать с собой такое неприятное? Или – жить – или – не жить? И я в отчаянии ломаю руки, что делать? Как жить? Не фальшивы ли во мне чувства, можно ли их огонь погасить? И так становится больно-больно, что даже можно рискнуть на существование на земле и так презрительно сказать – самому себе: зачем тебе жить, ненужный, слабый и слепой червяк? Что твоя жизнь? “Умрешь – похоронят, сгниешь и не встанешь”».

Влюбленность скоро прошла, но приязнь сохранилась, и на протяжении двух лет Есенин переписывался с Бальзамовой, причем переписка их была довольно серьезной, полной рассуждений о смысле жизни. Взгляды нередко не совпадали, но так ведь еще интереснее – какой смысл вести диалог с тем, кто во всем с тобой соглашается? Впрочем, соглашаться с Есениным было трудно. «Жизнь – это глупая шутка, – написал он однажды. – Все в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной и сгущенный хаос разврата. Все люди живут ради чувственных наслаждений…»

Из сохранившихся писем Есенина к Бальзамовой (ответные письма были уничтожены нашим героем) можно сделать вывод о том, что ее чувства были сильнее его чувств, но это всего лишь предположение, причем «однобокое», поскольку всей перепиской мы не располагаем. Дружба закончилась после сумбурного, если не сказать «инфернального» письма, написанного Есениным в конце октября 1914 года:

«Милостивая Государыня! Мария Парьменовна.

Когда-то, на заре моих глупых дней, были написаны мною к Вам письма маленького пажа или влюбленного мальчика.

Теперь иронически скажу, что я уже не мальчик, и условия, любовные и будничные, у меня другие. В силу этого я прошу Вас или даже требую (так как я логически прав) прислать мне мои письма обратно. Если Вы заглядываете часто в свое будущее, то понимаете, что это необходимо.

Вы знаете, что между нами ничего нет и не было, то глупо и хранить глупые письма. Да при этом я могу искренно добавить, что хранить письма такого человека, как я, недостойно уважения. Мое я – это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу черту, и все за талант. Если я поймаю и буду обладать намеченным мною талантом, то он будет у самого подлого и ничтожного человека – у меня… Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек. Это еще не эпитафия.

1. Таланта у меня нет, я только бегал за ним.

2. Сейчас я вижу, что до высоты мне трудно добраться, подлостей у меня не хватает, хотя я в выборе их не стесняюсь. Значит, я еще больше мерзкий человек.

Вот когда я открыл Вам глаза. Вы меня еще не знали, теперь смотрите! И если Вы скажете: “Подлец” – для меня это лучшая награда. Вы скажете истину… Не храните мои письма, а топчите. Я говорю истинно. Но так как есть литературные права собственности, я прошу их у Вас обратно. Требую! А то ведь я, гадкий человек, могу и Вам сделать пакость. Но пока, чтобы Вы не пострадали, верните мне немедленно. Но не врите что-нибудь. Будьте истинными, как я в подлости. Чтоб такой гадкий человек в рассказах или сказках, как я, не обратился в пугало, – да будет имя мое для Вас

Забыто!!!»

По прочтении этого послания так и хочется воскликнуть: «Ну что за чертовщина! Если уж тебе так хочется сообщить подруге о “продаже души за талант”, то можно сделать это и в менее резкой форме». Да и самобичевание выглядит каким-то ненатуральным, сразу чувствуется, что наш герой прибедняется и юродствует в надежде на ответные комплименты. Тот еще был истерик⁹ Сергей Александрович, штучный. И среди его женщин хватало истеричек, таких как Зинаида Райх или Айседора Дункан, или Галина Бениславская, покончившая с собой в декабре 1926 года на есенинской могиле (у нее, кстати говоря, и последовательницы нашлись)… Да и кто вообще сказал, что за талант следует расплачиваться душой, то есть – человечностью?

В 1921 году Мария Бальзамова вышла замуж за рязанского инженера Сергея Бровкина и уехала с ним в Москву, где в 1925 году родила сына Пармена. «Пойдут дети, вырастите какого-нибудь подлеца и будете радоваться, какие он получает деньги, которые стоят жизни бедняков…» – писал Марии Бальзамовой в 1914 году Есенин. «Пророчество» не сбылось. Пармен Сергеевич Бровкин прожил достойную жизнь, прошел войну танкистом, а после работал медбратом в Боткинской больнице. Мария Парменовна ушла из жизни в 1950 году. Воспоминаний она не оставила, а жаль…

Некоторые исследователи есенинского творчества связывают образ «девушки в белом» не только с Анной Сардановской, но и с Лидией Кашиной, ставшей прототипом Анны Снегиной.

 
А дочь их замужняя Анна
Спросила:
– Не тот ли, поэт?
– Ну да, – говорю, – он самый.
– Блондин?
– Ну, конечно, блондин.
– С кудрявыми волосами?
– Забавный такой господин.
– Когда он приехал?
– Недавно.
– Ах, мамочка, это он!
Ты знаешь,
Он был забавно
Когда-то в меня влюблен.
Был скромный такой мальчишка,
А нынче…
Поди ж ты…
Вот…
Писатель…
Известная шишка…
Без просьбы уж к нам не придет…
 

Знакомство Есенина с Лидией Кашиной произошло в Константинове летом 1916 года, когда нашему герою, служившему санитаром в санитарном поезде, был предоставлен отпуск после удаления аппендикса. «После Кулакова барская усадьба перешла по наследству к его дочери Кашиной Лидии Ивановне, – вспоминала Екатерина Александровна Есенина. – При молодой барыне усадьба стала гораздо интересней. Каждое лето Кашина с детьми приезжала в Константиново. Мужа с ней не было. Говорили, что муж ее очень важный генерал, но она ни за что не хочет с ним жить. Молодая красивая барыня развлекалась, чем только можно. В усадьбе появились чудные лошади и хмурый, уродливый наездник. Откуда-то приехал опытный садовник и зимой выращивал клубнику. Кучер, горничная, кухарка, прачка, экономка и много разного люда появилось в усадьбе. К молодой барыне все относились с уважением. Бабы бегали к ней с просьбой написать адрес на немецком языке в Германию пленному мужу. Каждый день после полдневной жары барыня выезжала на своей породистой лошади кататься в поле. Рядом с ней ехал наездник.

Тимоша Данилин, друг Сергея, занимался с ее детьми.

Однажды он пригласил с собой Сергея. С тех пор они стали часто бывать по вечерам в ее доме.

Матери нашей очень не нравилось, что Сергей повадился ходить к барыне. Она была довольна, когда он бывал у Поповых. Ей нравилось, когда он гулял с учительницами. Но барыня? Какая она ему пара? Она замужняя, у нее дети.

– Ты нынче опять у барыни был? – спрашивала она.

– Да, – отвечал Сергей.

– Чего же вы там делаете?

– Читаем, играем, – отвечал Сергей и вдруг заканчивал сердито: – Какое тебе дело, где я бываю!

– Мне, конечно, нет дела, а я вот что тебе скажу: брось ты эту барыню, не пара она тебе, нечего и ходить к ней. Ишь ты, – продолжала мать, – нашла с кем играть.

Сергей молчал и каждый вечер ходил в барский дом».

Усадьба («Дом с мезонином немного присел на фасад…»), доставшаяся Лидии от ее отца, Ивана Петровича Кулакова, была довольно скромной, отчего некоторые биографы называют Лидию «небогатой помещицей». Но на самом деле в средствах она вряд ли стеснялась, поскольку ее отец был одним из первых московских богачей.

Вот что пишет Александра Александровна Есенина: «Имение было очень красивое, но небогатое и небольшое, хотя владелец его был очень богатым человеком, имевшим свои ночлежные дома в Москве на Хитровом рынке и получавшим от них огромные доходы». Ночлежные дома Кулакова описывает В. А. Гиляровский в своей книге «Москва и москвичи».

Да, тот самый угловой дом на Хитровке, известный под названием «Утюг», в котором находился зловещий трактир «Каторга», принадлежал отцу Лидии Кашиной. И не только «Утюг»…

«“Кулаковкой” назывался не один дом, а ряд домов в огромном владении Кулакова между Хитровской площадью и Свиньинским переулком, – пишет Владимир Гиляровский. – Лицевой дом, выходивший узким концом на площадь, звали “Утюгом”. Мрачнейший за ним ряд трехэтажных зловонных корпусов звался “Сухой овраг”, а все вместе – “Свиной дом”… Эти дома приносили огромный барыш домовладельцам. Каждый ночлежник платил пятак за ночь, а “номера” ходили по двугривенному…»

Но не только арендой единой жили хитровские домовладельцы – они получали доходы и от скупки краденого с последующей перепродажей, и от укрытия лиц, находившихся в розыске, да и мало ли возможностей найдет предприимчивый человек, оказавшийся в хлебном месте. Крестьянский сын Иван Кулаков, начинавший свою карьеру буфетчиком в «Каторге», выбился в купцы первой гильдии и потомственные почетные граждане, а в 1897 году стал помещиком, купив имение в селе Константиново. Стать помещиком было пределом желаний и заветной мечтой любого крестьянина. Кулакову это удалось, а в 1911 году имение унаследовала Лидия, которая шестью годами ранее вышла замуж за Николая Петровича Кашина, директора Константиновского земского четырехгодичного училища, попечителем которого был Иван Петрович Кулаков. Так что насчет «очень важного генерала» Екатерина Александровна Есенина ошибается. Супруги расстались в 1916 году и впредь жили порознь.

 
Я помню —
Она говорила:
«Простите… Была не права…
Я мужа безумно любила.
Как вспомню… болит голова…
Но вас
Оскорбила случайно…
Жестокость была мой суд…
Была в том печальная тайна,
Что страстью преступной зовут.
Конечно,
До этой осени
Я знала б счастливую быль…
Потом бы меня вы бросили,
Как выпитую бутыль…
Поэтому было не надо…
Ни встреч… ни вобще продолжать…».
 

Мог ли двадцатилетний Есенин испытывать к замужней (формально) женщине, бывшей на девять лет старше его и много выше по положению, чувства, подобные тем, которые он испытывал к Анне Сардановской? А почему бы и нет? Но можно допустить, что сначала Лидия Кашина была для поэта музой, вдохновительницей его творчества, а со временем отношения изменились – в 1918 году Есенин одно время жил в московской квартире Лидии в Скатертном переулке и между ними явно была любовная связь. Роман длился недолго. Кашина порвала с Есениным в 1919 году, поскольку не могла смириться с пристрастием нашего героя к алкоголю и не желала видеть его пьяным.

 
«Сергей!
Вы такой нехороший.
Мне жалко,
Обидно мне,
Что пьяные ваши дебоши
Известны по всей стране.
Скажите:
Что с вами случилось?»
«Не знаю».
«Кому же знать?»
«Наверно, в осеннюю сырость
Меня родила моя мать».
«Шутник вы…»
«Вы тоже, Анна».
«Кого-нибудь любите?»
«Нет».
«Тогда еще более странно
Губить себя с этих лет:
Пред вами такая дорога…»
 

В Москву Лидия переехала после Октябрьской революции, когда ее усадьба была реквизирована новой властью. Усадьба сохранилась до наших дней, и сейчас в ней находится музей. В первые послереволюционные годы многие барские усадьбы разорялись и сжигались, но кашинскую усадьбу уберег от подобной судьбы Сергей Есенин, внушивший константиновским мужикам, что лучше будет использовать дом для нужд общества.

В свое время Лидия Кашина окончила Московский Александровский институт. Образованные люди после революции были, что называется, на вес золота, поскольку многие из них эмигрировали или попали в жернова красного террора, проводившегося большевиками против классовых врагов. Сначала Лидия служила письмоводителем в Управлении связи Красной армии, затем стала корректором и литературным редактором газеты «Труд». Параллельно она занималась переводами с немецкого. Муж Лидии Николай Петрович Кашин занимался литературоведением (профессор Кашин известен как первый серьезный исследователь творчества Александра Николаевича Островского). Короче говоря, семья, в которой росло двое детей, не бедствовала, но в 1936 году Николая Петровича арестовали по обвинению в контрреволюционной деятельности, а годом позже арестовали и Лидию, которая к тому времени была тяжело больна и в августе 1937 года скончалась. Подобно Марии Бальзамовой, Лидия Кашина не оставила воспоминаний, в нашем распоряжении есть только есенинские стихи:

 
Зеленая прическа,
Девическая грудь,
О тонкая березка,
Что загляделась в пруд?
Что шепчет тебе ветер?
О чем звенит песок?
Иль хочешь в косы-ветви
Ты лунный гребешок?
 

Прием одухотворения природы, использованный Есениным в стихотворении «Зеленая прическа» и многих других произведениях, можно считать своеобразной «визитной карточкой» крестьянского поэта, в представлении которого природа и люди были неразрывно связаны друг с другом. Воспевая красоту природы, Есенин раскрывал внутренний мир героев своих лирических произведений. Собственно, одухотворение природы характерно для всего русского фольклора, но Есенин отшлифовал этот «инструмент» до зеркального блеска, отточил его до предела, и без одухотворения природы его лирика не была бы столь пронзительной.

Повествование о жизни Есенина невозможно вести в отрыве от его творчества, потому что одни лишь сухие факты не смогут полностью раскрыть противоречивую личность Поэта, который много играл на публику, был далеко не так прост, как могло показаться на первый взгляд, и часто позволял себе лишнее. Но в своем творчестве, которое для поэта, в первую очередь, является разговором с самим собой, а потом уже – с читателями, Есенин был предельно искренним. Он мог изменить дату создания стихотворения, мог обойти вниманием, исказить, а то и вовсе выдумать какие-то события из собственной биографии, но в творчестве своем не притворялся.

Анна Изряднова. 1910-е

Запись о рождении Георгия (Юрия) Сергеевича Есенина. Замоскворецкий сорок, церковь Воскресенская в Даниловской слободе. 1915

Анна Изряднова с сыном Георгием (Юрием). 1918

Анна Изряднова и Сергей Есенин в группе работников типографии «Товарищества И. Д. Сытина». 1914

Глава третья. Москва. Анна Изряднова

 
Проплясал, проплакал дождь весенний,
Замерла гроза.
Скучно мне с тобой, Сергей Есенин,
Подымать глаза…
 

«Проплясал, проплакал дождь весенний…»

Прошел век – и все изменилось. В наше время поэты, можно сказать, прозябают в невостребованности, а сто с небольшим лет назад дело обстояло иначе. 1912 год, в середине которого наш герой прибыл в Москву, можно назвать пиком Серебряного века русской поэзии, начавшегося на рубеже восьмидесятых и девяностых годов XIX столетия. Концом Серебряного века большинство литературоведов считает 1921 год, в котором умер Александр Блок и был расстрелян Николай Гумилев, но некоторые связывают конец прекрасной поэтической эпохи с самоубийством Сергея Есенина…

Если у кого-то из читателей возник вопрос: «Почему столь славную эпоху назвали “Серебряным”, а не “Золотым” веком?», то ответ прост: Золотой век русской поэзии был в начале XIX века, и его творцами стали Пушкин, Баратынский, Лермонтов и другие поэты той поры.

Все сказанное сейчас сказано для того, чтобы подчеркнуть привлекательность сочинительства стихов для нашего героя и обосновать его стремление к обретению высокого статуса признанного поэта. Скажем сразу – Москва не оправдала возлагаемых на нее надежд, и потому наш герой не очень-то любил вспоминать о тех временах, более приятными для него были петроградские воспоминания. Но из песни, как известно, невозможно выкинуть слова, тем более что в дореволюционной Москве у Есенина сложились первые серьезные отношения с женщиной, которую звали Анна Романовна Изряднова. До бракосочетания дело не дошло, но Есенин с Изрядновой некоторое время жили вместе, а в конце декабря 1914 года Анна родила сына, которого назвала Юрием. Есенин вроде как признавал Юрия своим сыном, во всяком случае, в воспоминаниях Изрядновой можно прочесть: «Видела его незадолго до смерти. Пришел, говорит, проститься. На мой вопрос, почему, говорит: “Смываюсь, уезжаю, чувствую себя плохо, наверно, умру”. Просил не баловать, беречь сына». Тем не менее официальное признание отцовства состоялось в судебном порядке уже после смерти нашего героя. Судьба Юрия Есенина сложилась не лучшим образом: неосторожные высказывания в дружеском кругу привели к аресту и следствию, которое закончилось расстрельным приговором. Юрия расстреляли в августе 1937 года. Впоследствии он был реабилитирован, но большой ли в том толк, ведь мертвые не воскресают после реабилитации? Анна Романовна умерла в конце октября 1946 года. Замуж она не выходила, хранила верность Есенину и оставила весьма интересные воспоминания о своих отношениях с ним.

Но что-то мы увлеклись и забежали вперед. Давайте по порядку.

В середине июля 1912 года Сергей Есенин приехал в Москву и поступил на работу конторщиком в лавку колониальных и мясных товаров купца Крылова, где его отец Александр Никитич служил старшим приказчиком. Отъезд Есенина в Москву вызвал недовольство у матери и деда, которые видели в сыне и внуке учителя и не понимали, почему эта стезя его не привлекает. Получали учителя на селе немного – в среднем около двенадцати рублей в месяц, но эти деньги попросту некуда было тратить, поскольку за продукты с уважаемых людей (священников, учителей и фельдшеров) крестьяне брали сугубо символическую плату, да вдобавок и жилье предоставлялось дармовое. Отец тоже не приветствовал переезд сына в столицу, но его удалось успокоить обещанием поступить в Московский учительский институт.

Александр Никитич жил в общежитии для крыловских приказчиков в Большом Строченовском переулке, и сын поселился там же, в отцовской комнате номер шесть. Николаю Васильевичу Крылову принадлежал комплекс из четырех домов – лавка, контора, склад, два общежития. Можно сказать, что в Большом Строченовском переулке находилась маленькая крыловская империя (кстати говоря, Николай Васильевич был из крестьян).

Сергею крупно повезло. Он приехал из деревни в Первопрестольную не «киселя хлебать», а к родному отцу и сразу же устроился на хорошее место – торговля у Крылова была большая. Казалось бы – старайся и продвигайся, а там, чем черт не шутит, и сам в купцы выйдешь. Но нашего героя манило литературное поприще. В скором времени он ушел от Крылова в контору книжного издательства «Культура» на Малой Дмитровке. «Скорое время» – это одна неделя, ровно столько наш герой прослужил у купца Крылова. Вроде как причиной увольнения стало нежелание приветствовать вставанием жену хозяина, но можно предположить, что нашему герою вообще не хотелось служить в конторщиках.

«Была великая распря! – писал Есенин Григорию Панфилову. – Отец все у меня отнял, так как я до сих пор еще с ним не примирился. Я, конечно, не стал с ним скандалить, отдал ему все, но сам остался в безвыходном положении. Особенно душило меня безденежье, но я все-таки твердо вынес удар роковой судьбы, ни к кому не обращался и ни перед кем не заискивал. Главный голод меня миновал».

В начале февраля 1913 года «Культура» закрылась по причине финансовой несостоятельности, и Есенин перешел на работу в типографию известного книгоиздателя Ивана Дмитриевича Сытина, деятельность которого простиралась от научно-популярного журнала «Вокруг света» до общероссийской газеты «Русское слово», тираж которой в середине 1917 года достиг не рекордного, а просто невероятного для того времени уровня в один миллион двести тысяч экземпляров. Сначала Есенин работал у Сытина посыльным в экспедиции, а затем стал подчитчиком. Подчитчики были начальным звеном в деле редактирования текста. В их обязанности входила проверка соответствия набранного текста авторскому оригиналу с исправлением опечаток. После подчитчиков текст передавался корректорам, которые занимались его окончательным «причесыванием» – правили грамматические и стилистические ошибки, а если было нужно, то и сокращали. Анна Изряднова была у Сытина корректором.

«Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня похож не был, – вспоминала о Есенине Изряднова. – На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным херувимом. Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение было у него угнетенное: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать. Отец журит, что занимается не делом, надо работать, а он стишки пишет. Был у него друг, Гриша Панфилов (умер в 1914 году), писал ему хорошие письма, ободрял его, просил не бросать писать. Ко мне он очень привязался, читал стихи. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Все свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить».

Осенью 1913 года Есенин поступил вольнослушателем на историко-философское отделение в Московский городской народный университет имени Альфонса Леоновича Шанявского. Это учебное заведение было учреждено по инициативе московской либеральной интеллигенции и лично генерал-майора и крупного золотопромышленника Шанявского, передавшего в 1905 году свой дом и земельный участок на улице Арбат. На доходы от них был устроен университет, основной целью которого было «служение широкому распространению высшего научного образования и привлечение симпатий народа к науке и знанию». Вступительные, текущие и выпускные экзамены в университете не проводились, но по желанию учащихся они могли быть подвергнуты испытаниям с последующей выдачей свидетельства. Стоило это «удовольствие» сорок рублей в год, причем плату можно было вносить в два этапа – двадцать пять рублей перед началом первого семестра и пятнадцать рублей в начале второго.

Обучение в народном университете давало знания и расширяло кругозор, но для Есенина оно, в первую очередь, было «билетом» в общество литераторов. Здесь наш герой познакомился с Дмитрием Семеновским, Николаем Колоколовым, Василием Наседкиным и Иваном Филипченко. Современному читателю эти имена практически неизвестны, но в свое время названные поэты были популярными. Семеновского считал одаренным поэтом Максим Горький, писавший ему: «Искра божья у Вас, чуется, есть. Раздувайте ее в хороший огонь. Русь нуждается в большом поэте. Талантливых – немало, вон даже Игорь Северянин даровит! А нужен поэт большой, как Пушкин, как Мицкевич, как Шиллер, нужен поэт-демократ и романтик, ибо мы, Русь – страна демократическая и молодая». Николая Колоколова тот же Горький называл «крупным художником, который знает всю “правду” и знает величайшую правду, которая рождается, чтоб утопить все рожденное до нее». Василий Наседкин, начавший печататься в 1919 году, отличался глубоким знанием русского фольклора и со временем занял видное место среди «новокрестьянских поэтов». К слову, 19 декабря 1925 года, буквально перед самоубийством нашего героя, Наседкин зарегистрировал брак с Екатериной Александровной Есениной. Что же касается Ивана Филипченко, которого Валерий Брюсов называл «одним из даровитейших» и «наиболее обещающих» поэтов «Кузницы», то он был воспитанником Марии Ильиничны Ульяновой, сестры Владимира Ленина, и убежденным большевиком. Поэт-символист Юргис Балтрушайтис отзывался о Филипченко как о «поэте больших построений и глубоких замыслов», певце трудового творческого подвига. В общем, компания подобралась хорошая, достойная, только на тот момент никто из пятерых ее членов не был известен. Есенин же нуждался не столько в единомышленниках (хотя они и были ценны для него), сколько в «двигателях», в людях, в чьих силах было ввести его в Большую Поэзию.

«Университет Шанявского был для того времени едва ли не самым передовым учебным заведением страны, – писал в своих мемуарах Дмитрий Семеновский. – Широкая программа преподавания, лучшие профессорские силы, свободный доступ – все это привлекало сюда жаждущих знаний со всех концов России… На одной из вечерних лекций я очутился рядом с миловидным пареньком в сером костюме… юноша держался скромно и просто. Доверчивая улыбка усиливала привлекательность его лица. Это был Сергей Есенин. Он занимался на историко-философском отделении, где слушал лекции по русской и западноевропейской литературе, истории России и Франции, истории новой философии, политической экономии, логике».

Наш герой был настроен весьма серьезно. «Благослови меня, мой друг, на благородный труд, – пишет он Григорию Панфилову из Москвы в августе 1912 года. – Хочу писать “Пророка”, в котором буду клеймить позором слепую, увязшую в пороках толпу. Если в твоей душе хранятся еще помимо какие мысли, то прошу тебя, дай мне их как для необходимого материала. Укажи, каким путем идти, чтобы не зачернить себя в этом греховном сонме. Отныне даю тебе клятву, буду следовать своему “Поэту”. Пусть меня ждут унижения, презрения и ссылки. Я буду тверд, как будет мой пророк, выпивающий бокал, полный яда, за святую правду с сознанием благородного подвига».

Текст «Пророка», о завершении которого Есенин сообщал Панфилову, остался неизвестным, но можно предположить, что его содержание перекликается с упомянутым в письме стихотворением «Поэт», которое Есенин написал на обороте своей фотографии, подаренной другу Грише при расставании после окончания учительской школы:

 
Не поэт, кто слов пророка
Не желает заучить,
Кто язвительно порока
Не умеет обличить.
Тот поэт, врагов кто губит,
Чья родная правда – мать,
Кто людей как братьев любит
И готов за них страдать.
 

Тремя месяцами позже Есенин пишет Панфилову: «Извини, что так долго не отвечал. Был болен, и с отцом шла неприятность. Теперь решено. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи… Ну что ж! Я отвоевал свою свободу. Теперь на квартиру к нему я хожу редко. Он мне сказал, что у них “мне нечего делать?”. Черт знает, что такое: в конторе жизнь становится невыносимее. Что делать? Пишу письмо, а руки дрожат от волненья. Еще никогда я не испытывал таких угнетающих мук.

 
Грустно… Душевные муки
Сердце терзают и рвут,
Времени скучные звуки
Мне и вздохнуть не дают.
Ляжешь, а горькая дума
Так и не сходит с ума…
Голову кружит от шума,
Как же мне быть… и сама
Моя изнывает душа.
Нет утешенья ни в ком,
Ходишь едва-то дыша,
Мрачно и дико кругом.
Доля, зачем ты дана!
Голову негде склонить,
Жизнь и горька, и бедна,
Тяжко без счастия жить.
 

Гриша, в настоящее время я читаю Евангелие и нахожу очень много для меня нового… Христос для меня совершенство. Но я не так верую в него, как другие. Те веруют из страха: что будет после смерти? А я чисто и свято, как в человека, одаренного светлым умом и благородною душою, как в образец в последовании любви к ближнему.

Жизнь… Я не могу понять ее назначения, и ведь Христос тоже не открыл цель жизни. Он указал только, как жить, но чего этим можно достигнуть, никому не известно. Невольно почему-то лезут в голову думы Кольцова:

 
Мир есть тайна Бога,
Бог есть тайна мира.
 

Да, однако, если это тайна, то пусть ей и останется. Но мы все-таки должны знать, зачем живем, ведь я знаю, ты не скажешь: для того, чтобы умереть. Ты сам когда-то говорил: “А все-таки я думаю, что после смерти есть жизнь другая”. Да, я то же думаю, но зачем она, жизнь? Зачем жить? На все ее мелочные сны и стремления положен венок заблуждения, сплетенный из шиповника…»

Есенин не кокетничает и уж тем более не «интересничает» перед задушевным другом – он в самом деле озабочен поиском смысла жизни и своего предназначения, ведь одно предполагает другое.

То ли во второй половине марта, то ли в первой половине апреля 1913 года Есенин пишет Панфилову письмо, весьма важное для понимания его тогдашних чувств, переживаний и намерений. «Я изменился во взглядах, но убеждения те же и еще глубже засели в глубине души. По личным убеждениям я бросил есть мясо и рыбу, прихотливые вещи, как-то вроде шоколада, какао, кофе не употребляю и табак не курю. Этому всему будет скоро 4 месяца. На людей я стал смотреть тоже иначе. Гений для меня – человек слова и дела, как Христос. Все остальные, кроме Будды, представляют не что иное, как блудники, попавшие в пучину разврата. Разумеется, я и имею симпатию и к таковым людям, как, напр<имер>, Белинский, Надсон, Гаршин и Златовратский и др., но как Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Некрасов – я не признаю. Тебе, конечно, известны цинизм А. П<ушкина>, грубость и невежество М. Л<ермонтова>, ложь и хитрость А. К<ольцова>, лицемерие, азарт и карты, и притеснение дворовых Н. Н<екрасовым>. Гоголь – это настоящий апостол невежества, как и назвал его Б<елинский> в своем знаменитом письме. А про Некрасова можешь даже судить по стихотвор<ению> [Ивана] Никитина “Поэту обличителю”¹⁰. Когда-то ты мне писал о Бодлере и Кропоткине, этих подлецах, о которых мы с тобой поговорим после… Недавно я устраивал агитацию среди рабочих, письмом. Я распространял среди них ежемесячный журнал ”Огни” с демократическим направлением. Очень хорошая вещь… После пасхи я буду там помещать свои вещи».

Первая публикация состоялась не в «Огнях», а в январском номере детского журнала «Мирок» за 1914 год – стихотворение «Береза», написанное в 1913 году, вышло под псевдонимом «Аристон».

 
Белая береза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.
На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой…
 

«У Сергея крепко сидело в голове – он большой поэт, – вспоминала Анна Изряднова. – Поэт-то поэт, а печатать нигде не печатают, тогда пришлось обратиться к редактору печатающихся у Сытина журналов “Вокруг света” и “Мирок” Влад<имиру> Алек<сеевичу> Попову».

Публиковались в «Мирке» и другие есенинские стихотворения. С одной стороны – удача, первые публикации, значимая веха, а с другой – что представлял собой «Мирок»? Ежемесячный детский журнал, совершенно не престижный с точки зрения Большой Поэзии. Но тем не менее все поклонники Сергея Есенина должны быть признательны главному редактору «Мирка» Владимиру Алексеевичу Попову, который стал первым издателем нашего героя. Лиха беда начало – сперва «Мирок», а потом и до собрания сочинений дело дойдет… Жаль только, что Есенин не увидел своего первого собрания, над составлением которого много работал – оно вышло только в 1926 году и уже в следующем году было переиздано по причине высокого спроса. Что же касается публикаций в «Мирке», то они уже не могли удовлетворить молодого поэта, который жаждал Настоящей Славы.

В марте 1913 года, вскоре после начала работы в типографии Сытина, Есенин знакомится с Анной Изрядновой. Ее впечатление было приведено выше, а есенинского описания внешности Анны у нас нет, но зато есть фотографии и словесный портрет из полицейского отчета: «Лет двадцати, среднего роста, телосложения обыкновенного, темная шатенка, лицо круглое, брови темные, нос короткий, слегка вздернутый». В том же месяце революционно настроенный Есенин подписал письмо к члену Государственной думы Роману Малиновскому от сознательных рабочих Замоскворецкого района Москвы, в котором сообщалось о солидарности московских рабочих с фракцией большевиков в их борьбе против меньшевиков-ликвидаторов, противников революционного преобразования общества. Подпись поставила Есенина под негласный надзор полиции и заложила основу благосклонности большевистских властей, которые, вне зависимости от деталей, считали Есенина «своим», стоящим на революционной платформе. Озорник, шалопут, но – свой, то есть – неприкосновенный, в отличие от многих других, хотя бы и от Николая Гумилева, расстрелянного в августе 1921 года по крайне невнятному обвинению в причастности к антисоветскому заговору. Вдобавок к подписанию письма наш герой распространял нелегально отпечатанные в сытинской типографии большевистские прокламации, о чем, в частности, вспоминала Анна Изряднова. Осенью 1913 года Есенина поставили на учет в Московском охранном отделении и установили за ним слежку. Наш герой проходил в документах охранки под кличкой Набор, соответствовавшей его профессиональному статусу работника типографии.

«Тот ураган прошел. Нас мало уцелело, – напишет Есенин в 1924 году в стихотворении “Русь советская”. – На перекличке дружбы многих нет… Но и тогда, когда на всей планете пройдет вражда племен, исчезнет ложь и грусть, – я буду воспевать всем существом в поэте шестую часть земли с названьем кратким “Русь”».

Но до 1924 года еще далеко, более десяти лет. И до славы тоже не близко. А пока что приходится вычитывать тексты ради заработка и писать стихи в надежде… В надежде на что? А черт его знает! Но перспективы в воображении рисовались увлекательные. «В своих письмах оттуда [из Москвы] Сергей писал, что имеет интересную работу в типографии Сытина, с увлечением занимается в Народном университете Шанявского, добился успехов в опубликовании стихов и что у него заманчивые перспективы, – вспоминает однокашник нашего героя по Спас-Клепиковской школе Яков Александрович Трепалин. – Описывая свою жизнь в Москве, он советует мне оставить деревню и переехать в столицу, где можно иметь ин<терес>ную работу и учиться в университете Шанявского».

Так-то оно так, но в письме к Григорию Панфилову, написанном нашим противоречивым героем в сентябре 1913 года, говорится совсем другое: «Живется мне тоже здесь незавидно. Думаю во что бы то ни стало удрать в Питер. Москва – это бездушный город, и все, кто рвется к солнцу и свету, большей частью бегут от нее. Москва не есть двигатель литературного развития, а она всем пользуется готовым из Петербурга. Здесь нет ни одного журнала. Положительно ни одного. Есть, но которые только годны на помойку, вроде “Вокруг света”, “Огонек”. Люди здесь большей частью волки из корысти. За грош они рады продать родного брата. Все здесь построено на развлечении, а это развлечение покупают ценой крови. Да, мельчает публика. Портятся нравы, а об остальном уж и говорить нельзя».

Справедливости ради заметим, что в литературной среде Есенин пока еще не освоился как следует, хотя и разыгрывал перед «дорогим Гришей» знатока. Например, журнал «Огонек», который Есенин причислял к московским, издавался в Петербурге в качестве еженедельного литературно-художественного приложения к «скучной» газете «Биржевые ведомости». Тем не менее первые шаги были сделаны – некоторое время Есенин принимал участие в работе Суриковского литературно-музыкального кружка, основанного крестьянским поэтом Иваном Захаровичем Суриковым в 1872 году. По политическим взглядам суриковцы были либеральными народниками, а происходили в основном из крестьян, так что Есенин среди них чувствовал себя комфортно – свои люди. Ввел его в кружок сам председатель, поэт Сергей Кошкаров-Заревой, к которому наш герой явился вскоре после приезда в Москву со своими стихами.

«Поэту было лет шестнадцать-семнадцать, – вспоминал о Есенине кружковец Ефим Шаров. – Он приехал из дебрей Рязанской губернии, вскоре после окончания двухклассной школы. Есенин казался почти мальчиком, затерявшимся в городе. Одет он был, если не изменяет память, в подержанную деревенскую поддевку. На ногах – аккуратные кожаные сапоги. Немного кудрявый, белый, синеглазый. Таким он запомнился по первой встрече.

Помню, собрание членов, на которое впервые пришел Сергей, происходило в одном из номеров меблированных комнат – “подворья” (нечто вроде гостиницы для приезжих), где-то на Петровке.

С. Н. Кошкаров, у которого поэт накануне был на квартире, познакомил собравшихся с гостем, назвав Есенина “молодым крестьянином Рязанской губернии, пишущим стихи”. Все очень заинтересовались юношей и сейчас же стали просить его что-либо прочитать.

Голос у подростка Есенина был очень приятный, певучий, но почти детский. И читал он совсем по-особенному, растягивая слова:

 
О родина, счастливый
И неисходный час.
Нет лучше, нет красивей
Твоих коровьих глаз.
Тебе, твоим туманам
И овцам на полях
Несу, как сноп овсяный,
Я солнце на руках…
О Русь, о степь и ветры,
И ты, мой отчий дом…
На золотой повети
Гнездится вешний гром…
 

Казалось, он не читает, а поет стихи, напоминая Константина Бальмонта. Бальмонт вот так же пел свои стихи о маори, о Полинезии, когда он выступал в Политехническом музее, вскоре по возвращении из путешествия по южноокеанским островам.

Крестьянскую тематику разрабатывали и до Есенина, мы знали много “крестьянских” стихов, но здесь все показалось таким новым, таким смелым. Чтение еще долго продолжалось. Многое, что читал молодой поэт, им было значительно переработано впоследствии, а кое-что он и вовсе не помещал в своих позднейших сборниках, но в памяти на долгие годы осталось то неизгладимое впечатление от своеобразия и свежести юношеских стихов, которые он, может быть, в первый раз тогда прочитал в кругу литераторов».

Именно кружковцы помогли Есенину устроиться в типографию Сытина, огромное здание которой и в наши дни можно увидеть в конце Пятницкой улицы, у Садового кольца. Из-за внушительных размеров сытинскую типографию нередко называли «фабрикой».

«Сережа был очень ценен в своей работе на этой фабрике не только как работник экспедиции, но и как умелый и ловкий парень, способствовавший распространению нелегальной литературы, – вспоминал известный литературовед Иван Никанорович Розанов. – Заработок дал ему возможность окрепнуть и обосноваться в Москве… Фабрика с ее гигантскими размахами и бурливой живой жизнью произвела на Есенина громадное впечатление. Он был весь захвачен работой на ней и даже бросил было писать. И только настойчивое товарищеское воздействие заставляло его время от времени приходить в кружок с новыми стихами. Правда, стихи его по содержанию были далеки от общественного движения. В них было много сказочного, былинного, но не было революционного порыва. Вот, примерно, одно из неизданных его стихотворений:

 
Пряный вечер. Гаснут зори.
По траве ползет туман.
У плетня на косогоре
Забелел твой сарафан.
В чарах звездного напева
Обомлели тополя.
Знаю, ждешь ты, королева,
Молодого короля…
 

и т. д.

У Есенина образ крестьянского плетня переплетался с образами королев и королей. Он удивительно был заражен, очевидно, в детстве литературой из этой области. Главными мотивами его стихов все же были деревня и природа. Он удивительно схватывал картины природы и преподносил их в ярких образах.

В течение первых двух лет Есенин вел непрерывную работу в кружке. Казалось нам, что из Есенина выйдет не только поэт, но и хороший общественник. В годы 1913–1914 он был чрезвычайно близок кружковой общественной работе, занимая должность секретаря кружка. Он часто выступал вместе с нами среди рабочих аудиторий на вечерах и выполнял задания, которые были связаны с значительным риском».

Под влиянием новых знакомых крестьянский поэт чуть было не превратился в пролетарского. В мае 1914 года в большевистской газете «Правда», которая в то время выходила под названием «Путь правды»¹¹, было опубликовано есенинское стихотворение «Кузнец».

 
Куй, кузнец, рази ударом,
Пусть с лица струится пот.
Зажигай сердца пожаром,
Прочь от горя и невзгод!..
 

Начав «по-рабочему», Есенин скатывается в привычную для него крестьянскую природную среду – от корней не оторваться:

 
Там вдали, за черной тучей,
За порогом хмурых дней,
Реет солнца блеск могучий
Над равнинами полей.
Тонут пастбища и нивы
В голубом сиянье дня,
И над пашнею счастливо
Созревают зеленя…
 

В начале 1915 года Есенин стал секретарем журнала «Друг народа», издаваемого Суриковским кружком. Секретарствовал он без жалованья, более того – спонсировал деятельность редакции из собственных средств. «Есенин был секретарем журнала и с жаром готовил первый выпуск, – вспоминал кружковец Григорий Деев, более известный под псевдонимом Деев-Хомяковский. – Денег не было, но журнал выпустить необходимо было. Собрались в редакции “Доброе утро”. Обсудили положение и внесли по 3–5 руб. на первый номер.

– Распространим сами, – говорил Есенин…

Есенина тяготило безденежье кружка. Он стал выказывать некоторую нервозность… Но все же первый номер “Друг народа” был выпущен».

Нервозность Есенина была вызвана не столько редакторскими, сколько творческими проблемами. Он кое-чего достиг, «прозвучал» в поэтических кругах, пусть и на низовом уровне, завел знакомства среди поэтов и существенно пополнил свое образование в университете Шанявского… Прогресс был значимым, но нужен был прорыв, взлет в звездные поэтические выси, а взлететь в Москве никак не получалось. И виноват в этом был сам поэт (все мы являемся главными виновниками своих неудач, разве не так?). Прежде всего, следовало определить свое место в поэзии, поставить перед собой четкую цель и настойчиво к ней продвигаться. Есенин же «разбрасывался по сторонам» и даже не мог определиться с псевдонимом – то «Ористоном» назовется, то «Ясениным»… Стиль тоже оставлял желать лучшего, его следовало оттачивать и оттачивать, и первым делом избавиться от обилия простонародных слов, которые казались признаком природной естественности, а на самом деле портили впечатление. Вот, для примера, отрывок из написанного в 1915 году стихотворения «Я странник убогий…»:

 
На шелковом блюде
Опада осин,
Послухайте, люди,
Ухлюпы трясин.
Ширком в луговины,
Целуя сосну,
Поют быстровины
Про рай и весну…
 

Огромное значение для любого поэта имеет образ. Образ должен не только привлекать внимание, но и гармонировать с творчеством. По приезде в Москву Есенин старался выглядеть по-городскому, чтобы не производить впечатления провинциала, но со временем начал носить косоворотки и поддевки, а если надевал костюм, то обыгрывал его «по-деревенски». «Подчас Есенин казался проказливым мальчишкой, – вспоминал Дмитрий Семеновский, познакомившийся с Есениным в университете Шанявского в начале 1915 года. – Беспричинное веселье так и брызгало из него. Он дурачился, делал вид, что хочет кончиком галстука утереть нос, сочинял озорные частушки».

Что бы подумала Анна Изряднова, если бы понравившийся ей «вербочный херувим» взял бы и высморкался в свой зеленый галстук? Впрочем, Анна Вторая относилась к нашему герою гораздо снисходительнее, нежели Анна Первая (Сардановская).

Спустя год после знакомства, в марте 1914 года Есенин и беременная от него Изряднова стали жить вместе, но невенчанными. «В конце декабря у меня родился сын, – вспоминала Изряднова. – Есенину пришлось много канителиться со мной (жили мы только вдвоем). Нужно было меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда я вернулась домой, у него был образцовый порядок: везде вымыто, печи истоплены и даже обед готов и куплено пирожное: ждал. На ребенка смотрел с любопытством, все твердил: “Вот я и отец”. Потом скоро привык, полюбил его, качал, убаюкивая, пел над ним песни. Заставлял меня, укачивая, петь: “Ты пой ему больше песен”. В марте поехал в Петроград искать счастья. В мае этого же года приехал в Москву, уже другой. Был все такой же любящий, внимательный, но не тот, что уехал. Немного побыл в Москве, уехал в деревню, писал хорошие письма. Осенью опять заехал: “Еду в Петроград”. Звал с собой…»

Давайте включим внутреннего психолога, который живет в каждом из нас, и перечитаем этот отрывок, «вникая между строк». «У меня родился сын», – пишет Изряднова. «У меня», а не «у нас» – это весьма важное различие. Читаем дальше: «Есенину пришлось много канителиться со мной». Обратите внимание – с Анной Есенин «канителился», а о квартире «заботился». Логично, не так ли? О квартире нужно заботиться, поскольку она сама о себе не позаботится, а вот с беременной женой, пусть даже и невенчанной, одна канитель, нудная и тоскливая. Весной Есенин на два месяца уезжает в Петроград, лето проводит в Константинове, а осенью опять уезжает в Петроград… И звал ли он Анну с собой на самом деле? Складывается впечатление, что этот пассаж она добавила от себя, чтобы не выставлять любимого мужчину окончательным эгоистом.

По поводу есенинского эгоизма и его отношения к матери своего ребенка следует сделать одно важное уточнение, не столько оправдывающее, сколько проясняющее. Да, по отношению к Изрядновой Есенин вел себя не лучшим образом – поматросил и бросил, простите за грубое выражение. Но нужно понимать, что все люди разные и что против своей природы человек пойти не в состоянии, а если и пытается, то добром это обычно не заканчивается. Есенин был совершенно не приспособлен для семейной жизни и нисколько не дорожил тем, что принято называть «семейными ценностями». То ли пример нескладной жизни родителей был тому причиной, то ли поэзия поглощала его настолько, что на все прочее, пусть и важное, душевных сил совершенно не оставалось. Златокудрый херувим, мотылек, порхающий по жизни… Вы станете упрекать мотылька в том, что он не ведет трудовую жизнь муравья? Разумеется, не станете, ибо мотылек – это мотылек, а муравей – это муравей, и каждому свое. Не пытайтесь оправдывать Есенина, хотя бы потому, что он ни в чьих оправданиях не нуждается, а просто попытайтесь его понять. Понять человека всегда интересно, поскольку любой человек представляет собой маленькую вселенную, а понять гения интересно втройне. Ну а если этот гений вдобавок еще и поэт, то процесс знакомства с ним можно иллюстрировать его стихами… Например, своему первенцу Юрию Сергей Есенин посвятил очень милое стихотворение:

 
Будь Юрием, москвич.
Живи, в лесу аукай.
И ты увидишь сон свой наяву.
Давным-давно твой тезка
Юрий Долгорукий
Тебе в подарок основал Москву.
 

Кстати говоря, остальным троим детям Есенин стихов не посвящал, во всяком случае нам об этом ничего не известно. Что же касается Анны Изрядновой, то ей наш герой посвятил одно из лучших своих стихотворений, написанное в 1916 году:

 
Гаснут красные крылья заката,
Тихо дремлют в тумане плетни.
Не тоскуй, моя белая хата,
Что опять мы одни и одни.
Чистит месяц в соломенной крыше
Обойменные синью рога.
Не пошел я за ней и не вышел
Провожать за глухие стога.
Знаю, годы тревогу заглушат.
Эта боль, как и годы, пройдет.
И уста, и невинную душу
Для другого она бережет.
Не силен тот, кто радости просит,
Только гордые в силе живут.
А другой изомнет и забросит,
Как изъеденный сырью хомут.
Не с тоски я судьбы поджидаю,
Будет злобно крутить пороша.
И придет она к нашему краю
Обогреть своего малыша.
Снимет шубу и шали развяжет,
Примостится со мной у огня…
И спокойно и ласково скажет,
Что ребенок похож на меня.
 

В стихотворении возлюбленная уходит от поэта, а в реальной жизни поэт ушел от возлюбленной, но дело же не в этом, верно? Кому надо – тот знает, кому надо – тот поймет, что это стихотворение является завуалированной просьбой о прощении. Есенин не был донжуаном, составляющим мозаичные панно из разбитых женских сердец, и назвать его «бездушным» язык не повернется.

 
Мотылек…
Херувим…
Поэт…
 

Леонид Каннегисер и Сергей Есенин. 1915

Сергей Есенин и Сергей Городецкий. 1916

Сергей Есенин и Николай Клюев. 1916

Глава четвертая. Петроград

 
Песни, песни, о чем вы кричите?
Иль вам нечего больше дать?
Голубого покоя нити
Я учусь в мои кудри вплетать…
 

«Песни, песни, о чем вы кричите?..»

Если стихотворение или, скажем, жизнь, складывается не так, как хотелось бы, то нужно начинать с чистого листа. Таким чистым листом для Сергея Есенина стал Петроград, в котором он впервые оказался в марте 1915 года.

«Он [Есенин] пришел ко мне с запиской Блока, – вспоминал поэт Сергей Городецкий. – И я, и Блок увлекались тогда деревней. Я, кроме того, и панславизмом… Блок тогда еще высоко ценил Клюева. Факт появления Есенина был осуществлением долгожданного чуда, а вместе с Клюевым и Ширяевцем, который тоже около этого времени появился, Есенин дал возможность говорить уже о целой группе крестьянских поэтов. Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские “прибаски, канавушки и страдания”… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, – которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, – синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. Оба портрета пропали вместе с моим архивом… Есенин поселился у меня и прожил некоторое время. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам».

К Александру Блоку, самой яркой звезде русского символизма, Есенин явился по двум причинам. Во-первых, он давно уже тяготел к символизму, хотя сам этого не осознавал и не считал себя символистом. Но «Сонет», написанный в начале 1915 года, не только символистское произведение, но и явное подражание Блоку, а именно – «Стихам о прекрасной даме».

 
Я плакал на заре, когда померкли дали,
Когда стелила ночь росистую постель,
И с шепотом волны рыданья замирали,
И где-то вдалеке им вторила свирель.
Сказала мне волна: «Напрасно мы тоскуем», —
И, сбросив свой покров, зарылась в берега,
А бледный серп луны холодным поцелуем
С улыбкой застудил мне слезы в жемчуга.
И я принес тебе, царевне ясноокой,
Кораллы слез моих печали одинокой
И нежную вуаль из пенности волны.
Но сердце хмельное любви моей не радо…
Отдай же мне за все, чего тебе не надо,
Отдай мне поцелуй за поцелуй луны.
 

Во-вторых, Блок был одним из самых известных поэтов Серебряного века, мэтром, кумиром миллионов, и знакомство с ним могло оказаться весьма полезным (не говоря уж о том, если получится заручиться его поддержкой). В Москве, правда, имелся свой мэтр и кумир – Валерий Брюсов, председатель правления известного литературно-художественного кружка, сплошь состоявшего из знаменитостей, но по приезде в Москву Есенин в горние сферы соваться не рискнул – куда уж с суконным-то рылом в калашный ряд лезть? – и удовольствовался Суриковским кружком, который был попроще. Да и вообще Брюсов не располагал к тому, чтобы незнакомые «ходоки» являлись к нему со своими виршами, а вот ходить к Блоку у крестьянских поэтов стало привычкой, которая постепенно перерастала в традицию. Да и наш герой к весне 1915 года уже успел набраться нахальства – житье в таком бойком городе, как Москва, сильно к этому располагает. «С наскоку» получить аудиенцию не удалось, и Есенин оставил прислуге записку, которую аккуратный Блок сохранил. Вот что написал наш герой своему кумиру:

«Александр Александрович! Я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное. Вы меня не знаете, а может где и встречали по журналам мою фамилию. Хотел бы зайти часа в 4. С почтением, С. Есенин».

Тон немного нагловатый, и даже «с почтением» его не смягчает. Но Блок в назначенное Есениным время оказался дома, принял незваного гостя довольно тепло, а после записал на обороте есенинской записки: «Крестьянин Рязанской губ., 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные. Язык. Приходил ко мне 9 марта 1915». Сам же Есенин рассказывал о первой встрече с Блоком так:

«Не помню сейчас, как мы тогда с ним разговор начали и как дело до стихов дошло. Памятно мне только, что я сижу, а пот с меня прямо градом, и я его платочком вытираю.

– Что вы? – спрашивает Александр Александрович. – Неужели так жарко?

– Нет, – отвечаю, – это я так. – Хотел было добавить, что в первый раз в жизни настоящего поэта вижу, но поперхнулся и замолчал.

Говорили мы с ним не так уж долго. И такой оказался хороший человек, что сразу меня понял. Почитал я ему кое-что, показал свою тетрадочку. Поговорили о том, о сем. Рассказал я ему о себе.

– Ну хорошо, – говорит Александр Александрович, – а чаю хотите?

Усадили меня за стол. Я к тому времени посвободнее стал себя чувствовать. Беседую с Александром Александровичем и между делом – не замечая как – всю у него белую булку съел. А Блок смеется.

– Может быть, и от яичницы не откажетесь?

– Да, не откажусь, – говорю и тоже смеюсь чему-то.

Так поговорили мы с ним еще с полчаса. Хотелось мне о многом спросить его, но я все же не смел. Ведь для Блока стихи – это вся жизнь, а как о жизни неведомому человеку, да еще в такое короткое время, расскажешь?

Прощаясь, Александр Александрович написал записочку и дает мне.

– Вот, идите с нею в редакцию (и адрес назвал), по-моему, ваши стихи надо напечатать. И вообще приходите ко мне, если что нужно будет.

Ушел я от Блока, ног под собою не чуя. С него да с Сергея Митрофановича Городецкого и началась моя литературная дорога. Так и остался я в Петрограде и не пожалел об этом. А все с легкой блоковской руки!»

Сколько правды в этом есенинском рассказе, записанном поэтом Всеволодом Рождественским, одному Богу известно. Но можно предположить, что рассказ о первой встрече нашего героя с Блоком сильно приукрашен. Для сравнения – актер и поэт Владимир Чернявский, которого Есенин называл «Русским Гамлетом», пишет в своих воспоминаниях, что «Блок принял его [Есенина] со свойственными ему немногословием и сдержанностью, но это, видимо, не смутило его: “Я уже знал, что он хороший и добрый, когда прочитал стихи о Прекрасной Даме…”». Сообщение Чернявского косвенно подтверждает текст записки, которую Блок написал Михаилу Мурашеву, журналисту, хорошо известному во многих столичных редакциях: «Дорогой Михаил Павлович! Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо поймете его…»

«Хорошее дело сразу спорится», – говорят в народе. Можно с уверенностью предположить, что дела нашего героя пошли бы в Петрограде хорошо и без помощи Блока, ведь в Петроград приехал совсем другой Есенин, сильно отличавшийся от того, который приехал в Москву. Есенин пообтесался, заматерел, понял, что к чему и что почем, да и действовал уже не наобум, а по продуманному плану. При таких раскладах и при раскрывшемся в полную силу таланте Есенин был просто обречен на успех.