Czytaj książkę: «Джазовые хроники»

Czcionka:

Серия «Легенды джаза»

Серия основана в 2008 году

В оформлении обложки использовано фото Павла Корбута.

В книге использованы фотографии: П. Корбута, К. Мошкова, из архивов В. Фейертага, Е. Котляра, джаз-клуба «Квадрат», интернет-портала «Джаз. ру».

Глава 1

«Гляди под ноги», «Будь внимательным», «Не глазей по сторонам» – это постоянные напутствия моей жены, когда я выхожу на улицу. У меня слабые ноги, мне уже немножко за девяносто, и хожу я с палочкой. Болят коленки. Артроз предпоследней степени, как говорил мой не очень разговорчивый хирург, требовавший, чтобы ноги постоянно были на холоде, в то время как остальные врачи утверждали, что нужно держать их в тепле. И еще мой эскулап сказал как-то: «Хватит ходить с палочкой, купите настоящие костыли с подлокотниками». Видел я на улице людей с костылями – и мужчин, и женщин. Инвалиды. А я очень не хочу быть инвалидом. Согласитесь, что палочка – это еще не признак беспомощности, а в некотором роде даже некий стиль, атрибут солидности, значимости.

Да, конечно, я хожу теперь медленно, внимательно, осматриваю трещины и ямки на недавно отремонтированном тротуаре. Раньше я не обращал на это внимания – рассматривал красивые фасады исторических зданий, улыбался, завидев туристический трамвай тридцатых годов прошлого века, или смотрел на небо (ждать ли дождя?) и, конечно, на людей вокруг меня – на рабочих, разгружающих ящики перед подвальным продовольственным магазином, на группы школьников среднего возраста, дисциплинированно переходящих улицу, ведущую к Русскому музею, на велосипедистов, развозящих продукты на дом в желтых квадратных ящиках с надписью «Яндекс», на скучающую группу ждущих автобуса, на привлекательных и красиво одетых мужчин и женщин. Это же нормально. Я помню, как однажды в Доме композиторов в Москве на Нежданной во время антракта, когда фойе уже опустело, я оказался рядом с Юрием Сеульским и Олегом Лундстремом. Мы о чем-то спорили, но вдруг мимо нас прошла молодая женщина, и мы, прервав нашу беседу, проводили ее глазами, а потом… дружно засмеялись. И я сказал Лундстрему: «Олег Леонидович, ну понятно, мы с Юрой еще в среднем возрасте, а вам-то как уже…» А Лундстрем, посмотрев на меня, улыбнулся и сказал: «Володя, если я перестану это замечать, значит я уже умер».

А теперь надо смотреть только под ноги. Самое неприятное – это тридцать три ступеньки на лестнице. Живу я на втором, но высоком этаже. Иду по проклятой лестнице медленно и осторожно. Чему же удивляться – возраст такой. Я уже пережил своих родителей. Отец умер в семьдесят семь. Пошаливало сердце. Утром нагнулся, чтобы завязать шнурки на ботинках, – и умер. Незадолго до смерти он простудился на охоте. Его предупреждали, что при стенокардии не следовало бы бродить по болотам, но он был азартным человеком и даже входил в комиссию по улучшению охотничьего хозяйства. Он рассказал мне, что в угодьях был полный бардак, пока не появился молодой директор. На очередном собрании новый босс предложил послать письмо Брежневу. Дескать, Леонид Ильич, вы заядлый охотник. Мы приглашаем Вас поохотиться в нашей области и посылаем Вам членский билет № 1. Письмо дошло до генсека. Через месяц появился ответ (разумеется, на бланке генсека): «Уважаемые охотоведы Ленинградской области, спасибо за приглашение и членский билет. Я с удовольствием приеду в ваши угодья, когда найду время. Леонид Брежнев». А дальше, размахивая этим письмом, молодой начальник добился того, чтобы выделили деньги для наведения порядка и даже одели всех егерей в новую форму. Отец считал себя причастным к этому событию и не собирался изменять своему хобби. Это его погубило. А мама умерла в восемьдесят восемь. В последний год она уже не выходила из дома, а если шла по коридору, то держалась за мебель, прижималась к стене, но была по-немецки дисциплинированна. Питание точно вовремя, четкое расписание на каждый прожитый день: в семь вечера в среду смотреть по телевизору концерт Рихтера, а в четверг в шесть вечера ванна, ужин всегда в восемь. И ежедневные разговоры по телефону с любимой старшей сестрой Луизой (я звал ее тетей Лилей). У тетушки был врожденный порок сердца, но она дожила до девяноста восьми лет. Причем в последние годы читала без очков французские романы в подлиннике и помогала внукам и правнукам решать задачи по алгебре. А вообще-то, она была, как и моя мама, пианисткой. Так что вроде бы мне есть на кого равняться. Главное, выходя на улицу, глядеть под ноги.

Моя концертная жизнь не прекратилась, но теперь за мной присылают автомобиль. Я веду концерты в Филармонии джазовой музыки, выбирая вечера, когда играет биг-бэнд, иногда где-то читаю лекции, навещаю редакцию «Скифия» и записываю в Филармоническом обществе Санкт-Петербурга «Джазовые портреты» для YouTube. И еще я готовлю джазовые сюжеты для радио. С 1996 года и по сей день. Дол сожителем оказалась программа «Полчаса с классическим джазом», а в середине первого десятилетия XXI века появилась сорокапятиминутка «У патефона Владимир Фейертаг». Насколько мои записи были эффектными, не могу сказать. Я их не слушаю – радиоточки и приемника у меня нет, – но начальство почему-то очень довольно и все мои попытки завершить эти программы отвергает. А Дом Радио, вообще-то, в двух кварталах от моего дома, не более двухсот метров.

Однажды, в один прекрасный день я сказал себе: «Хватит».

* * *

Дом Радио (угол Итальянской и Малой Садовой) – массивное красивое здание, некая смесь модерна и неоклассицизма. Три брата – Владимир, Валентин и Георгий Косяковы – строили его четыре года для Дворянского собрания, но во время Первой мировой войны в нем появился лазарет японского (!) Красного Креста и часть дома была отдана под церковь Николая Чудотворца. После революции дом отхватила организация «Пролетарская культура» (Пролеткульт). В нем поселились чиновники культуры и бездомные артисты, музыканты, фотографы. Некоторое время там размещался кинотеатр «Колосс», но в 1933 году появилось Ленинградское радио. Любопытно, что до начала войны там так и продолжали жить артисты и музыканты. Я прекрасно помню, как мама привозила меня туда навестить отца и бабушку (мои родители развелись за четыре месяца до моего рождения). У папы была комната не более чем 12–14 кв. метров и без окна. Это была часть коммунальной квартиры. Я знал и папиных соседей – артистическую семью Кузнецовых. Жена Анатолия Кузнецова-старшего Вера Садовникова запомнилась мне еще и потому, что она часто снималась в фильмах, всегда играла деревенских старушек.

Дом Радио несомненно играл значительную роль в создании ленинградской культуры. Мне известно, что некоторое время джаз-оркестром радио руководил Георгий Ландсберг. В 1936 году появился джаз Якова Скоморовского. В 1940 году оркестр возглавлял талантливый аранжировщик и композитор Николай Минх. Во время войны голос поэтессы Ольги Берггольц поддерживал жизнь узников трагической блокады, а в пятидесятые годы появились хор Григория Сэндлера, эстрадно-симфонический оркестр под руководством Александра Владимирцова. Мой перечень не полон, но я хочу еще раз подчеркнуть, что Дом Радио несомненно был крупнейшим центром ленинградской культурной жизни. К сожалению, два-три года тому назад здание выкупили для проектов талантливого молодого дирижера-модерниста Теодора Курентзиса. Радио запихали в скромный флигель, в который можно было попасть только через ворота соседнего дома. Целый месяц вывозили книги из богатой и уникальной библиотеки (их перевезли в Центральную Государственную библиотеку – в Публичку), разгромили нотную библиотеку и архивы. Мне удалось на два дня вытащить джазовые партитуры Ильи Жака, сданные в библиотеку в 1939 году, – семь инструментальных джазовых пьес. Напомню, что Жак был в конце тридцатых пианистом и аранжировщиком оркестра Якова Скоморовского, его песни пела и записывала на пластинки Клавдия Шульженко. Партитуры я передал Сергею Богданову, чтобы он их скопировал (мы же собираем джазовый архив). Видел я и библиотечную карточку: в 1940 году просмотрел эти произведения Николай Минх, возглавивший джаз-оркестр радио. Но музыку Жака Минх играть не собирался – ему важнее было записывать и пропагандировать собственные опусы.

* * *

Во флигеле студия звукозаписи находилась на третьем этаже. Не самая удобная лестница, но перила хотя бы есть. Прежде всего я зашел к Ирене, моему звукорежиссеру, и сказал примерно следующее: «Больше не могу – ходить к вам трудновато, да и передачи, как мне кажется, уже всем надоели. Материал по классическому джазу исчерпан, ездить к друзьям, чтобы выискивать компакт-диски, я уже не в состоянии, и так далее…» Ирена, мрачно взглянув на меня, сняла трубку и сказала: «Владимир Борисович хочет уволиться». Через минуту в маленькую студию завалилась «вся королевская рать»: директор, секретарша, редакторы, техники. Ну, не буду все это рассказывать. Согласились покончить с классическим джазом, но просили продолжить «У патефона». Стало легче. Все-таки эту передачу я могу создавать, используя уже готовые записи, да и появляться в студии могу не более, чем раз в три месяца.

* * *

Пытаюсь вспомнить: а когда же я впервые попал в это замечательное здание? По какому случаю я поднимался по царственной лестнице и вошел в храм – в Большую студию Ленинградского радио? Вспомнил. 1966 год.

Меня пригласил Александр Александрович Владимирцов. И история оказалась забавной.

Весной 1966 года клуб «Квадрат» во главе с Натаном Лейтесом проводил Второй ленинградский джазовый фестиваль. Владимирцов был председателем жюри, а я – его заместителем. Александр Александрович знал, что я окончил музыкальное училище при Консерватории (как композитор), что у меня был танцевальный оркестр и что я умел аранжировать и даже сочинять. «Может, вы что-нибудь принесете нам на радио?» Не помню, смутился я или обрадовался.

Это было весной. Летом я потратил неделю на поиски нотной бумаги. В продаже были только нотные тетрадки, а большие партитурные листы продавались лишь в магазине на Сенной площади и только членам Союза композиторов. Еще в конце пятидесятых, когда я был студентом музучилища, я пришел в магазин и помню, как сказал продавщице: «А как же мне стать композитором, если вы не продаете мне партитурные нотные листы?» Мой юмор не поняли, но сжалились и продали несколько листков.

Середина 60-х. И тоже не всегда можно купить нужную нотную бумагу. Во всяком случае, в сентябре я позвонил Владимирцову, и он пригласил меня на репетицию радийного оркестра. И не помню, что за пьесу я принес. Александр Александрович взял ноты, раздал партии, но продолжал репетировать что-то свое. Репетиция заканчивалась в два часа дня. Было без восьми минут два (вот это я запомнил), когда Владимирцов сказал: «У нас в гостях молодой композитор, давайте…» И тут встал тромбонист и громко сказал: «Скажите, а эта новая пьеса войдет в наш репертуар? Осталось каких-то пять минут, я, как председатель профкома, требую, чтобы ровно в два часа мы закончили репетицию». И Владимирцов сдался. Мы тихо расстались. Прозвучали слова: «В другой раз»…

Но больше мне не захотелось. Я вспомнил историю со знаменитым итальянским дирижером Артуро Тосканини, которого в 1927 году американцы пригласили возглавить нью-йоркский симфонический оркестр. Тосканини послушал оркестр и… исчез. Вскоре выяснилось, что маэстро, никому ничего не сказав, уплыл назад в Италию. Снова возникла переписка. «Маэстро, мы бы хотели…» «Меня многое не устраивает, – отвечал Тосканини, – например, надо поменять первого валторниста, второго скрипача… это мелочи. Но главное – я могу работать с оркестром, если в нем не будет ни одного члена профсоюза». Американцы согласились, и через полгода нью-йоркский симфонический оркестр стал лучшим в мире.

Глава 2

* * *

В конце пятидесятых я был невероятно занятым человеком. Во-первых, преподавал немецкий язык.

Сколько у меня было в неделю часов, не помню – вроде бы еще не прошел по конкурсу и считался почасовиком. Твердо знал, в какие дни и в какие часы обязан быть в институте на 1-й Красноармейской. В эти же годы я – студент музыкального училища при консерватории и должен учебное расписание как-то приспособить к моей занятости в Военно-механическом институте. Вроде бы учеба шла легко, но все-таки надо было заниматься, изучать историю музыки и наверстывать игру на фортепиано. Я окончил музыкальную школу-семилетку в 1948 году, уже забыл, как читать ноты, как играть параллельные или расходящиеся гаммы. Техника была утеряна. И в эти же годы я руководил легальным любительским танцевальным оркестром, что-то аранжировал, и по субботам и воскресеньям всегда была работа.

В Отделе музыкальных ансамблей мой бэнд – три трубы, три тромбона, пять саксофонов и ритм-трио – считали надежным и вполне приличным, мы работали по субботам и воскресеньям в клубе завода «Лентрублит», и у нас была своя публика, полагавшая, что мы играем «клевый джаз», удобный для танцев.

Иногда наш оркестр просили поиграть и в других местах – мы всегда были рады лишней «халтуре». А иногда меня вызывали заменить заболевшего пианиста в каком-нибудь штатном коллективе. Так я смог познакомиться с профессиональными оркестрами, постоянно работающими в больших танцевальных залах. У меня сложились хорошие отношения с Израилем Ефимовичем Атласом, ворчливым и всегда чем-то недовольным человеком, который был известен как надежный лидер-трубач в довоенных концертных бэндах, с композитором и дирижером Ильей Наумовичем Лозовским, известным в городе азартным картежником, с трубачом и руководителем большого оркестра Владимиром Александровичем Сперанским, прославившимся тем, что сумел купить старый и абсолютно разбитый «мерседес» и самостоятельно отремонтировать его. И с Александром Михайловичем Вепринским (у него был такой же состав, как у меня), который в дальнейшем стал моим главным заказчиком аранжировок.

Но однажды я попал в самый консервативный бэнд, много лет игравший на танцах во Дворце культуры связи на Большой Морской. Елена Павловна, черноволосая дама за пятьдесят с неизменной папиросой в зубах, знавшая все и про всех (такие диспетчеры были очень полезными работниками в мире искусств), позвонила мне. «Володичка, – сказала она (она ко всем так обращалась), – я знаю вас: вам будет смешно слушать этих пердунов, но мы не можем их уволить: участники войны и так далее…» Да, оркестр был слабоват, но публика танцевала так называемые бальные танцы, обязательные с конца сороковых и застрявшие еще на несколько десятилетий на тех танцполах, где командовали так называемые «распорядители танцев». Престарелый мужчина (бывший балетмейстер) объявил медленный танец, так называемый слоу-фокс, но ударник почему-то постоянно ускорял темп, и пьеса окончилась быстрым фокстротиком.

Танцующих это вроде бы и не смутило, а я спросил барабанщика: «А что, так и надо было загонять?..» Ответ был жесткий: «Мы опаздывали на антракт!» Вот такие нравы.

* * *

За танцполами следил комсомол. 24 марта 1963 года в ленинградской «Смене» появилась статья Юрия Голубенского «Три кита танцевальной проблемы». «Программа танцевального вечера, да и характер танцев во многом зависят от музыкального сопровождения, – пишет журналист. – Правда, кто-то умудряется и под молдавскую польку танцевать рок-н-ролл, как это было однажды на вечере градостроительного факультета Инженерно-строительного института. Но это – исключение. Правилом остается „что играют, то и танцуют”… Музыканты некоторых оркестров, например под управлением Фейертага, Полнера, не знают танцевальных темпов и увлекаются исполнением джазовой музыки…» Мне объявили выговор, но в то же самое время библиотека Отдела музыкальных ансамблей охотно приобретала у меня аранжировки Дюка Эллингтона и Каунта Бэйси, которые я «снял» с помощью магнитофона. Мы, как всегда, жил и, та к сказать, двойной моралью.

А в сентябре 1958 года я вошел в первый городской джаз-клуб, который сначала обосновался во Дворце культуры им. Горького, но через два месяца переехал во Дворец культуры им. Кирова. Участвовал во всех проектах клуба, в диспутах, прослушиваниях, концертах, готовил темы для лекций. Как я все это совмещал, сегодня объяснить не могу. Добавлю, что я уже был женат, в 1958 году родилась дочка, мы (это моя жена, теща, я и, наконец, ребенок) жили в 20-метровой комнате в коммунальной квартире без горячей воды и ванной. Общий телефон в коридоре и восемь семейств. Попробуйте дозвониться!

В моей памяти сохранились ночные разыгрывания гамм на пианино с модератором или прогулка в Таврическом саду: в одной руке учебник по гармонии, а в другой – коляска с ребенком, которую я раскачиваю на 5/4, вспоминая любимого Пола Дезмонда. Помню и большую толкучку у кассы клуба «Маяк» на Галерной улице. Мне и моим друзьям удалось пробиться в танцевальный зал, где играл оркестр Кандата. Я впервые увидел за роялем живого Анатолия Кальварского, блюз которого был в репертуаре моего оркестра, виртуозного трубача Костю Носова и обаятельного лидера джаз-септета, бывшего утесовца, кларнетиста и саксофониста Ореста Кандата.

Константин Носов

И я все успевал: был музыкантом-совместителем, которого знали в узком кругу любителей джаза, был одним из лекторов в джаз-клубе, пока его через восемь месяцев не разогнали. В институте я считался неплохим преподавателем (многократные проверки, составление контрольных работ), был заботливым мужем (позже оказалось, что это мнение разделяли далеко не все): мы ходили в кино и театры, успевали читать всякие нелегальные книжки.

* * *

Я даже и не думал о какой-то карьере. Но случилось нечто, что внезапно изменило мою жизнь. В 1960 году ленинградское отделение издательства «Музыка» выпустило брошюру желтого цвета с какими-то малопонятными нотными строчками – «Джаз». Краткий очерк. Три печатных листа. Тираж – 25 000. В конце брошюры – краткий словарь имен и терминов и 20 фотографий (16 из них позаимствованы из первой американской «Энциклопедии джаза» Леонарда Фэзера). Авторы: В.Мысовский и В.Фейертаг.

Сегодня эту книжку даже не хочется перечитывать. Ее ценность только в том, что это была первая брошюра об истории джаза на русском языке. Главный редактор издательства Олег Павлович Коловский, профессор консерватории (преподавал полифонию), говорил: «Как же так, всюду звучит джаз, он популярен среди молодежи, а мы ничего об этой музыке не пишем?» А «добро» на рецензию наложил глава Ленинградского Союза композиторов Андрей Павлович Петров, указав только, что нужно бы упомянуть оркестр Ленинградского радио.

Знаю, что в Ленинграде книжку раскупили за три дня. В редакцию приходили письма из других городов: где можно купить, как достать? Думаю, что шум за два месяца утих бы и книжечка стала бы раритетом. Кому надо – найдут в библиотеках. Потом кто-нибудь еще напишет что-нибудь о джазе. И намного лучше нас. Но 27 февраля в «Советской культуре» появился фельетон «ЭнциклопУдия джаза». Теперь редакцию завалили письмами в поддержку авторов. И я думаю, что именно эта советская газета помогла нам стать известными, причислила нас к жертвам консервативного министерства культуры. Мы принимали поздравления от друзей и знакомых, нас (меня и Валерия Мысовского) приглашали выступать с лекциями о джазе, и это меня увлекло (а Валерия – не очень). Однажды, уже забыв про наш «первый подвиг», я сидел в Публичной библиотеке и вдруг подумал: надо бы посмотреть каталог, я же должен разместиться где-то рядом с Фейербахом и Фейхтвангером. Нашел карточку: «Фейертаг (совместно с В.Мысовским). „Джаз”». И штамп – выкрадена. Вот тут-то я впервые почувствовал укол славы.

Darmowy fragment się skończył.