Czytaj książkę: «Проблемы современной культурологии и культуры»

© Большаков В. П., 2018

© ООО «Проспект», 2018

* * *

Автор:

Большаков В. П., доктор философских наук, профессор, заслуженный работник высшей школы РФ.

О чем речь? Какие проблемы?

Действительно, что за проблемы в современной культурологии и в реальности культуры, о которых не просто стоит, а настоятельно требуется поразмышлять? Для меня эти проблемы высветились, когда я в 90-е годы прошлого века начал заниматься становящейся в России культурологией. Прежде всего, что касается исходных для культурологии понятий, таких как «культура», «цивилизация», «ценности», – их прояснения в имевшихся учебниках, учебных пособиях, учебных курсах, диссертациях представились мне, мягко говоря, странными. Расплывчатость, аморфность, утрата гуманистического смысла в понимании культуры и культурности привели меня к необходимости переосмысления принципов современных трактовок выше указанных понятий, взаимосвязей между ними и явлениями, обозначаемыми этими понятиями. Переосмысление выразилось в ряде публикаций и выступлений, среди которых было и мое выступление на первом культурологическом конгрессе, проходившем в Санкт-Петербурге.

Выступление на тему:

Принципы развития современного понимания культуры

Необходимость развития понимания культуры очевидна, прежде всего, потому, что сегодня не существует какого-то единого ясного ее понимания. В результате осложнены и научное общение, и преподавание культурологических дисциплин. И при осмыслении истории культуры возникает вопрос, а каково исходное понимание культуры, историю чего мы изучаем и осмысляем. И в попытках представить себе и оценить нынешнее состояние культуры, в том числе российской, – та же трудность.

В XVIII, да и в XIX веке, при всех различиях во взглядах на культуру, было, в общем, известно, что это такое. Слово культура обозначало «возделанность» общества, человека и его мира. Возделанность, имевшую в основе своей развитие разумности, просвещенности, нравственности, движения к свободе. Как писал Э. Тайлор: «общее усовершенствование человеческого рода путем высшей организации человека и целого общества с целью одновременного содействия развитию нравственности, силы и счастья человека»¹. Единственным мыслителем, кто сомневался в этом, был Ж.-Ж. Руссо, но его позиция выглядела исключительной.

Развитие культуры виделось переходным от низших ступеней к высшим, – от дикости через варварство к цивилизации. Слово «цивилизация» употреблялось или в качестве синонима в отношении к слову «культура», или как обозначение высшей ступени культурности. Цивилизованность и культурность по смыслу практически совпадали. И хотя уже знали о возможности издержек цивилизационного прогресса, цивилизованность и культурность рассматривались как благо. Цивилизованный и культурный человек противопоставлялся человеку дикому, грубому, неразвитому.

Однако некоторые мыслители второй половины XIX века, и особенно те, кто размышлял о культуре в начале века XX (после Первой мировой войны), пришли к другим представлениям о культуре и ее развитии. К таким, согласно которым культура вовсе не очевидное благо. В своем развитии она изменяется не только к лучшему. Напротив, конкретные культуры, развиваясь, доходят до стадии цивилизации, которая представляет собой этап вырождения, деградации, загнивания (О. Шпенглер) культуры. Цивилизация при этом продолжает рассматриваться как момент развития культуры, но уже в качестве не высшего ее уровня, а обнаружения исчезновения живой культуры, ее умирания. То, что происходило в жизни Европы, в жизни западной цивилизации и в ее связях с другими культурами, явно подтверждало вышесказанное.

Понятие «культура» (тем более цивилизация) потеряло ореол освященности. Взгляд на культуру как на нечто очевидно полезное и прекрасное показался проявлением исследовательского идеализма и субъективизма. З. Фрейд призывал преодолеть предрассудок, согласно которому культура – самое драгоценное наше состояние.

Плюс к этому, прогресс в развитии естественных наук начал сказываться в сфере гуманитарного знания, которое стремилось стать максимально объективным и продуктивным. Общие, благие, чаще всего эмоциональные рассуждения о культуре и ее явлениях могли оставаться уделом некоторых исследователей. Но центр исследовательских интересов переместился в поле прагматичного изучения отдельных конкретных явлений культуры (прошлой и современной), которая трактовалась все шире и шире. Под культурой многие постепенно стали понимать весь неприродный мир, все искусственное. Наряду с культурой духовной выделили культуру материальную. Слова цивилизация и культура, цивилизованность и культурность, снова зазвучали как просто синонимы.

Особые позиции остались у последователей неокантианцев и иррационалистов. Для них и сегодня характерно понимание культуры как именно духовной и внимание к ценностям, к их особому «царству», которое и есть основное в культуре. Существенным для обогащения представлений о культуре стало развитие лингвистики и семиотики.

В целом же в XX веке понятие «культура» стало предельно многозначным, утратив всякую содержательную определенность. Недаром по разным подсчетам на сегодняшний день одних определений культуры – от 250 до 500 с лишним. Конечно, многие из них близки по смыслу. Разных пониманий культуры значительно меньше. Но часть из них разнится настолько, что исходя из одного, мы получаем один ряд явлений, которые могут называться культурными, исходя из другого – другой ряд. Тогда вопрос: что же мы изучаем, изучая культуру?

Современные зарубежные и отечественные исследователи, размышляя об этом, различно группируют, типологизируют разные определения и понимания культуры. На мой взгляд, наиболее действенны, во всяком случае в отечественной культурологии, следующие варианты понимания культуры.

Исходящие из простой очевидности, когда вслед за Э. Тайлором могут просто причислять к культуре верования, науку, искусство, нравственность и т. д. Просветительские или полупросветительские, когда под культурой понимают, как и в XIX веке, все разумное, целесообразное, связывают ее с развитием цивилизованности, образованности и воспитания. Одной из самых распространенных в России позиций является предельно расширительная трактовка понятия «культура» как всего, что не природа, всех способов и результатов человеческой деятельности, всего искусственного, в отличие от естественного. Отчасти к этому пониманию примыкают деятельностный, системный и структурно-функциональный подходы. Значим и семиотически-символический подход к культуре, при котором культура понимается как знаковые системы, символическая реальность, социальная информация всех видов (А. Кармин). В последнее время активизировалось понимание культуры как, прежде всего, совокупности ценностей, аксиологическое понимание в разных его вариантах. Вместе с тем некоторые осторожные культурологи стараются обходиться без сколько-нибудь четких и конкретизирующих культуру дефиниций, трактуя ее в самом общем плане, скажем, как духовный опыт человечества.

И все бы ничего, ну, многообразие так многообразие точек зрения. Может и хорошо, что так? Да может быть, было бы и хорошо. Если бы не острые вопросы. Изучением чего мы занимаемся? Историю и теорию чего изучаем? Что мы имеем в виду, говоря о воспитании культуры, сохранении ее ценностей, о кризисах культуры? И так далее. И хотя вряд ли сегодня возможно достичь единства в понимании культуры, дальнейшие шаги по пути уточнения и развития этого понимания, видимо, необходимы и неизбежны. И, прежде всего, надо попытаться осмыслить, каковы могут быть принципы современного подхода к пониманию того, что мы называем культурой. Именно к пониманию. Ибо, что касается определения, то краткой, емкой и точной дефиниции культуры, устраивающей всех, по-видимому, быть не может. Слишком уж культура сложна, слишком много разного накопилось в содержании этого понятия в результате частого его употребления по делу и не по делу. И вот именно поэтому нужно уточнять понимание культуры, не обольщаясь возможностью обрести истину в последней инстанции.

А что, собственно, смущает в имеющихся на сегодняшний день трактовках культуры, кроме их чрезвычайного разнообразия? Прежде всего, то, что постепенно это понятие так содержательно расширилось, что при рассмотрении жизни человека и общества не осталось места для не культуры и для бескультурья. Термин «культура» совсем утратил определенность. За пределами его содержания осталась разве что природа, да и та только тогда, когда в ней нет ни следа человеческого присутствия. Все признают: культура – то, что не сама по себе природа, и только. И если выражаются сомнения в принадлежности к культуре каких-либо явлений жизни общественной или индивидуальной, сразу раздаются возгласы недоумения, как, например: «Сведение культуры только к ценностям ведет к исключению из нее таких явлений, как преступность, рабство, социальное неравенство, наркомания и многое другое. Но ведь из песни слова не выкинешь: подобные явления постоянно сопровождают человеческое бытие и играют в нем немаловажную роль»².

Наверное, безусловное и абсолютное сведение культуры к чему-либо, хотя бы и к ценностям, при полном игнорировании ее содержательного богатства – нецелесообразно. Но причислять к культуре те или иные феномены на том основании, что они постоянно сопровождают человеческое бытие и играют в нем немаловажную роль, – тоже довольно странно. Разве к культуре относится попросту то, что постоянно присутствует в неприродном и существенно для его бытия? Разве из утверждения, что культура – не природа, следует, что все не природное и есть культура?

Все-таки, чтобы хоть как-то определять, что есть культура, надо ограничить содержание этого понятия (и не только за счет противопоставления «культуры» и «натуры»), избегая его аморфной всеприложимости. А для этого, естественно, попытаться увидеть, что в неприродном бытии человека и человечества не имеет смысла именовать культурой. Это необходимо, так как многие исследователи настаивают на том, что и любовь и ненависть, и жертвенность и преступление, и машины и сентименты и т. д. и т. п. – все культура. И порядочность, и предательство – явления культуры. Что-то здесь очевидно настораживает. Ученых мужей пугает сама мысль о том, что культура, несомненно, что-то хорошее, положительно значимое, действительно ценное. Но ведь уже в исходной древнеримской оппозиции «культура» – «натура» содержалось представление не просто об обработанности, возделанности природы, но и о ее совершенствовании. Да и сегодня что мы печемся о сохранении культуры и ее ценностей, если преступность, наркомания, орудия пыток и пыточные технологии – тоже феномены культуры? Их тоже надо сохранять? Почему и в каком смысле нас беспокоит даже возможное отсутствие культуры, ее кризисы, упадок?

Думается, в нашей жизни есть множество явлений и процессов, для обозначения которых не обязательно употреблять термин «культура». Есть и то, что недаром именуют антикультурой, контркультурой, бескультурьем, наконец. А есть еще и понятие «прогресс» и другое понятие «цивилизация». Особенно последнее.

Культуру и цивилизацию то отождествляют, то противопоставляют. Иногда в цивилизации видят момент развития культуры, ее возвышения или деградации. При этом чаще всего генезис культуры связывается с самым началом становления человека и человечества, а появление цивилизации и цивилизованности – со становлением государств и городов. Но предпосылки явлений, называемых сегодня цивилизацией (и цивилизованностью), культурой (и культурностью), обнаруживаются в самой глубокой древности. Рассматривая период антропосоциогенеза, время становления человека и общества, и даже эпоху первобытности, очень трудно, однако, отделять одно от другого, вычленить нечто собственно культурное или цивилизованное. Сложно определить, моментом цивилизованности или культурности стало, например, табуирование. Станислав Ежи Лец спрашивал: если людоед ест ножом и вилкой, – это прогресс? Наверное, прогресс, но чего? Культуры? Вряд ли. Цивилизации? – возможно. А. Швейцер, соглашавшийся определять культуру в качестве «прогресса человека и человечества во всех областях и направлениях», видимо, справедливо ввел ограничительное условие: к культуре относится не любой прогресс, а лишь тот, что служит «духовному совершенствованию индивида как прогресса прогрессов»³. Для определения чего-то как момента цивилизованности (того же людоедства с ножом и вилкой) такое ограничение не обязательно. Достижения цивилизации могут не только использоваться, но и создаваться с античеловечными целями. И это касается любых эпох. Вообще непонятно, почему, к примеру, появление машин относят к достижениям цивилизации, а «изобретение» простейших орудий к культуре. Разве лук и стрелы не цивилизовали человечество? Разве открытие искусственного добывания огня оказало менее цивилизующее действие, чем открытие электричества? И окультуривающее тоже, ибо цивилизация сама по себе не античеловечна. Ее отличие от культуры не в том, что она губительна, а культура превосходна.

Возможно, правы те, кто из критериев цивилизации (и цивилизованности) особо выделяет «практицизм», которым не отличаются культура и культурность. Под достижениями цивилизации, во всяком случае сейчас, мы недаром разумеем то, что создается для человеческой пользы, комфорта, удобства и то, как это создается (техника, технологии изобретения, организационные формы, нормы общежития и т. д.). Понятно, почему полезны водопровод, машины или такое общественное устройство, как государственная власть. Но очень трудно, если не невозможно, сказать, для чего и как «создаются» совесть, деликатность, такт, терпимость, порядочность и т. д. Конечно, культура тоже обеспечивает нечто, порождая духовное богатство. Но, видимо, прав был С. Л. Франк, говоря о том, что культуру нельзя рассматривать в качестве средства для чего-то. Действительная нравственность никак не практична, хотя безнравственные люди используют, например, чье-то благородство.

А вот мораль, как общественные нормы, ближе к цивилизованности: это обществу удобно, и только опосредованно, и не всегда индивиду. Хорошо, когда то и другое совпадает. А если нет? Не случайно выражение «моральная культура» некорректно, «не звучит», а «нравственная культура» – звучит нормально. И. Кант отмечал, что «благодаря искусству и науке мы достигли высокой степени культуры. Мы чересчур цивилизованы в смысле всякой учтивости и вежливости в общении друг с другом. Но нам еще многого недостает, чтобы считать нас нравственно совершенными. В самом деле, идея моральности относится к культуре; однако применение этой идеи, которая сводится только к подобию нравственного в любви к чести и во внешней пристойности, составляет лишь цивилизацию»⁴.

При этом одно с другим тесно связано, как и вообще цивилизация и культура. То, что мы именуем цивилизацией, создает возможности для бытия, развития, обогащения культуры. Взять хотя бы появление письменности, кино и многое другое. Кроме того, в каких-то отношениях цивилизованность и культурность могут совпадать, и совпадают-таки. Те же нормы морали могут быть внутренне усвоенными, пережитыми, стать для человека до известного предела своими и проявляться в их соблюдении как культурность, в качестве реализуемых ценностей культуры: добра, справедливости, милосердия. Ведь эти нормы, во всяком случае многие из них, утверждаются в обществе в результате неких прорывов, изменений в культуре. Когда, скажем, начинает осознаваться ценность человеческой жизни и призыв «не убий» наполняется гуманистическим ценностным смыслом, а не только прагматическим.

Вообще то, что достижения цивилизации зачастую используются против человека и человечности, свидетельствует не о порочности цивилизации, и тем более цивилизованности, а как раз о низком культурном развитии человечества или конкретного общества. Об этом следует помнить в современной России, где цивилизация и цивилизованность нередко трактуются как нечто противопоставленное культуре. Ополчаясь на цивилизацию западного типа, порой вместе с водой выплескивают и ребенка. Дело-то обстоит не так, что мы сохраним самобытную русскую культуру, только если откажемся цивилизоваться на западный манер. Потому что никакой особой русской или американской или африканской цивилизованности не существует. Пренебрежение же к достижениям цивилизации опасно. По-видимому, нам следует поменьше хвастаться своей, слабо реализуемой в обычной жизни, духовностью. И попытаться размыслить, как, не утратив возможностей духовного развития, все же цивилизоваться. Отсутствие достаточной цивилизованности, не только материально-вещной, но и политической, правовой, создает дополнительные трудности в развитии культуры и культурности. Понятно, что никакая цивилизованность сама по себе культурности не обеспечивает (и с ножом и с вилкой можно оставаться людоедом). Но недоцивилизованность – тоже не подарок. Она ведет к тому, что культура если не умирает, то едва живет, только «вопреки», спасаясь от невыносимого бытия и донкихотствуя в борьбе с ним.

К собственно культуре, таким образом, не обязательно относить не только бесчеловечные или античеловечные по сути явления, которые могут быть зверскими, скотскими, если хотите природными, даже если иметь в виду вторую природу, порождаемую развитием цивилизаций. Культура – это разные формы действительно человеческих отношений с миром. Совсем не обязательно относить к ней все достижения цивилизации, успехи научно-технического, социально-политического, организационного, бытового прогресса. Не обязательно просто включать в культуру вещи, создаваемые людьми: орудия, оружие, посуду, утварь и т. д. Так называемая «материальная» культура – весьма условный термин, не более того. Ибо слово «материальная» употребляется в данном случае в нестрогом значении, фиксируя не материальность, а вещность, предметность бытия феноменов культуры. Да и не самих этих феноменов, а, скорее, их носителей. Ведь если быть точным, материальной культуре должна противостоять идеальная. Если под материальной понимается вещественная, предметная, тогда в оппозиции к ней должна быть невещественная, непредметная. Однако все как-то овеществлено, опредмечено: и мысли, и чувства. И в феноменах культуры культуролога интересует не материя, не вещество, а дух. Культура – духовна в принципе. Ибо: «Сферой противоположной природе, является дух во всех формах его проявления, в частности в форме культуры (или цивилизации)»⁵. Культура, таким образом, понимается в качестве одной из форм проявления духа. Проявляться дух может и в вещах, и в процессах, которые могут одухотворяться. И именно это пытается обнаружить культуролог в вещах, рассматриваемых как явления культуры. И при этом, надо еще иметь в виду, что духовное – не синоним культурного. Духовность еще не означает культурности. Недаром в процитированной выше статье из философской энциклопедии в скобках замечено, что дух может проявиться и в форме цивилизации. А «различие между культурой и цивилизацией состоит в том, что культура – это выражение и результат самоопределения воли народа или индивида («культурный человек»), в то время как цивилизация – совокупность достижений техники и связанного с ними комфорта»⁶. Думается, правда, что цивилизация – совокупность достижений и ценностей, порождаемая не только техникой, но и разумом, мыслью и, в связи с этим, особой организацией жизни.

Понимание культуры Э. Б. Тайлором, или близкое к нему, развивается и уточняется во вполне современных, в том числе и «деятельностных» подходах к культуре, важнейшим для которых является то, что культура – это совокупность способов и продуктов человеческой активности. Вполне современно и семиотическое или информационно-семиотическое понимание культуры как мира знаков и символов, как социальной информации, сохраняемой и накапливаемой в обществе (А. С. Кармин), как «символической реальности (Л. Уайт).

В каждом из этих представлений и пониманий фиксировано нечто существенное для культуры. Однако, пожалуй, только у Тайлора (неявно) и у просветителей (очевидно) присутствует момент понимания культуры как особой неприродности. Это немаловажно. Как было отмечено ранее, уже у древних римлян кроме противопоставления природе в слове «культура» содержался смысл «возделанности» – улучшения, совершенствования. А по отношению к человеку и обществу – не просто «возделанности», а культивирования с позитивной, а не любой направленностью. При объективистском, позитивистском подходе к культуре (в стремлении сделать культурологию наукой на манер других наук) этот смысл ускользает, затеняется, если вообще удерживается. Совсем исчезает при этом то, что постепенно проявилось и закрепилось в понятиях «культура» и «культурность» – смысл гуманности, очеловеченности, деятельности ли, информации ли, если речь о культуре. Культуре, в которой, как и (по мысли Маркса) в отношении мужчины к женщине наглядно проявляется то, «в какой мере человек стал для себя человеком…» и «обнаруживается, в какой мере человеческая сущность стала для него естественной сущностью, в какой мере его человеческая природа стала для него природой»⁷.

Говоря о культуре, выявляя ее специфичность, надо иметь в виду не просто обработанность, возделанность человеком природы, вещей, самого себя, своих действий и их результатов, а особый характер обработанности возделанности – особое одухотворение мира. Особое в том смысле, который подчеркивал А. Швейцер, то есть направленное в сторону очеловеченности, облагороженности мыслей, чувств, настроений, намерений и их выражения вовне, закреплении их в действиях, нормах и идеалах жизни, в вещных носителях культуры.

Иногда очень резко возражают против такого понимания культуры, считая, что оно излишне субъективировано, лишено определенности. Ведь очеловеченность (облагороженность), ее смысл, степень, характер могут пониматься весьма по-разному в разное время, в разных условиях и регионах, разных возрастных группах, социальных слоях, да и просто разными людьми. Что является человечным и ценным для меня сегодня, то может восприниматься как античеловечное и антиценное другим человеком или мною же завтра. Но это так и не так. Так, потому что неизбежный момент субъективности в понятиях «человечность», «благородство», «ценность», «культура» – очевидно присутствует. Впрочем, как и в понятиях «добро», «совесть», «красота», «истина» и т. д. Но из этого не следует ни того, что все эти понятия бессодержательны, ни того, что о них невозможно размышлять. То, что стоит за такими понятиями, трудно поддается (или вообще не поддается) анализу, исследованиям методами естественных наук. Ведь в данном случае мы имеем дело с феноменами не просто даже духовными, а ценностными, которые ну никак нельзя сделать чистыми объектами изучения, в смысле их независимости от всего субъективного.

Все-таки мы справедливо отказываемся считать людоедство явлением культуры, хотя не все люди оценивали и оценивают его как нечто бесчеловечное. Понятие культуры лишается сущностного смысла, если в него просто (и совершенно объективно) включать вообще все то, что и как делают люди, все способы и результаты их деятельности, всю человеческую деятельность без разбора. Важна именно духовно-ценностная составляющая этой деятельности.

Мне представляется поэтому вполне разумным подход к пониманию культуры Г. П. Выжлецова, который пишет, что культура – «1) высшая степень облагороженности и очеловеченности природных и социальных явлений, условий жизни и межсубъектных отношений, освоенная живущими и переданная последующим поколениям; 2) сфера реализации ценностей…»⁸.

Правда, и в этом определении, на мой взгляд, не все удачно. Во-первых, непонятно, что такое «межсубъектные» отношения. Чем они отличаются от межчеловеческих. Во-вторых, вряд ли целесообразно говорить только о высшей степени облагороженности, очеловеченности разнообразных явлений жизни. По-видимому, поле культуры предполагает наличие разных степеней культурности, разных уровней самой культуры. Кроме того, любое определение культуры, в том числе и это, неизбежно неполно. В одной-двух фразах не удается целиком охватить все богатое содержание такого сложного и развивающегося феномена, как культура.

Не претендуя на то, что нам удастся то, что не удалось пока никому, примем за исходное для дальнейших рассуждений близкое к позиции Выжлецова и учитывающее предварительные замечания понимание культуры. Будем исходить из того, что культура, в сущности, – это обработка, оформление, одухотворение, облагораживание людьми окружающей среды и самих себя, своих разнообразных отношений, своей деятельности: ее процессов, целей, способов, результатов.

Когда мы в таком ракурсе характеризуем культуру, то предполагается именно особое оформление природы (предметно-вещной среды), самого человека: его тела, движений, мыслей, чувств, намерений, действий, отношений с другими людьми. Оформление, имеющее ценностный смысл, ценностное содержание, потому что «…культура начинается там, где духовное содержание ищет себе верную и совершенную форму»⁹.

Культура в известном смысле и есть форма, воплощение духовного содержания, в особой знаковости, во внешнем виде вещей, предметов, в оформленности действий в обрядах, ритуалах, этикете. Через то, что называется обычаями, традициями сохраняются и передаются именно формы поведения, отношений. И это очень важно. Ведь даже направленность на «себя, дорогого», свой эгоизм легче преодолевать в существующей форме, когда как бы механически совершаешь то, за чем стоит нечто более глубокое, чем само внешнее действие. Это, например, касается уважительных форм отношения к старшим, галантных форм выражения любви. Культура дает формы, врастающие в жизнь. И если есть, скажем, чувство любви, то ему легче выразиться, проявиться в отработанных формах культуры (формах ухаживания), которые достаточно вариативны и дают возможность индивидуализации поведения. Смысл последней не сводится лишь к возможности личного самовыражения. Как отметил Г. Зиммель: «индивидуализация означает также, и, быть может прежде всего, – ответственность человека перед самим собой, которую он ни на что не может перенести и от которой его никто не может освободить»¹⁰. Если речь идет о любви, то в индивидуализованной оформленности чувства содержательно выявляется личная ответственность за любимое человеком существо.

Культурная оформленность, таким образом, определенно содержательна. Если человечности как содержания нет, то нет и культуры, но возможна форма, подобная культурной (с другим содержанием), имитация культуры, то, что называют псевдокультурой. В форме же культуры должна быть выражена какая-то из граней очеловеченности, облагороженности бытия. Э. Кассирер считал, что «главная задача всех форм культуры состоит в том, чтобы создавать всеобщий мир мыслей и чувствования, мир человечности…»¹¹.

Итак, принципиальным для развития современного понимания культуры представляется следующее. Выявлять особенности неприродности культуры, избегая ее чрезмерно расширительного понимания. При этом, по-видимому, целесообразно рассматривать культуру и ее явления в качестве именно духовных сущностей. Конечно, и философам, и культурологам необходимо уточнять современные смыслы понятий «дух», духовность», духовное». Требуется четче определиться с местом культуры в сфере духа и прояснять содержание понятий: «ценности жизни», «духовные ценности» и «ценности культуры» в их соотношении. Важно и дальнейшее осмысление различий и взаимосвязи между тем, что мы называем культурой (и культурностью), и тем, что именуется цивилизацией (и цивилизованностью).

Требуется и далее уточнять понимание культуры и цивилизации, которое мне представляется современным и, в то же время, тесно связанным с традициями становления гуманизма.

Размышления о культуре, цивилизации, прогрессе и их взаимосвязях

Культурология – это область научного познания, общим предметом которой является культура. Однако, как было показано выше, в разное время понятие «культура» обретало разные смыслы и оттенки смыслов. Содержание этого понятия обогащалось в связи с развитием самой культуры и накопления знаний о ней.

К настоящему моменту, повторяюсь, – существуют сотни определений культуры и обнаруживаются существенные, в том числе и принципиальные, различия в трактовках ее понимания.

По поводу таких различий в зарубежной культурной и социальной антропологии, американский культурантрополог Д. Бидни отметил: реалисты думают, что культура – это способ общественной жизни, и она неотделима от жизни людей в обществе, не существует вне реальных групп общества. Для идеалистов же культура – воспитание ума или «духа», вообще весь духовный мир, в котором рождается и живет каждый человек¹².

Многие исследователи понимают под культурой социальный опыт, социальное наследие. Английский этнограф и социолог Бронислав Малиновский, считал, что: «социальное наследие есть ключевое понятие культурной антропологии. Обычно оно называется культурой»¹³.

Лесли Уайт определил культуру как «класс предметов и явлений, зависящих от способности человека к символизации»¹⁴.

У многих людей слово культура и сейчас, как и раньше, ассоциируется с качествами человека и общества, отличающими их от животного, «дикого», «варварского», малокультурного состояния. Проявления культуры человека, социальной группы (может быть, точнее, их культурности) – видятся в образованности, просвещенности, гуманности, нормированности отношений и поведения, соблюдении правил приличия, художественных вкусах, вообще в искусстве.

В современных научных представлениях, при нарастающем количестве дефиниций, укрепились несколько основных вариантов ответов на вопрос, что такое культура. Особенность того или иного ответа определяется каждый раз тем, какая из сторон сложного, многогранного явления, называемого культурой представляется важнейшей.

При антропологическом (от «антропос» – человек) понимании, культура – все то, что не природа, все человеческое, искусственное.

При деятельностном подходе (разновидность антропологического) обращают внимание на то, что культура – это способы и результаты человеческой деятельности.

Социологи зачастую трактуют культуру как совокупность идей, норм, принципов, социальных институтов, обеспечивающих коллективную жизнедеятельность людей.

Для понимания существа и особенностей культуры в XX веке очень важным оказалось развитие семиотики на основе философии и лингвистики. С семиотических позиций культура – это совокупность знаковых систем. При этом знак понимается как «чувственно воспринимаемый предмет (явление, действие), который выступает как представитель другого предмета, свойства или отношения»¹⁵. Культура порой трактуется и как совокупность не вообще знаков, а прежде всего знаков-символов, особых условных многозначных знаков. Так, немецкий философ Э. Кассирер все формы культуры рассматривал как иерархию «символических форм».

При аксиологическом, ценностном понимании культура – это совокупность ценностей, ценностных смыслов.

Естественно, в XX веке развивалось и понимание выраженности смысла культуры, ее сущности прежде всего в ее духовности. Это характерно, например, для немецких мыслителей А. Швейцера, П. Тиллиха. И для русских, таких как Н. К. Рерих, Н. А. Бердяев. Д. С. Лихачев.

В каждом из этих и некоторых других пониманий культуры отражена какая-то из ее граней.

Учитывая разные понимания культуры, развитые зарубежными и отечественными мыслителями, в качестве дополняющих друг друга, возможно подойти к ее целостной современной трактовке.

При этом надо отметить следующее. Культура – не природна. Она сущностно духовна и представляет собой духовный опыт человека, человеческих сообществ, человечества. Содержание такого опыта составляют ценностные смыслы вещей, явлений, процессов.

В то же время, любые ценностные смыслы опредмечены, овеществлены, воплощены в знаках и знаковых системах, носителях смыслов. И, будучи выражены в них, передаются, транслируются от одних поколений, одних культурных систем к другим.

Основываясь на этом, возможно сформулировать примерное определение культуры, синтезирующее современные научные представления о ней.

Культура – это особый духовный опыт человеческих сообществ, накапливаемый и передаваемый от поколения к поколению, содержанием которого являются ценностные смыслы вещей, форм, норм и идеалов, отношений и действий, чувств, намерений, мыслей, выраженные в специфических знаках и знаковых системах (языках культуры).

Культурный человек – это человек в значительной мере освоивший духовное богатство родной и мировой культуры, реализующий в жизни ценности, нормы, идеалы, формы отношений и поведения, характерные для культуры, настроенный на уважение к ценностям других культур, владеющий знаковыми системами выражения духовных смыслов, способностью к творчеству в сфере культуры.

Такую трактовку культуры и культурности стоит уточнить еще в одном существенном отношении. В этой трактовке снято представление о позитивном значении культуры.

Гуманистическое содержание в понимании культуры, развитое мыслителями 18–19 веков и отстаиваемое в веке 20-ом А. Швейцером, Н. Рерихом, Н. Бердяевым, И. Ильиным, Д. С. Лихачевым, в наше время, к сожалению, стало утрачиваться. Как-то в тени остается сознание того, что культура, по выражению Н. Бердяева, «благородного происхождения». Что ценности культуры позитивны в плане очеловечивания человека и его жизнедеятельности. Что, по мнению Э. Тайлора, культура одновременно содействует «развитию нравственности, силы и счастья человека».

Наши предки не называли культурой все, что угодно, просто все подряд, что думает, чувствует, творит человек, включая подлое, пакостное, безобразное, непристойное. Просветители 18 века и ряд мыслителей веков 19-го и 20-го развивали гуманистическое понимание культуры, возрождение и утверждение которого актуально в наши дни.

Конечно, можно удерживать ценностно-нейтральное, объективистское понимание культуры. Ведь это мы насыщаем понятия определенными смыслами, которые могут быть различными в разное время, в разных исторических условиях, в зависимости от разных потребностей. Можно оставлять в содержании этого понятия только одно, – что это не природа. Но есть ли смысл вот в таком нейтралистском понимании культуры, которая, по мнению Д. С. Лихачева, есть «то, что в значительной мере оправдывает перед Богом существование народа и нации»?¹⁶ Д. С. Лихачев считал, что: «Основная задача современной жизни: сочетать развитие техники с гуманизмом»¹⁷. По сути, у него речь идет о том, что культура, должна становиться основой цивилизации, ибо: «Цивилизация без души – ужас!»¹⁸. Не следует бояться, что мы таким образом сохраняем (не вносим, а сохраняем) выстраданный человечеством смысл культуры как гуманистически ценного, того, что согласно А. Швейцеру, содействует «духовному совершенствованию», а не деградации индивида. Сохранение такого смысла культуры и при ее изучении, и при культуротворческой деятельности, и в попытках воспитания культуры сегодня важно как никогда.

Термин «культура» используется еще и для обозначения общей характеристики состояния жизни общества того или иного региона (культура Востока), исторического периода (культура эпохи Возрождения), этноса (культура папуасов), страны (культура Франции). В таком случае чаще всего термин «культура» совпадает или почти совпадает по смыслу с термином «цивилизация».

В других случаях соотношение понятий «культура» и «цивилизация» трактуется весьма разнообразно. Но именно то, что мы называем цивилизацией, скорее, чем культура, представляет собой все, что не природа, все, что создано человеком и человечеством, «включая помойки и неприличные деяния»¹⁹.

Культуру и цивилизацию сегодня то отождествляют, то противопоставляют. Иногда в цивилизации видят момент развития культуры, ее возвышения или деградации. Некоторые современные исследователи придерживаются мнения, что культура возникла в период становления человека и человечества, а цивилизация появилась позже, когда возникли государства и города. Но постепенно укрепляется представление о цивилизации как о необходимой составляющей процесса порождения человеческого общества. То, что мы называем цивилизацией и то, что именуем культурой, появляется одновременно. Швейцарский ученый А. Боннар считал, что: «Цивилизация представляет совокупность изобретений и открытий, имеющих целью защитить человеческую жизнь, сделать ее менее зависимой от природы, укоренить ее в мире физическом путем познания его законов – губительных для человека невежественного на низших ступенях развития, но по мере их изучения становящихся орудием его наступления на этот мир»²⁰.

Изобретения и открытия, о которых писал Боннар, совершались и в глубочайшей древности. Достаточно напомнить об открытии искусственного добывания огня, сооружении жилищ, развитии орудий труда, дистантного оружия (духовые трубки, лук и стрелы, бумеранг и др.). И все это стало возможным только при накоплении знаний. И все это было бы немыслимым, если бы отсутствовала духовная активность, не передавались от одних людей другим знания и навыки, не проявилось бы культурное значение веры. Технико-технологическая сторона жизни и духовный опыт были, конечно, нераздельны, пока не выделились особо религия, наука, искусство, мораль. И это выделение становится отчетливым в пору становления государств и городов. Вот тогда происходит обособление того, что мы называем сегодня цивилизацией, в отличие от того, что называется культурой.

Цивилизацию в настоящее время определяют как:

• то, что обеспечивает «комфорт», удобство, предоставляемые в наше распоряжение наукой и техникой, политической и социальной организацией обществ²¹.

Или как:

• особое состояние общества, характеризующееся высокой степенью упорядоченности социальной жизни на основах морали и права, значительного развития науки и техники, комфортности жизни, технологий деятельности и общения.

Кроме этого, термин «цивилизация» используется для обозначения межэтнической, культурно-исторической общности людей, основания и критерии для выделения которой, как правило, разнятся в зависимости от контекста и целей применения этого термина²². Например: западноевропейская цивилизация, древние цивилизации и т. д.

Цивилизация в любых ее трактовках теснейшим образом связана с культурой. Она создает возможности для бытия, развития, обогащения, сохранения, передачи духовного опыта. Достаточно напомнить о значении для всего этого изобретения бумаги, появления печатного станка, грамзаписи, кино, телевидения, компьютеров, транспортных средств, водопровода, канализации.

Но, в отличие от культуры, цивилизация со всеми ее достижениями – ценностно нейтральна. И ее достижения могут использоваться как во благо, так и во вред человеку и человечеству, в том числе и для уничтожения ценностей культуры, распространению бескультурья. Это касается и средств массового уничтожения и возможностей «оболванивания» людей с помощью самых современных средств массовой коммуникации.

Однако не следует винить во всех наших бедах саму по себе цивилизацию. Причина ее вредных для человечества воздействий в ее оторванности от культуры. В Декларации прав культуры, инициатором которой выступил Д. С. Лихачев, говорится о том, что культура является духовной основой цивилизации, ее гуманистическим ориентиром, критерием ее самобытности и целостности, что разрозненный мир обретает единство в культуре²³. Так должно быть для обеспечения нормального развития современного человечества. Но, к сожалению, пока что этого нет. Есть осознание необходимости этого. Гуманистические ориентиры развития цивилизации действуют только в отдельных моментах жизни человеческих сообществ. А там, где они не действуют, цивилизация нередко проявляет себя в качестве антикультуры, а ее достижения используются бесчеловечно. Прогресс цивилизации, как это ни печально, сам по себе не предполагает расцвета культуры, хотя создает возможности для ее обогащения. Цивилизация и культура не одинаково связаны с явлением, обозначаемым термином «прогресс».

Прогресс (от лат. рrogressus – поступательное движение) означает развитие людей и человечества в направлении к лучшему, высшему, более совершенному состоянию (см. об этом: Краткая философская энциклопедия, с. 367.). Представление о прогрессивном движении человечества начало укрепляться в Европе с эпохи Возрождения. Большинству европейских мыслителей в 18 и 19 веках, включая Гегеля и Маркса, был свойствен исторический оптимизм: вера в прогресс, попытки обоснования законов общественного развития. Подтверждением этому служили успехи науки и техники, общее повышение комфортности жизни, ее упорядоченности, частичная реализуемость стремления к свободе и равенству и многое другое, в том числе относительное смягчение нравов.

В веке 20-м развернулась научно-техническая революция, произошло резкое ускорение существенных изменений в производстве, быте людей, вообще во всех сферах жизни. И на первый взгляд казалось, что все это – изменения «к лучшему». Во всяком случае, созидательные возможности человечества действительно выросли необычайно.

Но довольно быстро люди стали замечать, что растут не только созидательные возможности человека и человечества, но и разрушительные, проявившие себя в мировых и локальных войнах 20-го столетия. Смягчение нравов обнаружило свою иллюзорность в этих войнах, в лагерях смерти диктаторских режимов. Жизнь многих людей, вовлеченных в пространства технизации и бюрократизации, стала комфортнее, но не легче и счастливее. Достигнутые степени свободы (весьма ограниченной) привели к феномену «одиночества в толпе».

Поэтому оценки реальностей общественного прогресса как поступательного движения человечества к лучшему состоянию сменились иными. Появилось мнение о враждебности прогресса человеку или о противоречивости следствий прогрессивных изменений. Причем речь шла не об общем прогрессе человечества, а о прогрессе в какой-то из сфер жизнедеятельности. Скажем, о научно-техническом, промышленном прогрессе.

Заметим далее, что если цивилизацию трактуют как высшую стадию развития культуры или отождествляют с культурой, – все вышесказанное относится к культуре. Если культура представляет собой все, что сделано и делается человеком и обществом, то прогрессивные изменения – это изменения культуры, которая тогда может и становится, если не в целом, то в каких-то моментах, враждебной человеку и человечеству.

Однако, как было показано ранее, вряд ли культура и вся жизнь общества – это одно и то же. Цивилизация и цивилизованность не тождественны культуре и культурности. А ускоренное прогрессивное движение в сферах хозяйства, экономики, науки и техники, воздействующее на всю человеческую жизнь, в том числе и на культуру, – это движение цивилизационное. Ускоренно прогрессирует то, что является цивилизацией, а не культурой. И степень цивилизованности жизни растет очень быстро. И прогресс цивилизации действительно противоречив по своим последствиям.

Прогрессивность же культуры вообще и отдельных культур в частности далеко не очевидна. Что касается отдельных культур, то Н. Данилевский, О. Шпенглер, А. Тойнби, Л. Гумилев давно показали, что их вряд ли возможно сравнивать по признакам большей или меньшей прогрессивности. В самом деле, в каком смысле культура современной Греции более прогрессивна, чем культура Древней Греции?

Тем не менее, некоторый прогресс в культуре и культурах человечества можно усмотреть. Во-первых, на уровне осознания недопустимости, греховности определенных намерений и действий людей в отношениях с другими людьми (людоедство, насилие, убийство, обман и т. д.). Во-вторых, в утверждении, хотя бы на уровне сознания, но не только, некоторых принципов, духовных ценностей. Например, принципа: не причиняй вреда живому. Таких ценностей, как милосердие, благородство, любовь. И если скажут, что это нереализуемые в жизни ценности, то это неправда. Они не всегда и не во всем, но реализуются и уважаются. В-третьих, прогресс культуры состоит в развитии разнообразия культурных форм выражения мыслей и чувств, поведения. Вообще в накоплении результатов культурного творчества. Скажем, шедевров искусства. В-четвертых, прогресс в сфере культуры связан и с прогрессом цивилизации, с развитием возможностей обогащения, сохранения и трансляции духовного опыта с помощью самых современных техники и технологий.

К сожалению, темпы и мощь изменений цивилизации гораздо выше, чем то же самое в собственно культуре.

Говоря о воздействии прогресса на культуру, надо понимать, что люди не становятся культурнее, когда условия их жизни оказываются более комфортными. Люди и их сообщества не становятся автоматически высоко культурными просто потому, что культура обогащается, растут возможности культурного развития.

Во все времена, и сейчас, острой и насущной является проблема воспитания культуры, передачи от поколения к поколению культуры как можно более высокого уровня.

Но может ли быть культура выше или ниже? По-видимому, да. Все-таки, не отказывая ни одному человеку и ни одному сообществу в культурности, мы отличаем малокультурных людей от «аристократов духа», знаем о наличии малокультурных социальных групп. В современной культурологии есть представление о разных уровнях культуры и культурности и о цивилизованности людей в разной степени.

Уровни культурности и степени цивилизованности

Если под цивилизованностью понимается прежде всего то, что обеспечивает комфорт, удобства, которые даются нам техникой, технологиями, то степень цивилизованности того или иного общества определяется успешностью, эффективностью применяемых им техник и технологий, комфортностью жизни, которая достигается, помимо прочего, за счет ее упорядоченности, нормированности. Цивилизованность жизни возрастает в связи с развитием ее экономического, политического, морального и правового регулирования. Народы современной Европы, например, очевидно живут более цивилизованной жизнью, нежели их предки или аборигены Австралии. У них значительно выше эффективность применяемых знаний, богаче реализация регулируемого общения, комфортнее производственные и бытовые условия.

По степени цивилизованности современное общество, использующее информационные технологии, значительно выше предшествующих обществ. Измерять высоту достижений цивилизации, видимо, можно по-разному. Очень часто история человечества и рассматривается как история прогрессирующих цивилизаций: древних, средневековых, индустриальных, постиндустриальных. Цивилизация современная – вершина долгого развития. Но из этого не следует, что человечество находится на вершине культурного развития. Из того, что европейцы более цивилизованы, чем пигмеи Африки, не следует, что они в той же мере и культурнее.

Вообще, то, что существуют разные степени цивилизованности, достаточно очевидно. Гораздо сложнее говорить о разных степенях или уровнях культуры. Некоторые исследователи считают, что культура либо есть, либо ее нет, и усматривать в ее бытии какие-то уровни – некорректно. Однако, вряд ли это так. Культура, понимаемая как духовный опыт человека и человечества, реализуется в жизни различно, в том числе и по полноте, высоте реализации. Уровень культуры – это показатель достигнутой высоты ее реального развития.

Но для того, чтобы показать, что культура может быть выше или ниже по ее уровню, необходимо иметь какой-то достаточно ясный критерий. Профессор В. В. Селиванов считал таким критерием доминирование (у человека, социальной группы, социума) определенных жизненных интересов, базовых потребностей. И применяя этот критерий, выделял три уровня культуры²⁴.

Когда человек начал ощущать себя человеком, переходя от биологического состояния к социальному, – первая из осознаваемых потребностей была витальная (от лат. Vita-жизнь), потребность в собственной жизни, стремление жить, выжить. Не следует отождествлять эту потребность с биологическими инстинктами выживания и продолжения род у животных. У людей, даже в глубочайшей древности, формы и способы реализации этой потребности принципиально отличают ее от животного стремления к выживанию. Конечно, и жизнь человека обеспечивается питанием, размножением, одеждой, элементарным комфортом. Но у людей витальные потребности, хотя исходны, в отношении к другим потребностям (ибо заботой о красоте сыт не будешь и голодного не насытишь), но они и сами усложнились. Они были важны не только в начале человеческой истории, но и сейчас существенны. И они представляют собой базу низшего уровня культуры, который условно и называют «витальным».

Этот уровень – первичен, необходим, но ограничен. Человек в любую эпоху, в любом возрасте может оставаться на этом уровне культуры. Тогда все элементы действительности и культуры, все интересы и страсти существуют для него в отношении к витальным потребностям, как обеспечивающие их удовлетворение. Коммерсант, просто обыватель будет стремиться максимально насытить свою жизнь условиями комфорта, развлечения, поддержки и восстановления своей жизни. При этом естественно формируется эгоцентрическое сознание, когда ценен именно «я» и те, кто важен для меня (семья, корпорация приятелей). Вокруг себя человек формирует слой культуры, в котором порой представлены все ее сферы и элементы: мораль, религия, право, искусство, дружба, любовь. Но во всем доминируют прагматические тенденции использования, в том числе и культуры, в своих непосредственных простейших жизненных интересах.

Главное же, что для человека такого уровня культуры характерно отношение к другим людям как к объектам корысти, выгоды. Этот уровень низший потому, что он непосредственно граничит с бескультурьем, с отсутствием культуры. Люди этого уровня осваивают лишь минимум культуры. Им присуща культурность в основном в ее внешних проявлениях (требуемых обществом) и до того предела, до которого эти проявления не мешают хорошо жить, удовлетворяя витальные потребности.

Второй, более высокий уровень, можно (тоже условно) обозначить как уровень самопроявления, самореализации. В основе его – доминирование интереса к самой жизни, к какой-то из ее сторон, потребность в самореализации. Человек, выходящий на этот уровень культуры, обычно умеет что-то такое, что восхищает других, и к чему он сам приобретает сильный и устойчивый интерес. Человек реализует потребность в самопроявлении в увлеченности каким-то делом, мастерством, профессией или даже хобби. Он во многом живет жизнью своих развиваемых способностей. Этим, в известной мере, определяется и система ценностей человека. Действительно интересным и ценным оказывается то, что имеет отношение к предмету увлечения, к интересному, а значит важному, делу, в котором человек себя проявляет. Во имя дела, во имя страсти к нему, человек может идти на жертвы и даже на самопожертвование. Это – достаточно высокий уровень культуры, который часто характерен для ученых, художников, политиков и т. д., считающих, что их личная страсть необычайно важна для человечества или конкретного общества. На этом уровне находятся многие люди, для которых сама культура и ее ценности не безразличны, вызывают живой интерес.

Для людей такого уровня культурности другой человек ценен не как объект корысти. В отношениях между людьми этого уровня важны общие интересы. Ценимо духовное богатство другой личности. Однако, оказывается возможным и перешагнуть через другого во имя служения искусству, науке, ради политического успеха, ради дела. Дело как самопроявление, оказывается ценным само по себе, ценнее любого человека, стоящего вне этого дела, а тем более мешающего ему.

Конечно, в жизни все гораздо сложнее, в том числе и проявления данного уровня культурности. Есть, видимо, промежуточные уровни между первым и вторым, вторым и третьим.

Третий уровень условно обозначается как уровень полноценной культуры. Доминантная базовая потребность этого уровня – потребность в другом человеке. Ярчайшее проявление выхода на этот высший уровень культуры – настоящая любовь, когда хочется приносить радость и счастье другому человеку. Но подобное отношение (близкое к такому) может проявляться и через профессию, и через хобби, и через что угодно. В нравственности, например, это – направленность «на другого» даже в самооценках, это – обостренная совесть, это – милосердие, тактичность, деликатность, терпимость.

Для высшего уровня характерны стремление к культурному самообогащению, живой интерес к разнообразным явлениям культуры, не ограниченный профессиональной однобокостью.

Третьего уровня культуры в обществе обычно достигают немногие, действительно культурная элита, «аристократы духа». Но и для всех людей возможности выхода на него и случаи реализации культурности такого уровня, пусть даже частичной, – крайне важны.

Люди плохо укладываются даже в хорошие схемы. Конкретный человек чаще всего в каких-то отношениях находится на одном уровне культуры, в каких-то на другом. Но доминирует в личности, сущностно значим обычно какой-то один из уровней.

В любом обществе культура существует на всех трех уровнях. Легче всего, доступнее всего и обыденнее, конечно, – низший уровень, витальный. Уже находясь на уровне самопроявления, жить сложнее, зато интереснее. Третий уровень для большинства людей достижим лишь в частных моментах жизни. Для отдельных личностей он бывает вполне органичным, но жить таким людям в нашем, весьма несовершенном, мире зачастую очень трудно. Культура вообще требует напряжения. Малокультурному человеку живется проще.

Бытует, правда, расхожее представление о том, что возможно и необходимо всех равно сделать (воспитать) культурными людьми, что культура должна быть доступной всем. Что касается доступности как отсутствия ограничений для приобщения к культуре, это – верно. Но сделать всех в одинаковой мере культурными, видимо, никогда не удастся.

В каждом обществе есть ограниченный культурный слой, для представителей которого культурное развитие является смыслом существования. В социальном отношении этот слой может быть беспомощным, в политике – наивным, в хозяйстве и быту – не практичным.

Вообще, социальная значимость человека не совпадает с его культурностью. В то же время, огромная масса общества довольствуется субкультурой духовной нищеты, типом существования, при котором ограниченность культурных запросов является комфортной, духовно нищее бытие – удобным. И этой массой ценности культуры используются более или менее случайно, хотя знаки околокультурного бытия в такой среде ценятся (например, нечитаемые, но «престижные» книги).

Освоение ценностей культуры (прежних эпох и периодов, и новых, рождающихся) людьми разных уровней культуры – это отдельная и сложная проблема. Ведь даже понимание того, что является ценностью культуры, а что псевдоценностью, дается не просто. Нет однозначности в разных трактовках того, что такое ценности вообще и, в частности, ценности культуры. И в тоже время, видимо, недаром утверждают, что: «Именно ценность служит основой и фундаментом всякой культуры»²⁵.

Необходимость дальнейшего осмысления ценностной проблематики

Во всем мире уже с середины, но особенно с конца XIX века пытаются осмыслить ситуацию так называемого ценностного кризиса. В России в очередной раз о ценностном кризисе, «ценностном вакууме» стали много говорить и писать с начала «перестройки». И это, в общем, нормально, поскольку, как бы по-разному мы ни понимали, что такое ценности, в частности ценности культуры, – с ценностными ориентирами в это время что-то очевидно произошло. Однако, я недаром выражаюсь столь аккуратно, не заявляя, вслед за многими публицистами и теоретиками, что произошла смена ценностей или их иерархии, или их девальвация, или крах ценностной системы в целом. Как-то мне уже приходилось отмечать, что, скажем, такие ценности как Царь, Отечество, Вера, будучи несколько модифицированными в советское время, все равно оставались высшими и, по меньшей мере две из них (Царь и Отечество), и сегодня чрезвычайно значимы в России. С третьей – сложнее, но сейчас не об этом.

А о том, что ценностный кризис, действительный или мнимый, нередко объявляется кризисом культуры и связывается с утратой не тех ценностей жизни, о которых упоминалось выше, а так называемых общечеловеческих, духовных, нравственных ценностей, которые якобы до этого времени, до «перестройки», были действенны.

По-видимому, есть смысл не просто констатировать изменения в ценностном поле на основании неких отрывочных впечатлений от того, что происходит на наших глазах, а снова попытаться разобраться с тем, о чем все же мы беспокоимся? Что мы имеем в виду, рассуждая о ценностях жизни и культуры? Последние – конечно тоже ценности жизни, но особые. А их частенько не специфицируют. Порой все ценности жизни и достижения цивилизации квалифицируются в качестве ценностей культуры, при предельно расширительном понимании самой культуры.

Вообще говоря, ценности – это то, что особо позитивно значимо в жизни человека и общества. В таком широком понимании ценностями являются, например: здоровье, семья, дети, имущество, некоторые ценимые людьми вещи, ванна для литейщика Ивана Козырева (Вл. Маяковский). Но в то же время, ценности – это и Родина, и Красота, и Добро, и Истина, честность, порядочность, другой человек, наконец. Драгоценности могут быть сущностно значимы, если вызывают эстетический восторг, если они – знаки любви, если хранят и будят память о предках.

Оценка, субъективное представление об особой значимости чего-либо, – момент ценностного отношения, не обязательный, кстати. Имущество человека, его здоровье, как ценности, несводимы к оценке. Здоровье особо значимо, даже если этот человек его не ценит, не бережет. Кроме того, то, что вроде бы очевидно ценно, может и не выступать в своей ценностной данности. Имущество в древних цивилизациях было одной из высших ценностей. В Древнем Египте отец писал сыну, что «с хорошо устроенным имуществом» ничто не сравнится. Имущество и сейчас ценно. Но мы-то знаем, оно может стать «грузом», обедняющим человека, который оказывается слишком зависим от него, подчинен ему, его рабом.

Такие ценности жизни как здоровье, богатство, вещи, комфорт – во многом обеспечиваются развитием цивилизации. Некоторые из них и называются не ценностями, а достижениями цивилизации. Их культурные смыслы зависимы от конкретных условий их создания и использования, от того, как они включены в отношения между людьми.

Автомат Калашникова – ценность высокого порядка, когда надо сохранять и защищать человечность, родину, жизнь, и не только свою. Но тот же автомат, как совершенное орудие убийства, если и ценность, то явно не в плане культуры.

Ценности жизни многообразны. Г. Риккерт справедливо отмечал, что их состав определяется еще и тем, какой смысл мы вкладываем в понятие «жизнь». Сам он употреблял его в узком значении. И поэтому заключил, что действительные ценности, культурные блага составляют «противоположность жизненности жизни»²⁶. Думается все же, ценности культуры тоже относятся к ценностям жизни, при более широкой, чем у Риккерта, ее трактовке, включающей в понятие «жизнь» и жизнь духа (что, собственно, Риккерт понимал). Но это действительно ценности своеобразные: и потому что – духовные, и потому, что даже духовные – не все. Сфера духа очень разнообразна. Интеллект, если он – «убийца во мраке» (А. Бергсон), сомнительно ценностен в качестве момента культуры. Научная идея может быть ценностно нейтральной. Когда говорят о духовности, позволительно спросить, о какой? Дух отрицанья, дух сомненья – это еще хорошо. А если дух дьявольский? Кто сказал, что духовное может быть только со знаком плюс? Если зло позитивно значимо для кого-то (не просто названо добром), то оно ценность чьей-то жизни. Но не ценность культуры. Правда, если не понимать под культурой просто все то, что не природа. Культура в принципе человечна. Она представляет собой развивающиеся формы человечности.

Добро – очевидная ценность жизни и культуры. И не надо говорить об относительности добра. Каждый знает, что такое добро, хотя бы в отношении к нему самому. А, в общем, добро – это все, что содействует сохранению и развитию физической и духовной жизни человека и человечества. И имущество может выступить в качестве добра. Недаром в русском языке добро понимается и как имущество. Добро же, которое считается одной из высших ценностей культуры – это ключевая нравственная ценность. Это одно из отношений между людьми, одно из выражений человечности человека, воплощенное в различных носителях, выступающее в разных модификациях. Честность – это добро (а нечестность – зло), так же как порядочность, милосердие, справедливость, деликатность и т. д. И все, что мы именуем общечеловеческими ценностями – таково же. Истина, как ценность культуры, – не безлична. Реализуемая истина – это жизнь «по правде» именно в отношениях с другими. Вера во что бы то ни было, в кого бы то ни было, если она ценность культуры (а не всякая вера – ценность культуры), реализуется тоже в человеческих отношениях, действиях. Свобода, ставшая культурной ценностью, – немыслима без ответственности и не разъединяет, а объединяет людей. Любовь – тем более. В наслаждении красотой светится человеческое отношение к одухотворенному миру.

То, что называется общечеловеческими ценностями, есть, конечно, некие абстракции. Нет в реальности добра вообще. Но добро-то есть, реализуемое в его разных модификациях, воплощаемое в разнообразных формах, носителях. То же и с Истиной, и с Красотой, Верой, Свободой, Любовью. В этих предельных понятиях фиксированы разные грани человечности человека. Древние греки все их видели в единстве, как Благо. Нам более свойственно видеть в них проявления культуры – реализуемого умения и желания творить и ценить Добро, Истину жизни, Красоту, способности действительно веровать, любить, быть, а не казаться свободным.

Так вот, возвращаясь к тому, что было отмечено раньше, – беспокоиться сегодня следует, если именно это оказалось в ситуации кризиса. Если Добро перестало реализовываться и восприниматься как Добро. Если ценности культуры оказались менее значимыми, чем другие ценности жизни и достижения цивилизации. Если последние, не одухотворяясь, становятся доминантными в жизни. Впрочем, если (как считают некоторые) раньше (когда, у кого и где?) приоритетными были именно ценности культуры.

Вся эта проблематика довольно сложна для современных исследователей, находящихся непосредственно в поле происходящих в цивилизации и культуре изменений. Наблюдение, производимое изнутри культурных процессов, чаще всего страдает некоторой предвзятостью. Ибо на наблюдателей давит устойчивость традиций, установок, которыми определяется их сознание и возможности того или иного видения жизненных ситуаций.

Поэтому одним из вызовов жизни в отношении философии культуры и культурологии является необходимость непредвзятых исследований того, что происходит сегодня с ценностями культуры. А это требует и дальнейших уточнений того, что мы имеем в виду, говоря об этих ценностях.

Второе, что не менее важно. Ну, предположим, – действительно кризис, на самом деле «ценностный вакуум». Что же делать в такой ситуации? Как преодолевать кризис? Что может помочь становлению ценностей культуры в качестве реальных доминантных ценностей жизни современного (в частности российского) человека и общества?

При этом, что бы ни предлагалось: возврат к прошлому, национальная идея, что-то другое, – трудность очевидно состоит в том, что и как может быть действенным? Каковы могут быть механизмы, системы воспитания культуры?

А об этом стало вроде бы как-то неприлично писать и говорить. Ибо в прошлом, о котором сожалеют многие пугающие нас сегодня культурной деградацией, – говорили и писали о воспитании слишком много и слишком непрактично. Нельзя сказать, что ничто не воспитывалось. Но разговоры теоретиков об эстетическом, нравственном воспитании, воспитании культуры ничего, или почти ничего, не меняли в процессах воспитания в сторону повышения его эффективности и более точного определения практической культурной направленности. Поэтому повторять то, о чем и как рассуждали в советское, и отчасти в постсоветское, время, – совершенно бессмысленно.

Но проблема воспитания культуры остается проблемой, насущной, актуальной и практически и теоретически. Ибо ценности, об отсутствии которых беспокоятся, не сами собой утверждаются в жизни, становятся для людей своими, органично принятыми. Надо разбираться с проблемой: как возможно сегодня содействовать тому, чтобы ценности именно культуры могли в большей мере реализовываться в отношениях людей друг с другом, в их действиях.

Ценности культуры

Ценность – это особая, позитивная значимость явлений в жизни конкретного человека, социальной группы, общества.

Ценность не надо путать с ценой, стоимостью. Далеко не всегда то, что стоит больших денег, является действительной ценностью.

Ценность отличается и от того, что с ней тесно связано, но что называется не ценностью, а оценкой.

Оценка – это наше субъективное представление о ценности или не ценности чего-либо.

Различие между тем и другим очевидно высвечивается применительно к таким ценностям как человеческая жизнь, здоровье. Здоровье, например, не перестает быть особо и позитивно значимым для человека и в том случае, если он относится к нему не как к ценности, не бережет его. Собственную жизнь человек чаще всего оценивает как благо, она особо значима для него. И если ее пытаются отнять, он сопротивляется этому. Тем не менее, нередко бывают случаи, когда жизнь перестает цениться. Человек не ценит жизнь настолько, что решается на самоубийство. Собственная жизнь в его оценке теряет значимость. Но она остается ценностью. Недаром другие люди, близкие, воспринимают самоубийство как трагедию.

Есть ценности личные, нечто особо значимое в жизни вот этого человека. Может быть даже мелочи, к которым он привык, и без которых как-то стало трудно обходиться. Есть ценности общественные, которые могут становиться или не становиться личными. Печально знаменитый Герострат сжег великолепный храм Дианы для того, чтобы память о нем сохранилась в веках. Храм этот был действительной ценностью древнегреческого общества, но не Герострата.

В жизни человечества – огромное количество разнообразных ценностей, некоторые из которых обрели величайшую значимость в тех или иных цивилизациях в те или иные исторические периоды. Так, например, богатство в истории человечества стало чрезвычайно значимым. Недаром в русском языке слово богатство произведено от слова бог. Верилось, что богатство дано человеку богом, богами. И поэтому богатые люди считались людьми лучшими, чем бедные, так как им бог дал то, что они имеют, а бедным не дал.

Близко к этому оценивалось и имущество, наличие которого определяла ценность человека. Один древнеегипетский отец писал сыну: ничто в мире не сравнится, сынок, с хорошо устроенным имуществом. Когда завоевывали страну то, чтобы окончательно ее уничтожить, осуществлялся вывоз всех богатств, всего имущества и уничтожение того, что не вывозилось.

Не все ценности жизни имеют вещественный характер. Власть, к примеру, может становиться ценностью, восприниматься в качестве таковой. Очевидно, что многие люди стремятся обладать властью, получить ее и сохранять, иногда любой ценой. Высокой ценностью является и слава.

Среди существенных ценностей жизни нередко особо выделяется семья. Большинство людей хотят иметь семью (конечно, хорошую), стараются создать ее. Разрушение семьи обычно чаще всего трагично для всех ее составлявших.

Высочайшей ценностью для людей разных обществ является Родина, защищая которую люди порой готовы отдать жизнь.

Ценностями, безусловно, становятся многие достижения цивилизации, начиная с приручения людьми огня. Научные открытия, изобретения, технические устройства и усовершенствования, которые существенно изменяли и изменяют жизнь людей, делая ее более комфортной, безопасной. Эти ценности значимы в их отношении к культуре. Во-первых, потому, что в процессе их создания присутствует духовный элемент. В таких достижениях цивилизации как водопровод, умные машины, компьютерная техника закреплен и выражен, в том числе и духовный опыт. Не только собственно научная деятельность, но и изобретательность, вообще создание нового связано с духовной активностью людей.

Во-вторых, научная и техническая деятельность порождают средства для сохранения, функционирования и распространения ценностей культуры. Без современных средств, благодаря которым реально действует, сохраняется и передается информация, культура была бы существенно беднее.

Тем не менее, достижения цивилизации не представляют собой ценностей собственно культуры. Хотя если под культурой понимается просто все, что не природа, то они и другие ценности, о которых упоминалось выше, это ценности культурные. Но вряд ли это так.

Ценности культуры выделяются среди многообразия ценностей жизни.

Ценность культуры – это особая положительная значимость чего-либо в духовной жизни конкретного человека, социальной группы, общества, воплощаемая в разнообразных носителях значимостей и выражаемая в знаках и знаковых системах данной культуры.

Некоторые ценности культуры именуются высшими, общечеловеческими. К ним относят, прежде всего, добро и красоту. Почти всегда к этой паре добавляется такая ценность как истина. Общечеловеческими ценностями считаются также вера, любовь, свобода. Эти ценности в разное время, в разных культурах воплощаются в жизнедеятельности людей различно. Но в духовном опыте любой из культур есть общечеловеческое содержание, определяемое вышеуказанными понятиями.

Многообразие ценностей культуры

Среди ценностей человеческого бытия и культуры, при всем их разнообразии, чаще всего выделяются три или четыре высших, центральных: Вера (или Бог), Добро, Красота, и, не всегда, Истина (иногда еще Любовь и Свобода). В духовной жизни людей действительно достаточно отчетливо проявлены религиозная, нравственная, эстетическая (и художественная), а также познавательная составляющие. В целостной культуре обнаруживаются как бы ее разные стороны, грани. В отдельные исторические периоды (или у отдельных групп населения) может доминировать что-то одно. Скажем, в средневековой Европе на вершине иерархии ценностей был Бог, в котором воплощались (и с которым соотносились) все другие ценности: и Добро, и Красота, и Истина, и Свобода, и Любовь. А, например, в Советском Союзе, пытались обойтись вовсе без религиозной веры, без Бога. Во всяком случае, реальное бытие культуры и ее ценностей – по-разному высвечивается и оценивается, смотря по тому, о какой именно грани ее и в каком контексте мы говорим. Есть привычные выражения, такие как: религиозная культура, эстетическая и художественная, нравственная. Но каков смысл этих выражений? Каковы особенности культуры и бытия ее ценностей, позволяющие (или может быть не позволяющие) говорить о специфике каждой из ее сторон? Начнем в произвольном порядке, но, пожалуй, с одной из острейших проблем, – с проблемы Веры, особенно религиозной, религиозной культуры и ее ценностей, проблемы связи между культурой и религией.

Вера как ценность культуры. Культура и религия

Вера, будучи ценностью, – не что иное, как специфическое отношение людей с окружающим миром, с другими людьми, с самими собой (как другими), с Богом, наконец. В этом отношении содержится, прежде всего, убеждение в бытии и значимости кого-либо или чего-либо, в осуществимости, возможности (или невозможности) чего-либо. Убеждение это основано более на чувстве, чем на достоверном знании, порой даже на бессознательных импульсах.

И появление такого убеждения было изначально и остается чрезвычайно важным в жизни человечества и каждого человека. Вера в возможность, осуществимость действий, идеалов, реализации стремлений – жизненно необходима. Только непроизвольные, инстинктивные, механические действия не требуют веры. Любое намеренное движение к цели, преодоление препятствий, создание чего-либо нового – немыслимы без веры. Чтобы просто перепрыгнуть через что-то, надо поверить, что это возможно. Вера ведет к открытиям, свершениям изобретателя, ученого, художника, политика.

Люди верят в Бога, или в дьявола, верят ученым и астрологам. Верят в идеалы коммунизма или в идеи национал социализма. Вера – очевидная жизненная ценность. Все наше знание о мире во многом основано на вере. Мы не проверяем массу информации, получаемой нами. Доверяем (зачастую напрасно) людям, книгам, средствам массовой информации. Вера в успех способствует нашей активности, побуждая к действию. Вера в судьбу может, напротив, приводить к фаталистической пассивности. Но жить, будучи Фомой-неверующим, по меньшей мере, трудно, если возможно. Вера – необходимый момент того, что мы называем цивилизацией и цивилизованностью. А вот является ли Вера ценностью культуры? И если да, то вера во что и какая? На эти вопросы нет простых однозначных ответов.

Вера бывает ложной, иллюзорной. Она бывает и античеловечной, анти культурной. Вера в превосходство одной расы над другой, в исключительную ценность своей нации или конфессии, в собственную исключительность. Фанатизм, до которого может доходить вера, делает ее слепой. Вера как ценность культуры должна быть направлена к обработке, оформлению, облагораживанию, очеловечиванию жизни человека и общества.

Так, издавна осмысляется культурный потенциал религиозных верований, веры в Бога, и осмысляется по-разному. Такая вера в целостности культуры должна быть органично связана с другими культурными ценностями: Добром, Истиной, Красотой, Свободой. Верой такого рода нередко считают любую религиозную, хотя это не бесспорно.

То, что мы называем религиозной верой поначалу, в истории человечества, выражает представление о вмешательстве некоторых моментов окружающего мира (живого, одушевленного) в жизнь человеческих сообществ. И о возможности использовать природные силы в своих интересах и защититься от их нежелательных, опасных для людей действий.

Позже, когда мир начинает двоиться (мир земной и мир запредельный), эти представления преобразуются в веру в сущностное для людей значение сил запредельных. В веру в их мощь, в то, что земная жизнь производна и зависима от них, от Неба, от богов. Отношения этой веры с культурой, по мере развития понимания того и другого, оцениваются весьма неоднозначно.

Существует атеистическая позиция, согласно которой религия – это мракобесие, «опиум народа», «духовная сивуха», выражение и результат слабости человека, его невежества, бескультурья. Даже если это не воинствующий атеизм (типа ленинского), то все же считается, что культура не нуждается в религиозной вере, что нравственность не только не обосновывается, но и не поддерживается верой, что бог или не существует вовсе, или это – некая догматизация идеалов, которая не обязательна для разумного, просвещенного, цивилизованного, культурного человека. Б. Рассел, утверждавший, что нормальному культурному современному человеку не нужна вера в бога, сохранил бы из религии кое-что полезное для введения в рамки поведения людей²⁷. Но его рассуждения о религии, лишенной бога и догм, религии, не основанной на вере, – не оставляют ничего религиозного в такой «религии». Не единожды высказывалось мнение, что человек, его возможности, могущество его разума умаляются религиозной верой. А вера эта, к тому же, и впрямь нередко догматична и фанатична в своих установках, предписаниях и проявлениях. Различные церковные организации много раз ополчались на свободный поиск ума и сердца, пытались, так или иначе, ограничить духовную свободу.

Такова одна из крайних позиций. Но есть и другая. Та, при которой считают, что без веры, и именно без религиозной веры, нет и не может быть настоящей культуры. Так, И. Ильин писал, что возможна нехристианская культура, но совершенно невозможна культура безбожная, ибо: «…культура творится не сознанием, не рассудком и не произволом, а целостным, длительным и вдохновенным напряжением всего человеческого существа, отыскивающего прекрасную форму для глубокого содержания…»²⁸. А это возможно, только когда инстинкт человека «приобщен к духовности в порядке любви и веры. Вера есть духовный язык инстинкта»²⁹. Ж. Маритен отмечал, что культура есть произведение духа и свободы, присоединяющих свое усилие к природному, и «Поскольку это развитие не только материально, но и принципиально морально, само собой разумеется, религиозный момент играет здесь главную роль…»³⁰.

Вера при этой позиции рассматривается как смыслообразующая ценность, как то, что придает смысл и непреходящую ценность всему остальному в жизни: «Религия есть, прежде всего, настроение; она дает абсолютную основу для наших идеальных оценок (вернее, есть сама не что иное, как осознанная до конца вера в идеальные ценности), согревает и освещает высшим смыслом всю нашу жизнь»³¹. Тогда вера не обязательно противопоставляется разуму, науке. Макс Планк считал, что религия и естествознание не исключают, а «дополняют и обуславливают друг друга»³².

Такая религиозная вера существует, прежде всего, как вера в Бога. Именно Бог выступает как высшая ценность: как абсолютная истина, абсолютное добро, абсолютная красота, как смысл человечности и человеческой свободы и, в то же время, как ее высший предел. Религия, вера в Бога оказывается при этом выражением живого человеческого чувства, возможности и необходимости единения людей, основанного на идеалах святости, справедливости, любви, милосердия. Только в отношении к этой наивысшей ценности являются ценностями все остальные блага жизни и культуры. И если религия окончательно не формализовалась, то эта сверхценность не просто абстракция идеалов, а нечто живое, действующее, переживаемое и, чаще всего, персонифицируемое. Люди с этой сверхценностью могут вступать и вступают в самое непосредственное общение, коллективное и личное, интимное. И поскольку эта суперценность обычно воплощает в себе (или определяет) все действительные ценности данной культуры, то люди могут, как бы непосредственно взаимодействовать с ценностями абсолютными и вечными – добром, красотой, истиной, справедливостью. Люди, которые не вечны, не абсолютны ни по отдельности, ни все вместе, со всеми их делами, заботами, ценностями.

Таким образом, бренность, временность человека и человеческой культуры вроде бы преодолеваются через связь с Богом, которая придает смысл вечного – временному, непреходящего – бренному. Религия, при таком ее понимании, столь же очевидно является не просто феноменом культуры, а ее определяющим и смыслообразующим моментом.

Однако, это так, только если религия, религиозная вера идеальны. Кроме того, и первая и вторая позиции оценивают отношение к культуре религии вообще, любой религиозной веры. А в мире существовали и существуют весьма разные религиозные верования. Не однозначны и их связи с разными культурами, их действительные место и значение в том, что именуют культурой.

Сторонники первой позиции, атеистической, слишком упрощенно понимают своеобразие религиозной веры, сводя ее к вере в сверхъестественное, громя ее с позиций рационализма, делая упор на анти культурности деятельности тех или иных церковных организаций.

Сторонники второй позиции исходят из идеального представления о религии, отбрасывая как несущественное то, что не столько в самих верованиях, сколько в их интерпретациях, реализации (в той же догматике, сознании и действиях верующих, в их жизни) – находится в противоречии с ценностными смыслами культуры.

По-видимому, по поводу связи религии и культуры возможна третья позиция. Фактически она сводится к тому, что религия бывает связана с культурой различно. Культура может реализовываться на религиозной основе, но не на всякой. В то же время, существование, реализация культуры возможны и на вполне светской основе.

В любом случае, отношения жизни людей, их сообществ к религиозным верованиям различны еще и потому, что сама культура бывает более высокой и более низкой по своему уровню.

Религии вообще – не существует. Исторически возникает и реализуется разнообразие не только религий, но и сект и течений внутри каждой из них. Поэтому очень трудно говорить о культурном смысле религии вообще. Проще это сделать применительно к уровням культуры.

На низшем, витальном уровне любая религиозная вера прежде всего, полезна, удобна, выгодна для человека. Она необходима для комфортности его жизни, престижна в его кругу, может способствовать его успеху. Человек будет, скажем, ходить в церковь, молиться, выполнять религиозные обряды и даже вести себя в соответствии с божественными заповедями потому, что ему от этого лучше живется. Лучше в смысле удовлетворения не слишком высоких жизненных потребностей. Но в тех случаях, когда религиозные предписания начнут мешать его делам, его комфортному бытию, они легко могут быть отринуты, проигнорированы. Бог, религиозные святыни, заповеди для человека, находящегося на этом уровне культуры, выступают в качестве значимостей в определенных смыслах и до определенного предела. Они – не высшие в его иерархии ценностей и не самоценны. Их значимость ограничена их полезностью в отношении к утилитарным потребностям. И все, даже самые яркие, проявления религиозности в таком случае – обычно внешние, формальны. И даже спасение собственной души оказывается менее ценным, чем хорошие условия земной жизни.

На втором уровне религиозная вера выступает как раз в ее самоценности. Человек испытывает потребность в Боге, в вере в него, безотносительно к жизненным благам. Он искренне верует. Бог для него – действительно высшая ценность, а религиозные ценности – приоритетны в отношении ко всем другим. Религиозная вера во всех ее проявлениях выступает как нормальное бытие. Вера, жизнь в вере, ощущаются и осознаются как норма жизни. Религиозные обряды, ритуалы выполняются в соответствии с этим. Религиозные заповеди, предписания воспринимаются в качестве обязательных для выполнения, ибо это ведет к спасению души, которое более ценно, чем удовольствия или практический успех. Более того, человек верит в то, что долг его, как и долг других людей, не только самому глубоко веровать, но и по мере сил содействовать укреплению веры. Такой человек знает, что и для своего, и для всеобщего спасения он должен быть милосердным, проявлять любовь к ближнему, противостоять греху и соблазнам, ведущим к нему. Он, в общем, стремится жить по-божески, и у него бывают угрызения совести, если он сознает, что согрешил, отклонился от правильного пути жизни.

На этом уровне возможна действительная истовость веры, которая может доходить до фанатизма и в отношении к себе, и в отношении к другим. Вера на этом уровне требует всего человека. Конечно, не все верующие этого уровня становятся отшельниками, монахами, святыми или религиозными фанатиками. Но и у обычных верующих этого уровня культуры нередки проявления религиозной нетерпимости, догматизма, когда, например, высшей ценностью оказывается буква, а не дух Священного Писания, сама заповедь, диктующая норму поведения, а не живой действующий человек. Именно на этом уровне религиозная мораль и религиозное искусство считаются высшими в сравнении с любыми светскими проявлениями нравственной и эстетической культуры. И вообще, для людей этого уровня весь смысл жизни и культуры сосредотачивается в Боге и вере в него, причем, что очень важно, не просто в вере, а в конкретной вере, в конкретной религии (христианской, исламской или другой).

В таком случае, вера как долг, как норма, как осознаваемая высшая ценность может входить и входит в противоречие с чувствами, желаниями, стремлениями человека, которые истолковываются другими или же им самим как грешные, ведущие к ослаблению веры. И эти желания, стремления, чувства, оказывается, необходимо подавить во имя веры. Точно так же оценивается человеком отношение других людей к Богу и к вере. Исходит при этом человек не из себя, не из глубины своей души, а из того, что ему диктует религиозная норма, более или менее внутренне принятая им. Всякое отступление от нормы, расхождение с ней ощущается как конфликт, который необходимо разрешить в пользу нормы, ибо иначе слабеет и теряется вера, разрушаются ценности – святыни и душа оказывается в смятении. Преодолевать конфликты помогают ритуалы, традиции. Атмосферу нормы, долженствования, устойчивость верований укрепляют существующие религиозные организации. Человека стараются не оставлять один на один с Богом.

Значение внешних религиозных форм, традиций, ритуалов в этом смысле огромно. Правда, эта же внешность ведет к возможности выхолащивания содержания веры, к ее массовой ритуализации, к формализации, рационализации, зато она ограждает от опасности чрезмерной индивидуализации веры, от искажений, отступлений от нее, и, в конце концов, от ее исчезновения.

На высшем уровне культуры религиозная вера как раз индивидуализирована, глубоко содержательна и духовно высока. Бог на этом уровне – это возвышенный идеал и самая глубокая доминантная ценность человека. Вера выявляется, прежде всего, как чувство осмысленности жизни, ее продолженности в вечность. Речь идет об осмысленности жизни вообще и, в частности, собственной жизни, направленной к Богу. Направленной не потому, что так удобно человеку, не потому, что такова норма его бытия, а потому, что таково его искреннее желание, внутреннее стремление. И эта направленность к Богу обща, но не абстрактна. Для христианина, например, она выражена в любви к людям. Идеал веры на таком уровне воплощен в образе Иисуса Христа, Богочеловека. Высококультурный христианин должен быть подобен Иисусу, для которого не было ни эллина, ни иудея, а были люди, для которого человек был дороже всякого ритуала и буквы закона (не человек для субботы, а суббота для человека), который учил тому, что Бог есть Любовь, который проповедовал терпимость, кротость (но не слабость!), человечность, милосердие. И милосердие опять-таки истинное, не как исполнение христианского долга, а как желание, веление сердца. Милосердие не ради собственного спасения, а из любви к ближнему (даже если он враг твой). В образе Христа явлена нравственность, в которой главное не нормативная сторона (хотя она и есть), а совесть, нравственное чувство, обращенное внутрь, не позволяющее судить других, прежде чем судишь самого себя: «Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» (От Луки. Святое благовествование. 41).

Если человек выходит на уровень религиозной культуры, близкий к этому, то он не оказывается в противоречии с культурой светской (высшего уровня), с нравственной и эстетической культурой, ибо в полноценной религиозной культуре важны не формальные моменты ритуала, текста и веры, а реальная очеловеченность жизни, чувств, намерений и действий человека. И в таком случае неверующий тоже может жить по-божески, не думая об этом, не зная, не ощущая этого.

Для такого уровня религиозной культуры характерна внутренняя устремленность человека к единению с Богом, к слиянию с ним. Но, во-первых, такого уровня, если и достигают, то немногие. Во-вторых, и у этих немногих возникают сложные и порой трагичные проблемы. Люди, хотя бы приближающиеся к такому уровню культуры, часто вступают в противоречие с официальной религиозностью, с церковью, религиозной традицией. Их вера оказывается слишком индивидуализированной, не укладывающейся в привычные рамки. А это всегда вызывает у окружающих опасение и нередко трактуется как гордыня и ересь. Человек описываемого уровня культуры остается как бы один на один с Богом, без посредников-священнослужителей. Но стремление слиться с Богом и жить по-божески в небожеском мире и в одиночку – трагично во всех отношениях. Очень остро это чувствовали датский мистик XIX века Серен Кьеркегор, а позже, в XX веке, немецкий философ Мартин Хайдеггер. Невозможность слиться с Богом, невозможность жить в этом земном мире по истине мира другого, запредельного, приводит к порывам отчаяния, к глубокой, хотя и мудрой скорби. Неприятие рационального, рассудочного отношения к Богу (христианства профессоров, как это назвал Кьеркегор) усиливает моменты, иррационализации и мистизации веры. Конечно, денационализированная вера – в большей мере вера. Но в иррациональности, мистичности, человек с его разумом и логикой начинает теряться. И, что еще важнее, у него остается только одна возможность общения с Богом и другими верующими – мистическая связь, суть которой, действие которой невыразимы в обычной логике слов и понятий. Все выходит на грань не слишком ясных ощущений. Но жизнь духа не состоит только из неясного, а поведение, поступки – конкретны и только странным образом соотносятся с внутренним состоянием человека. Всякая форма религиозности расплывается и утрачивается. И в формальном плане в религии остается мало религиозного. Но форма ведь не бессодержательна, не бессмысленна. Религиозность, утрачивая форму, утрачивает и содержание, как-то сливается со светской всечеловечностью. Бог выступает как идеальное выражение общечеловеческих Добра, Красоты, Истины в их внутренней самоценности для человека. Бог оказывается как бы внутри, и уже, не сам ли человек оказывается Богом? Или отношения с Богом оказываются невозможными в силу того, что он – непостижим, непредсказуем, недоступен. И «мыслящему тростнику» (Б. Паскаль) остается только склониться перед его неизвестной волей. И непонятно, имеет ли Бог отношение к человечности, к человеческим ценностям и смыслам. Тогда намечается переход к слепой вере, которая якобы сама по себе есть свет для избранных, для тех, кого Бог сподобил. Но что же остается другим людям?

При любом из выше отмеченных «или», религия становится все менее конкретной: менее христианством, менее исламом, и т. д., а более – верой в бога (или нечто высшее) вообще. В мире уже давно появились ростки тяготения к этому. В XX веке они выразились в экуменическом³³ движении, цель которого – единение разных церквей: «Мы уверены, что экуменическое движение, хотя и христианское по происхождению, должно стать движением всех религий в стремлении к единению»³⁴. В цитируемой книге приводится заявление Свами Вивекананды: «Мы, индуисты, не просто терпим, мы отождествляем себя с любой религией, молясь в мечети, с мусульманами, поклоняясь огню с зороастрийцем, и преклоняя колени перед крестом с христианином»³⁵. Но вся цитируемая книга представляет экуменическое движение как очевидную и опасную ересь. Ревностные католики, православные, мусульмане считают экуменические идеи ложными и вредоносными. Пока что различия религий кажутся очень важными, особенности каждой – принципиальными для верующих. Возникала и существует не религия вообще, а определенные верования, которые, так или иначе, соотносятся с конкретными культурами, выражая, а в чем-то и порождая их особенности и особенности культуры в целом.

Религиозные верования в процессах становления цивилизации и культуры

В самую древнейшую эпоху, когда человек еще становился человеком, уже существовали некие предметы, объекты, которые трудно назвать божествами в более поздних смыслах, но которые были значимы для жизни людей ничуть не менее чем боги, и которые являлись предметами веры и поклонения, хотя и не безусловного (тотемы, фетиши, талисманы, обереги, амулеты и т. д.). Любые предметы из окружающей среды, наделенные особой способностью воздействовать на человека, на его жизнь, действия. Это могли быть священные животные или растения и духи, добрые или вредоносные, в том числе и духи предков.

Появление веры в так называемые «потусторонние», сверхъестественные силы нередко пытались позже объяснить слабостью человека перед силами природы, его зависимостью от них, страхом, невежеством. Что-то от истины в такого рода объяснениях есть, но именно что-то и не более. Дело в том, что первичные верования вовсе не являлись верой в потустороннее и сверхъестественное. Древнейший человек характеризовался очень слабой выделенностью из природы, слабой противопоставленностью ей. Фундаментальное различие в отношении современного и древнего человека к окружающему миру состоит в том, что для современного – мир явлений (именно окружающий!) есть в первую очередь «Оно», а для примитивного, древнего человека он есть «Ты». Современный человек различает мир одушевленный и неодушевленный, живой и неживой. А для древнего человека – неодушевленного мира не существовало. Жизнь была везде: в человеке, звере, растении, камне, в ударе грома, блеске молнии, шуме ветра³⁶. «Оно» может рассматриваться как элемент, часть группы, ряда предметов или событий. И тогда предметы и события могут восприниматься в качестве схожих и управляемых общими или особыми закономерностями, которые делают поведение объектов предсказуемым (одинаковые удары грома и вспышки молний). А вот «Ты» – уникально, имеет непредсказуемо личностный характер. «Ты» проявляет себя, свою волю и вовлекает все существо человека в двусторонние отношения. Известно, что туземец готов укусить камень, о который споткнулся, стрелу, которая его ранила. Различия между живым и мертвым, действительным и иллюзорным, между обычными впечатлениями и снами, галлюцинациями – почти несущественны. Все живет, действует и имеет самостоятельное конкретное существование.

Поэтому и верит человек не в сверхъестественное, а во вполне естественное вмешательство разнообразного «Ты» в его жизнь. Священные предметы (а также божки и духи древности) – это существа, находящиеся рядом с человеком, существа, с которыми он связан органично и имеет довольно свойские отношения (может и обругать, и высечь, и отбросить). Есть, конечно, и страх и опасение, но есть и другое: попытки разнообразно использовать в своих интересах волю и характер этих существ (через магию, колдовство, ритуал и т. д.). Как пишет Ф. Кликс: «В колдовстве будущее событие даже не предсказывается, а вынуждается: жертва умиротворяет сердитых богов, и потому они «посылают дождь или удачу на охоте»³⁷.

Родоплеменная организация жизни людей постепенно, по мере своего развития, несколько изменила характер верований. Возникли устойчивые культы и ритуалы. Причем при закреплении их закреплялись отличия в культах и ритуалах одних групп людей от других. Развитие веры в единых для рода или племени животных или растительных предков, с одной стороны, отразило возникшую социальную организацию, а с другой, само явилось социально организующим и цивилизующим моментом. То же можно сказать и о культе вождей и о выделении жрецов (шаманов, колдунов), как особых людей, общающихся с предками и духами. Шло постепенное относительное отделение мира людей от другого, окружающего их мира, а также мира этих людей от мира людей других. Появились представления о своих и чужих предках, божках, духах и об их возможных столкновениях, о большем или меньшем их могуществе.

Все вышеуказанные моменты дополнились, обогатились и углубились при становлении древних государственных цивилизаций. Отделенность конкретного социума от остального мира закреплялась и закрепляла этносы при их формировании. Люди создавали свой особый (в чем-то уже искусственный) внешний мир и начинали осознавать свою выделенность из природы и отдельность от других людей. Древние египтяне преобразовали, окультурили долину Нила, и уже различали, с одной стороны, «людей», а с другой не только животный и растительный мир, но и ливийцев, азиатов, африканцев. Люди отличались и от богов, ибо людьми считались те, кто жил в Египте, одевался и вел себя по-египетски.

В то же время от древности долго оставалось представление о том, что люди, боги и другие элементы вселенной – единосущностны. Небо могло мыслиться и как корова и как женщина. Бог мог предстать в виде сокола, крокодила. Все явления природы были разными, но имели как бы одну основу и могли переходить из одного состояния в другое. И мерки человеческого поведения становились точкой отсчета для понимания внечеловеческих явлений лишь потому, что они были известнее, ближе, понятнее. И боги вели себя, как люди, бывая то благосклонными, то враждебными, то равнодушными.

Такого рода религиозные верования развивались повсеместно как элементы всех древних цивилизаций. Но были ли сами эти верования цивилизующими? Видимо, да. Ведь они были своеобразным выражением освоения человеком природы, ее осмысления и использования, моментом регуляции отношений с ней и вообще появления человеческого, в отличие от природного. Верования помогали жить людям, свободным от инстинктивных программ поведения. Они помогали взаимодействовать с окружающей средой и упорядочивать отношения между людьми внутри сообществ. Верования задевали ориентиры поведения и, оформляясь в культы, ритуализуясь, традиционализуясь, формировали саму жизнь сообщества и жизнь индивида в сообществе. Жизнь уже в отстраненности от мира как «Ты», которое преобразовывалось в мир как «Оно».

Таким образом, верования стали элементом устойчивости человеческих отношений с миром и, в то же время, формами (ритуальными, церемониальными, культовыми) цивилизованной жизни, отличной от животно-растительного существования и, все более, от первобытно-дикого. И в этом смысле процессы цивилизации и окультуривания жизни в общем совпадали, т. е. верования были моментом становления и цивилизации, и культуры. Это очевидно, если иметь в виду витальный уровень культуры и появление в жизни людей религиозных ценностей как значимостей, как того, что почитается, что (как кажется) обеспечивает успех в деятельности, что поддерживает саму человеческую жизнь.

Почти совпадали в своем становлении цивилизация и культура (применительно к верованиям) и в том, что касалось специализированного уровня (уровня самопроявления) культуры и ее ценностей как норм бытия. Специализированный уровень культуры в сфере верований уже в доцивилизованные периоды проявлялся в деятельности шаманов, колдунов, а отчасти и родоплеменных старейшин и вождей. Позже, в древних цивилизациях, то же самое было реализовано более системно в профессиональном статусе жрецов, служителей храмовых культов. Появляются люди и организации – посредники между религиозными ценностями и другими людьми: земледельцами, скотоводами, воинами. Отношения с религиозными ценностями – значимостями закрепляются в традициях, нормах поведения, особых формах бытия. Верования действуют через исполнение предписанного, должного, через соблюдение норм, следование традиции, совершение ритуалов, проведение церемоний, исполнение обрядов. Посредники-священнослужители лучше, чем другие, знают необходимые формы проявления верований, обеспечивают практическую сторону их реализации, трактуют их смысл. Для остальных культ и религиозные предписания выступают как должное, что должно выполняться, чему должно соответствовать поведение, чем должно определяться отношение к миру, к другим людям и к божествам. В этом смысле религиозные формы жизни выполняют цивилизующую роль, упорядочивая жизнь.

Высший же уровень культуры, т. е. собственно культура (в том понимании, о котором шла речь выше), даже в древних цивилизациях, уже не говоря о более ранних периодах, становится возможным не сразу, далеко не для всех и далеко не полностью. Ведь выход на этот уровень, во-первых, предполагает появление ценностей, не замкнутых на полезности, практически не сводимых к норме, к должному и, тем не менее, выражающих то, чего страстно желает, к чему стремится отдельный человек, что становится его идеалом. Во-вторых, уровень полноценной культуры предполагает наличие высокой (не утилитарной) ценности отдельного человека в обществе, в котором человек мог бы выступать в качестве высшей ценности для другого человека. В древних цивилизациях то и другое возможно в периоды их расцвета, для избранных, для отдельных представителей высших слоев и каст и, в большей мере, не в отношении к другим конкретным людям, а в идеальных представлениях о Богах или полубожественных существах, в которых воплощаются высшие человеческие ценности, такие как Истина, Добро, Справедливость, Красота и т. д. Языческие боги обычно похожи на совершенных, во многом идеальных людей. И языческие верования поэтому могли в принципе быть выражением высокой степени облагораживания жизни, высокого уровня культуры.

Все развитые так называемые языческие верования по-разному, но содержали в себе элементы предельного очеловечивания и одухотворения природного (сил природы, действующих на людей и как люди). И, с одной стороны, это идеальное содержание возникло как отражение совершенствования человеческой жизни, а с другой, проявившись, оно стало действовать на жизнь, на людей, которые, оказывается, могут жить и вести себя не как животные или дикие люди, а как боги.

Но языческие верования, даже самые прекрасные (типа греческой олимпийской религии), были, в общем, неустойчивы в отношении к очеловечиванию человека. Дело не в том, что они сохраняли возможность человеческих жертвоприношений, не в грозности, неумолимости и порой жестокости многих языческих божеств. В языческих верованиях не было устойчивых представлений об идеальной жизни, как о жизни прежде всего духовной. Не было акцента на необходимости в земной жизни именно духовного совершенствования человека. Древнеязыческие религиозные верования все же были ориентированы на более или менее прагматичное бытие. Человеку диктовалось: поступай так, чтобы не разгневались боги, и ты обретешь помощь в конкретных делах и блаженство за гробом, улучшенное подобие земного хорошего существования. Земные заслуги и грехи каждого иногда считались важными. Земное поведение (в том числе и в отношении к другим людям) оказывалось значимым. Но при оценке земных деяний доминировала количественная сторона. И даже если при взвешивании земных дел перевешивали благие поступки и намерения, это не означало, что человек духовно преобразится. Он будет вознагражден, но не спасен. О спасении души верующего, а тем более всех верующих, не было и речи, так же, как и о духовном единении людей, в этом мире или в ином. В языческих верованиях не было заложено представлений о смысле человеческой жизни, как о жизни приобщенной к вечному духовному бытию.

В языческих верованиях было не развито самое существенное, что по-разному проявилось в так называемых мировых религиях, хотя в язычестве можно увидеть подступы к этому. Речь идет о ценности духовного состояния и развития человека, которая связана с единой сверхценностью, единым Богом. Монотеизм, т. е. религии, основанные на вере в единого Бога, появляется в истории человечества вслед за политеизмом, многобожием. В разных регионах земли развиваются разные варианты монотеистических верований. В некоторых из них утверждается возможность обретения человеком блаженного состояния, приобщения его к вечности, к истинной жизни. При этом земное существование человека видится как некий переходный момент, значимость которого оценена по-разному в каждой из них.

Естественно, мы не можем в этой книге рассматривать особенности, своеобразие культурных смыслов каждой из так называемых мировых религий. Хотя понятно, что буддизм, ислам, христианство, – каждая из названных и не названных религий имеет культурное своеобразие, особые отношения с тем, что называется культурой.

Культурная специфика, скажем христианства, связана с верой в Иисуса Христа как Богочеловека, Спасителя.

Христианский Бог – единый, всемогущий, всеблагой – дает надежду на спасение любому человеку: и униженным, бедным, несчастным, и знатным, могущественным. И не только праведникам, но и грешникам, Условие одно: вера в Христа Спасителя, и для согрешившего – искреннее раскаяние, покаяние. Христианский Бог – не просто творец и владыка всего, отстоящий от людей, но Бог, ставший Богочеловеком, пострадавший за грешных людей, и своей болью, своей смертью спасающий каждого. Всем страждущим он дает надежду и утешение. Каждая душа соотносится с Богом через веру, посредством молитвы. И в то же время жизни людей придается всеобщий смысл. Земная жизнь становится моментом небесной истории, вечного существования. Люди, их души обретают бессмертие. И именно в связи друг с другом. Ибо спасение души обеспечивается на земле не только через внутреннюю веру, молитву, но и через действенное отношение человека к другим людям, через поведение.

Христианством утверждаются всеобщие нормы нравственности, которые надо соблюдать. И если в Моисеевых ветхозаветных заповедях нормы эти в основном запретительного характера (не убивай, не прелюбодействуй, не кради и т. д.), то в Новом Завете они дополняются. Человеку предписывается, не творя зла и не противясь злу силой, – любить даже врагов, прощать, не судить других людей, творить милостыню, быть милосердным, и вообще стремиться быть совершенным, как совершенен Отец Небесный.

В христианском мировоззрении держится убеждение, что Бог будет судить о человеке по делам его. Зло будет наказано, за него воздастся. Но и добро будет оценено. Даже если были отступления от идеала христианского поведения, всегда возможно искупление, можно заслужить прощение, если не на земле, то на Небе. Промысел Божий существует для людей вообще. Но каждый в каждом случае имеет-таки возможность выбрать – путь греха или путь спасения.

Не только христианство, но и вообще мировые религии в земной жизни, в условиях социального неравенства, физического, экономического и духовного рабства утверждают ценность свободы духа. Однако, религиозные организации в разные исторические периоды нередко преуспевали в попытках «консервации духа», вместо его развития.

При этом опять таки, каждая из религиозных конфессий, даже внутри одной религии осознает особенности, своеобразие своей религиозной культуры. В частности, это касается православия.

Единый в своем истоке христианский мир исторически разделился на два типа цивилизации: романо-германскую и восточно-европейскую, греко-славянскую. Это разделение вследствие различных ментальных основ было неизбежным, ибо «Рим никогда не понимал Востока»³⁸ (православного Востока – Г. С.). Глава современной школы Анналов Жак Ле Гофф пишет, что отделение двух частей Римской империи уже с IV в. «превратилось в пропасть»³⁹. Греки и эллинизированные народы в соответствии со своим национальным характером поняли христианство как свыше указанный путь ко Спасению личности и ее совершенствованию во Христе. Римляне и романизированные народы поняли христианство как совершенную программу общественного устройства, которая будучи осуществлена на земле, непременно ведет ко Спасению⁴⁰. Русские благодаря своему славянскому, сердечно-созерцательному складу, обратились к Православию «греков» (как именовали на Руси византийцев), восприняв Православие прежде всего как Красоту⁴¹ («Бог есть Красота, Сверхкрасота, Всекрасота…» <св. Дионисий Ареопагит>) и ориентируясь при этом на вершинные образцы аскетической дисциплины. Высокая аскетическая практика преображения «внутреннего человека» была в Древней Руси воспринята и реализована как норма. «Счастливая судьба была в том, что молодое Киевское государство с самого начала своей христианской жизни получило в наследство от Византии все самое духовно насыщенное, что она могла дать… Мы имеем в виду выбранную духовную ориентацию – на максимальные, а не на средние духовные ценности»⁴². (Курсив Г. С.). Подчеркнем, что данный феномен предопределил сугубо древнерусские, «чистые» проявления православной культуры такие, например, как знаменный распев, пятиярусный иконостас, «Троица» св. Андрея Рублева, луковичная архитектура. Именно в этих явлениях совершенно воплотился духовно-нравственный архетип русской культуры. Один из классиков метафизического персонализма П. Е. Астафьев пишет: «Глубоко, по самому существу своему религиозный, наш народный дух не может считать религиозную задачу земной задачей, выполняемой устроением какой бы то ни было организации людей, властей и народов на земле, и вовсе не в таком устроении “царства Божия на земле” видит осуществление правды Божией, …ибо он помнит, что “царство Божие” в нас самих, а не вне нас…»⁴³. Мыслитель подчеркивает, что основной мотив народности нашей – «Душа человеческая всего дороже…».

Культура православной цивилизации, вместе с тем, была ориентирована на принцип синергийности,⁴⁴ стремление к соединению с Богом не в Его трансцендентной, непознаваемой сущности, а в Его проявлениях (энергиях – благодати, силе, любви, мудрости и т. д.), соединению, в результате которого в здешнем мире достигается преображение тленного в нетленное. Западный путь развития культуры, имея в центре самоценность человеческой личности, вел к расширению пропасти между Богом и человеком, формированию самосознания человека как властелина земли, обустраивающего ее уже «по собственному образу подобию».

Л. А. Тихомиров в труде «Религиозно-философские основы истории», осуществив обширный анализ истории человеческой мысли и духовных исканий, показал, что в их основе лежат два краеугольных камня: идея личного Бога Творца и идея самосущной природы. Соответственно, эти начала порождают и два противоположных устремления – искание царства Божия или созидания царства человеческого. Христианство учит видит прогресс в нравственном совершенствовании человека, в духовном преображении мира, в то время как попытки переустроить мир по рациональным критериям земного благополучия не имеют сами по себе положительного смысла. В мире идет постоянная борьба добра и зла, которое движет человечество не к Богу, а к безрелигиозному всесмешению, одномерному миру.

Запад и Россия по-разному относятся к сути христианства – преодолению искушения хлебом и властью и заповедям Блаженства. «Христианские критерии убеждают нас, – пишет Н. А. Нарочницкая, – православная Россия – не часть постренессансной западноевропейской цивилизации, выросшей на рационалистической философии Декарта, идейном багаже французской революции и протестантской этике мотивации к труду и богатству»⁴⁵.

Вместе с тем Европа имеет общий фундамент культуры и истории – христианство. «Подлинное единство, которое может принести подъем и самостоятельность Европе, – в признании вселенской равноценности наших опытов. Будущее – в конструктивном соединении исторического наследия и творчества всех этнических, конфессиональных и культурных составляющих Европы: германской, романской, славянской, Европы латинской и Европы православной. Поэтому «русский вызов» – это не вызов, это «призыв». А будущее России – это будущее Европы»⁴⁶.

В целом и этот призыв православия и призывы разных религиозных конфессий актуальны и гуманистичны. Другое дело, как они реализовались прежде и реализуются сейчас.

Религия в культуре современности

В земной жизни, в условиях физического и социального неравенства людей, живущих в мире полном лжи, несправедливости, горя и зла, мировые религии утверждают, что все люди исходно равны, что у каждого есть возможность иной, более совершенной жизни. В условиях причинно-следственных и социальных зависимостей, человеческого рабства и буддизм, и ислам, и христианство по-разному провозглашают и отстаивают свободу духа. Свобода эта – не своеволие, не произвол индивида. Она и гарантируется и ограничивается Богом, для которого (в исламе и христианстве) все возможно и вера, в которого дает все степени позитивной свободы.

В мире распрей, раздоров, эгоизма мировые религии вроде бы содействуют духовному единению людей (одной веры). В мире бесчеловечном религиозные представления содержат в себе призыв и требование быть человечными, совестливыми и ответственными, терпимыми и милосердными. И что особенно важно, религиозная вера упрощает для человека решение мучительной проблемы смысла жизни. Отдельная жизнь, ощущаемая как момент вечной жизни, становится исходно и очевидно осмысленной.

И поскольку вера в Бога (по крайней мере, в мировых религиях) видится в качестве осмысляющей, облагораживающей, одухотворяющей силы, то кажется очевидным, что религия не просто феномен культуры, а необходимый элемент ее высшего уровня.

Эта очевидность – только следствие того, что религия рассматривается в качестве идеала, при отбрасывании всех внутрирелигиозных противоречий, при забвении того, как каждая из религий реализуется в неидеальном мире, при отвлечении от вопросов об основании веры и о различиях между религией как идеальной верой и религией как верой социально-организованной и оформленной в конкретной церкви, в конкретных культах, в окостеневающих формах, в попытках подавления духа.

Неоднозначность оценок религии в качестве явления культуры на сегодняшний день совершенно очевидна. Дело в том, что в XIX–XX веках ярко проявилась позиция человека, которому Бог уже не нужен. Или нужен какой-то совершенно абстрактный Бог, а точнее религия, в которой Бог выступает выражением всечеловеческого единения и всеобщей любви, но по сути лишен всех атрибутов божественности. Мировые религии, особенно христианство, давно обросли спекулятивными философскими и теологическими построениями. Обожествленный разум человека как бы исчерпал веру в конкретного Бога. Ценность религиозной веры в наш век безудержного научно-технического и промышленного прогресса кажется, по меньшей мере, сомнительной. Б. Рассел, например, напоминал о том, что если движение за реформацию церкви и содействовало освобождению человека, то М. Лютер (духовный отец реформации) в то же время мог писать о Копернике следующее: «Люди слушают новомодного астролога, который тщится доказать, что вращается земля, а не небесная твердь, Солнце и Луна… Этот дурак хочет перевернуть всю астрономию, но Священное Писание говорит, что Иисус повелел остановиться Солнцу, а не Земле»⁴⁷. Вера в Бога, как считал Рассел, не дает человеку видеть мир таким, как он есть, и не бояться его. А в идеале по Расселу: «Хорошему миру нужны бесстрашный взгляд и свободный разум»⁴⁸. Правда, Рассел хотел бы сохранить проповедуемые христианством поклонение, смирение, любовь, но не страх, не суеверия, не догмы: «Дело первостепенной важности сохранение религии, не зависящий от догм, принять которые не позволяет нам интеллектуальная честность»⁴⁹. Однако, возникает вопрос, что в такой религии остается религиозного? В XX веке для многих из тех, кто хотел бы сохранить религию, возродить религиозность, божество как бы устраняется, или становится просто безличным воплощением высших духовных ценностей, необходимых для обеспечения гармонии в обществе.

С точки зрения З. Фрейда, например, вера в Бога – это иллюзия, а религия – коллективный невроз. Фрейд заявил, что у разума нет высших инстанций и что воспитывать надо не веру, а чувство реальности. Один из последователей Фрейда Э. Фромм считал, что Фрейд защищал нравственное ядро религии от нее самой (от веры в Бога). Фромм писал: «Многие проповедники веры в Бога являются по своей человеческой установке идолопоклонниками, или лишены веры, в то время как некоторые наиболее пылкие “атеисты”, посвятив свои жизни благу человечества, делам братства и любви, обнаруживают веру и глубокую религиозность»⁵⁰. Но что же за религиозность без Бога?

Во всяком случае, очевидно, что мыслителями XX века был произнесен приговор традиционной религии. Но это был приговор и традиционной культуре в целом, старой морали, прежним эстетическим представлениям. Приговор, который в то же время содержал в себе призыв к поискам новых ценностей (и обновление старых, если возможно) для спасения чрезмерно рационализованной и оскопленной потребительством (сведенной к низшему уровню) культуры.

При этом понимание религии то вроде бы кардинально изменяется, и она начинает описываться как «осознанная до конца вера в идеальные ценности» (Франк С.). И тогда она фактически отождествляется со вполне светской культурой на ее высшем уровне. То утверждается, что в наше время вся человеческая культура должна служить задаче строительства дома Божьего⁵¹. Но и в том и в другом случае сохранение человеческой культуры, ее смысл, ее развитие ставятся в зависимость от веры.

Современный человек подталкивается к мысли, что человечество теряет культуру, утрачивая религиозную веру. И речь идет все же о вере в Бога, без которого религия не может быть религией. До сих пор кажется, что для человека неизбежен выбор между тем, что Бог есть, и тем, что его нет⁵². Выбравший первое, по мнению Б. Паскаля, почти ничего не теряет в случае, если выбор ошибочен. Зато обрести он может многое, в том числе и вечное блаженство, если выбор оказался верным, если Бог есть. Выбравший второе рискует потерять все, кроме некоторых весьма сомнительных благ земной жизни, в том случае, если Бог все-таки есть. Если Бога нет, то он и при этом ничего не обретает. А не выбирать, как считал Паскаль, нельзя. Выбор делается, хотим мы этого или нет. И должен делаться в пользу веры.

Паскаль в своем рассуждении был вроде бы убедителен. И его мысли недаром снова стали интересными для людей XX века, ибо это век массового сомнения в ценностях, заложенных традиционной культурой. Речь не о прямом атеизме, хотя он и распространен, а о подрыве веры в единого Бога, в единые ценности Добра, Красоты, Любви, в единый спасительный Разум (в науку, технику, в единый идеал человеческого общества, понимаемый, скажем, как коммунизм).

Древние цивилизации имели иной, более чувственно-конкретный характер ценностей, в том числе и высших. Но постепенно, к XX веку была достигнута высокая степень абстракции ценностей жизни, определяющих ее смысл: абстракции Бога (будь то Христос, Будда или Бог мусульман), абстракции идеального типа общества (будь это коммунизм или Всеединство. Вл. Соловьева), абстракции идеального Человека (или группы, слоя, класса). И именно в этот исторический момент появилось странное представление о том, что Бог умер. Ф. Ницше, ярче всех выразивший эту странность, был, по-видимому, более прав, чем даже сам предполагал. Абстрактные боги и абстрактные вечные ценности агонизируют на протяжении всего XX века. Ибо там, где обозначалось высшее Добро, там оказывалось и высшее Зло, и оно воплощалось в жизни гораздо конкретнее, чем Добро. Там, где Любовь, там и Ненависть, где Красота – Уродство, где Разум, там и непроходимая Глупость, где Бог, там и Дьявол.

Дело в том, что вера в Бога, в Добро, Любовь, Красоту, Свободу есть всегда чья-то вера. Каждый человек (или каждый конкретный социум) знает и ценит своего Бога, свое Добро, свою Красоту, свою Свободу. И чем сильнее и страстнее эта вера, тем она обычно и нетерпимее. Тем больше она – в оппозиции к другой вере и к неверию, тем она требовательнее, тем больше может превращать ценности своей веры в их противоположность для других. И тогда моя свобода то и дело оборачивается чьим-то рабством, мое Добро – Злом для кого-то. И если бы только в мыслях и чувствах, но ведь и в действиях.

Выбор, о котором писал Паскаль, не так прост. Не просто между верой и неверием в Бога, а между конкретностями Веры и конкретностями неверия же. Опасна не только активная страстная вера, но и активное страстное неверие. Как показывает история, крайности религиозной и антирелигиозной установок стоят друг друга. И в истории России, наряду с утверждением православия и его ценностей, развивалось сектантство, обнаружился и утвердился раскол, широко проявилось презрение к официальной церкви, зрело тяготение к неофициальным ценностям. В Советском Союзе, возникшем после революции в России, утверждение официального атеизма, видимый отказ от всех форм религии, притеснение верующих сочетались со стремлением внедрить веру в новые абсолютные ценности. На место слепой веры в божественное откровение ставилась слепая вера в марксистское учение. На место ожидания Царства Божьего – ожидание пришествия коммунизма. Но несоответствие реальной жизни ценностям, утверждавшимся религией ли, официальной ли идеологией, вело к фактическому разрушению веры и в дореволюционной России, и в послереволюционный период.

Сейчас, когда в нашей стране на всех уровнях происходит отказ от некоторых фальшивых идеалов, наблюдается движение к возрождению религиозной веры и ее ценностей. И такое возрождение начало казаться чуть ли не панацеей от массового нравственного оскудения. И вот уже появились первые симптомы активного насаждения религиозности. Введение Закона Божьего в некоторых школах, в качестве пока необязательного предмета, уже насторожило. Затем всерьез стали обсуждать якобы необходимость придания православию статуса государственной религии. Настораживают и попытки (в том числе и через средства массовой информации) установить тесную связь религии и нравственности как прямую зависимость, в том смысле, что религиозность влияет на нравственность именно и только положительно, а отказ от веры в Бога якобы неизбежно ведет к безнравственности. Если это так, то выбор между верой и неверием должен быть сделан обязательно и конечно, в пользу веры в Бога.

Но, во-первых, вера в Бога так же, как и вера в коммунизм, вовсе не гарантия нравственного совершенства, а неверие вовсе не непременный признак безнравственности. И дело не только в том, верят ли искренне, истинно или нет. Самая искренняя вера в ценности абсолютного порядка как раз и вела чаще всего к страшным результатам в жизни общества. Во-вторых, неверие, проявляющееся как разрушение веры, как свержение богов и кумиров, само по себе тоже не ведет ни к чему, кроме пустой свободы без ценностей.

Над всем этим стоит задуматься, и особенно в России, где из казенной веры в идеалы коммунизма и казенного же (хотя и неполного) атеизма сейчас совершается переход… А вот к чему? К официальной и столь же казенной религиозности? Но ведь это уже было, и это вовсе не так заманчиво, как кажется некоторым. Но скажут: нужны же идеалы, нравственные ценности?! Нужны, конечно. И не только нравственные, но и эстетические. Но очень сомнительно, чтобы введение Закона Божьего в школе вместо атеистического ликбеза, и установление Библии в качестве настольной книги, вместо краткого курса истории КПСС или «Капитала», успешно решали на сегодня (а главное на завтра, на перспективу) проблему идеалов и нравственных ценностей, красоты и гармонии жизни, интереса к ней. Особенно если христианизация населения пойдет столь же навязчиво, как шла его атеизация. Абсолютное отсутствие святынь смертельно опасно для человека и общества. Но и абсолютизация святынь (мы-то по своей истории это хорошо знаем) – тоже не подарок.

Естественно, что очень многое зависит от того, что реально происходит с людьми, каким становится человек в процессе воспитания, социализации, инкультуризации. Что пробуждается в нем, что становится устойчивым в плане приоритетных ценностей. Что ставится на место ценностей прежних поколений, на место прежних богов, прежних идолов. Как отмечал Э. Фромм: «Идолами бывают не только изображения в камне и дереве. Идолами могут стать слова, машины, вожди, государство, власть и политические группы. Наука и мнение ближних тоже могут быть идолами; для многих идолом стал сам бог»⁵³. Фромм призывает прекратить споры о боге и объединиться в деле разоблачения современных форм идолопоклонства, независимо от того, религиозные мы люди или нет. Но, борясь с идолами, религиозными или светскими, необходимо также всеми силами утверждать живые формы человечности на любой, религиозной или нерелигиозной основе. И это означает, что надо утверждать, сохранять и обогащать культуру, которая в своем бытии нередко отождествляется с нравственностью.

Особость нравственной культуры и ее ценностей

Понимание связи между нравственностью и культурой или, точнее, понимание места, роли нравственности в культуре, смысла того, что называется нравственной культурой, – зависит не только от той или иной трактовки культуры, но и от наших представлений о том, что такое нравственность. Последнее важно хотя бы потому, что в русском языке и в отечественной этике привычно употребляются два понятия: «нравственность» и «мораль». И по поводу соотношения этих двух понятий этики высказываются далеко неоднозначно.

Поэтому приходится выбрать какое-то из возможных пониманий. Но не просто «какое-то», а такое, которое позволит лучше прояснять особенности нравственной культуры.

Будем считать, что мораль и нравственность почти синонимы. Смысл того и другого в общем один, но употребление каждого из этих терминов проявляет некоторые оттенки смысла. В понятии «мораль» в большей мере акцентируется нормативность нравственности, ее социальное бытие, моменты долженствования. При употреблении понятия «нравственность» чаще подчеркивается индивидуализованность морали, ее индивидуальное бытие, реализуемость норм, идеалов, должного в жизни людей, в их действиях, их сознании и самосознании, чувствах.

И в том и другом случае речь идет об отношениях людей друг к другу. И не о любых межчеловеческих отношениях, а о тех, в которых выявляются «добро» и «зло»: «…нравственность вообще есть ценностная ориентация поведения, осуществляемая через дихотомию (разделение надвое) добра и зла»⁵⁴. Какие бы мы ни взяли понятия, отношения, действия в сфере морали, нравственности, – все они, так или иначе, имеют в своей основе способность человека различать добро и зло. Большинство отношений в сфере морали это и есть конкретные модификации проявлений добра и зла в разных сторонах жизни. Честность – это явно добро, а нечестность – зло. То же самое со справедливостью и несправедливостью, порядочностью и непорядочностью, милосердием и жестокостью, и т. д. Стыд, совесть выражают то, что человек ощутил (осознал) значение своего отклонения от линии добра. Зло не является ценностью, а вот добро часто, и видимо правильно, считается ключевой нравственной ценностью. Добро не как абстракция, а как отношение, реализуемое в мыслях, чувствах, намерениях и действиях людей.

Говоря о нравственной культуре, тогда естественно предположить, что облагораживание, одухотворение жизни проявляется через реализацию в ней добра в его разных модификациях. Как бы по-разному ни проявлялись и не понимались вообще нравственность и, в частности, добро в конкретных культурах, этносах, социальных слоях, – отсутствие нравственной культуры это все же именно неспособность человека к различению добра и зла, неумение, да и нежелание творить добро. Это такое состояние, при котором добро еще или уже не выступает как жизненно значимое для человека, как действенная ценность. В цивилизованных обществах такое дочеловеческое или «монстрообразное» состояние практически невозможно ни для отдельного человека, ни для социальных групп. Другое дело, что считается добром, а что злом в каждом частном случае? Цивилизованное общество требует хотя бы минимума нравственности. Поэтому вопрос о сути нравственной культуры является вопросом о ее характере и степени, то есть об ее уровне. А уровень культуры, в том числе и нравственной, определяется тем, какие базовые потребности доминируют в жизни данного человека, данной группы людей.

Низший уровень культуры (ниже которого, повторяю, развитое общество не дает опуститься ни индивиду, ни группе) определен тем, что главными в жизни являются потребности (и ценности) своего, так сказать материально-вещного, существования и комфорта. Человек этого уровня знает, что добро значимо. Во всяком случае, добро в отношении к нему самому. То есть, различие между добром и злом ему известно. Более того, он может и вести себя соответственно, делая выбор в жизненных ситуациях в пользу добра. Но не потому, что делать добро – его долг. И не потому, что он добр и хочет делать добро. А потому только, что такова внешняя в отношении к нему норма поведения, действующая в данном обществе, а для него в какой-то мере привычная. И главное, потому что ему будет лучше от доброго дела, ибо оно «зачтется» или на земле, или хотя бы, в послеземном его существовании.

Общество, в котором такой человек живет, существующими нормами морали, правилами поведения, обычаями всегда поощряет добро и старается блокировать проявления зла. Безнравственность (как бы она ни понималась) осуждается. А если человека осуждают там, где он живет и действует, то ему и живется труднее. А для него очень важны условия своей материально-вещной обеспеченности, нормальность отношений, свой душевный покой. Свой, но касающийся и людей, которые с ним непосредственно связаны: его родители, его жена, его дети, его приятели. Добро и в отношении к ним реализуется в основном в сфере материально-вещных отношений. Делать добро при этом значит обеспечить, одеть, обуть, накормить, поддержать материально. Конечно, общество требует от любого человека в какой-то мере и честности и справедливости. Человек низшего уровня культуры будет честным, порядочным, справедливым, но лишь постольку, поскольку это полезно для него. Ведь если его поймают, скажем, на обмане, то станут плохо относиться, а тогда его материально-вещный и душевный комфорт оказываются под угрозой.

Человек этого уровня – не монстр, не злодей. Ему могут быть свойственны и чувства жалости и порывы милосердия. В романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита», Воланд, характеризуя обычное московское народонаселение, часть которого собралась на представление в варьете, говорит о них: «Ну что же… люди как люди. Любят деньги, ну что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди…»⁵⁵. Но и жалость, и милосердие и прочие нравственные движения душ у этих людей неустойчивы и проявляются зачастую в грубой форме, порой даже оскорбительной. Потому что деликатность, такт – это слишком тонкие для них материи. Человек бывает уверен, что если он пожалел, проявил милосердие (в какой бы форме это ни выразилось), тот, кого пожалели, должен быть благодарен. Вообще ощущение долга других по отношению к себе на этом уровне развито. А вот ощущение своего долга ограничено. Во-первых, тем, в отношении к кому, к чему именно у человека есть долг. Обычно речь идет о близких: долг отца, материнский долг, сыновний, дочерний. Во-вторых, свой долг ограничен гранью, за которой он начинает противоречить пользе, выгоде, корысти. Когда у человека низшего уровня культуры возникает конфликт между его долгом и его пользой, долгу не выстоять.

Стыд, совесть, как внутренние регуляторы отношений и поведения, могут проявиться на этом уровне культуры, но в ослабленном виде, и сравнительно легко преодолеваются: «стыд – не дым, глаза не ест». От мучений совести стараются так или иначе избавиться. Или оправдывая себя, ища других виноватых. Или даже ставя под сомнение ценность самой совести. Один из героев О. Уайльда говорит, что совесть и трусость – это одно и то же, совесть – только вывеска фирмы.

Тем не менее, безусловно, есть какая-то нравственная оформленность отношений, действий у человека низшего уровня культуры. Ведь что-то им усвоено из достижений цивилизации, как-то освоены элементарные проявления культуры социума, в котором он живет. Но говорить о нравственной культуре, применительно к этому уровню, проблематично, ибо человек находится как бы на грани культуры и бескультурья. На этой грани возможно нравственное лицемерие: в формах излишней заботы о нравственности других людей и подчеркнутого соблюдения самим человеком всех правил приличия, простейших моральных норм. А действительно жив в этом человеке лишь минимум нравственности. Ну, соблюдает он правила приличия, хорошего тона. Ну, не бывает он чрезмерно жесток, или, если жесток, то якобы справедливо и обоснованно. Он даже бывает добр в меру. А если и нарушает какие-то нормы нравственности, то не разрушительно для своего общества.

А нарушения конечно есть. Поведение, которое оценивают как аморальное, безнравственное, характерно для людей низшего уровня культуры. Это может проявляться не вообще, а в отдельных сферах и моментах человеческих взаимоотношений. Например, в половых взаимоотношениях. Нарушения обычно стараются скрыть, спрятать. Если же речь идет не об обывателях, а о преступном мире, то в нем свои представления о добре и зле, чести, порядочности, свои правила нравственного поведения. Преступники, их группы и слои, своеобразно, но тоже реализуют минимум нравственности в отношениях, находясь на низшем уровне культуры, граничащем с ее полным отсутствием. И доминантой их жизненных потребностей также является свой практический интерес, своя польза (за исключением патологических случаев).

В целом, на низшем уровне культуры нравственная окультуренность жизни выступает как некоторая «оформленность», «обработанность», нормированность отношений между людьми в плане морали. Оформленность эта не вполне устойчива, преимущественно внешня, всегда с минимумом действительно нравственного содержания.

На более высоком, следующем уровне, уровне самопроявления, высшими ценностями жизни и культуры могут выступить именно нравственные ценности. Для человека этого уровня характерно развитое нравственное сознание. И свое поведение, и поведение других людей нравственно оцениваются. И чаще всего оценки эти концентрируются в том или ином виде проповедывания истинно нравственного образа жизни. Такой человек на самом деле стремится прежде всего делать и всячески утверждать добро, даже путем самопожертвования. Существующие нормы нравственности для него не внешни. Если он их приемлет, то всем сердцем. Но важнее, чем нормы – чувство долга в отношении не только к близким, родным, но и ко всем людям. Человек старается быть предельно честным перед собой и перед другими, бескомпромиссно справедливым. Милосердие его зачастую принимает широкие масштабы, и оно порой настолько активно, что тому, в отношении кого совершается акт милосердия, становится тошно.

Человек этого уровня нравственной культуры действительно сочувствует и пытается помогать другим, но его забота иногда чересчур навязчива. При собственных нарушениях нравственности (ведь он тоже не ангел) его мучения совести чрезвычайно ярки и сильны. И сам он считает и окружающим кажется, что для него самая высокая ценность – другой человек. Но это не совсем так. Потому что для него нравственность, идеал нравственной жизни, нравственный долг выше всякого конкретного человека. Отсюда возможна и позиция непротивления злу насилием, при которой важно не отступить от идеалов добра, даже если зло побеждает и другие люди (в жизненной ситуации) оказываются беззащитными перед ним. В этом случае, на этом уровне культуры, возможна, и происходит-таки абсолютизация нравственности вообще и конкретной морали в частности. Абсолютизируются нормы, заповеди, требования, принципы морали. И появляется непреодолимое искушение навязать другим людям определенный тип нравственности, которая считается всечеловечной, а на деле характерна лишь для поколения, слоя, группы. Вообще для описываемого уровня нравственной культуры свойствен перекос в сторону долженствования добра. Окультуренность, облагороженность намерений и действий человека, их нравственная оформленность – тут вроде бы совершенно очевидны. Но очевидно и то, что, концентрируясь в идеалах добра (как должного!), самоценность человека оказывается зауженной. Абсолютизируемое добро, как ни парадоксально, может, время от времени оборачиваться злом: духовным насилием, самонасилием, нечуткостью, внутренней изломанностью.

Только полноценная культура характеризуется тем, что безусловной и высшей ценностью для человека является другой человек, а не истина, добро, красота. И это не альтруизм. Альтруистическая позиция соответствует скорее уже рассмотренному второму уровню культуры. На высшем уровне утверждение другого в качестве доминирующей ценности происходит не за счет жертвенной самоотдачи. Это просто естественно. Тут важно не убеждение, что надо творить добро, а желание его творить и умение делать это не вообще, а в отношении к конкретному другому человеку. Применительно к морали, речь, кажется, идет вроде бы о том же самом, что есть на втором уровне, о доминанте добра в жизни. Но на третьем уровне при этом совершенно отсутствуют ригоризм, проповедничество. Отношение к действующей нормативной морали допускает возможности ее изменения. Отношение к нарушениям норм, правил, нравственных принципов – острожное и избирательное, с учетом своеобразия реальных ситуаций. И отношение к долгу таково же. Особенно, что касается оценок действий других людей, общения с ними по поводу их нравственности или безнравственности. Человек действительно культурный всегда помнит о своем нравственном несовершенстве, о том, что право судить в сфере нравственности сомнительно. Что в этой сфере, более чем в какой-либо другой, истинно библейское: «И что ты смотришь на сучек в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь» (Библия. Книга Нового Завета. От Матфея. Гл. 7.3). Главными оказываются деликатность, такт, не позволяющие напрасно оскорбить другого своим нравственным якобы превосходством.

Милосердие такого человека, его забота о других – не обременительны, не обидны, чаще всего просто незаметны. Человек при этом более болезненно относится к своим слабостям, своим нарушениям нравственности, чем к тому, когда это делают другие. До значительного предела он терпим к человеческим слабостям, и умеет прощать, ибо не считает себя и свою нравственность совершенными. А. Швейцер писал: «Я должен безгранично все прощать, так как если не буду этого делать – буду неистинен по отношению к себе и буду поступать так, как будто я не в такой же степени виноват, как и другой в отношении ко мне». И далее: «Я должен прощать тихо и незаметно. Я вообще не прощаю, я вообще не довожу до этого»⁵⁶.

У человека высшего уровня культуры меньше внутренних конфликтов в части подавления своих желаний, влечений, так как он и нравствен по желанию. У него нет противопоставления моральных ценностей (как якобы высших) иным столь же высоким ценностям. Такой человек не просто нравствен, он – полноценно культурен. Оставаясь обычным, нормальным человеком (не святым), он не избегает греха, безнравственности. Ведь: «чистая совесть есть изобретение дьявола»⁵⁷. И мучается он, если грешит, сильно и длительно. Ему вообще часто бывает стыдно и за себя и за других. Но мучения его внутренни, это его мучения, и они не должны причинять боль, или даже неудобство, другим людям. Он не выставляет их напоказ.

Конечно, деликатность, такт не предполагают нравственной аморфности и бездеятельности. Но тип нравственной активности в рассмотренном случае совершенно иной, чем на втором уровне. Именно для высшего уровня культуры свойственно: «Бороться со злом с помощью суда не над другими, а над собой»⁵⁸. И вот этим, прежде всего, воздействовать на других. Разумеется, и на этом уровне существует активное противодействие злу с проявлениями силы, мужества, стойкости. Не исключено и осуждение зла, при противодействии ему, когда человек оказывается в нравственной оппозиции к явной античеловечности намерений и действий других людей (фашизм, расизм, антисемитизм и т. д.). То есть, для этого уровня не характерна позиция непротивления злу насилием. Нравственная культура высшей пробы не изолирована от других сфер культуры. Полноценна эта культура именно потому, что истина, добро, красота все это в данном случае только разные выражения одного – человечности человека. А ее-то надо отстаивать.

Но в нравственной культуре реализация человечности ощущается и осознается именно как Добро – высшая нравственная ценность.

Другие нравственные ценности не просто связаны с этой, но почти все (во всяком случае, основные) лишь модифицируют ее как особое межчеловеческое отношение. Ведь быть нравственным это и значит быть, прежде всего, добродетельным, то есть направленным (и в намерении и в действии) к добру. Добродетелен тот, кто намерен делать, и делает добро, реализует его в своем отношении к другим людям. Добро может реализоваться и через честность, правдивость, и через ответственность, порядочность, милосердие, совестливость.

В самом общем виде добро – все то в человеческих отношениях, что содействует сохранению и развитию физической и духовной жизни человека и общества. А что именно – выявляется соответственно времени, месту, особенностям цивилизации и культуры. Формы проявления добра, его модификации – изменчивы.

И в любой из его модификаций добро может быть и бывает значимым, полезным. Оно полезно, во-первых, для того, в отношении к кому реализуется. Во-вторых, что осознается не сразу, добро полезно и для того, кто его делает. И потому, что доброе отношение может вызывать такое же ответное. И потому, что даже безответно творимое добро способно согревать душу творящего. И потому, что именно добрые отношения и дела явно приносят пользу обществу, в котором живет человек. Вся этика утилитаризма построена исходя из представлений о полезности, разумности осуществления добра.

И именно поэтому добро, а не зло в любом обществе оказывается нормой отношений и поведения. Все эти «не убий», «не укради», «не лги», «не прелюбодействуй», все моральные кодексы фиксируют уже не просто полезность добра, как таковую (и вредность зла), а обязательность, нормативность, добра, момент его должествования. Человеку диктуется, что его долг иметь именно добрые намерения и делать добрые дела. При этом сама по себе полезность, разумность добра могут уходить на второй план или как бы совсем отсутствовать. Во всяком случае, отсутствовать применительно к каждой конкретной норме нравственного поведения. Например, нормы морали рыцарской или дворянской (безумное мужество, безусловная верность слову) зачастую противоречили элементарному здравому смыслу. Выполнение таких норм нередко приводило людей к гибели.

И в проявлениях добра как значимости, и тем более, когда добро становится нормой, требуемым от индивида, – уже есть очевидные моменты окультуренности намерений и действий человека. Но если человек делает добро, потому что оно полезно, выгодно, или потому, что такова общественная норма поведения, – то и в том и в другом случае проявления нравственности не вполне органичны для него. Добро становится действительной ценностью культуры в том случае, если оно, во-первых, в известной мере самоценно, а во-вторых, не только должно, но и желательно тем, кто творит его. Норма нравственного поведения может выступать как внешняя, вынуждающая человека делать добро и не делать зла. Но эта же норма может быть и внутренне принятой, пережитой, выражающей не только долженствование, но и идеал нравственного отношения, поведения человека. Идеал не абстрактный, а личностный, живой. Тогда норма становится органичной.

Каждая цивилизация в своем развитии порождает те или иные нравственные ценности, вырабатывая нормы и формы отношений между людьми (традиционные, ритуальные, этикетные и т. д.) в которых реализуется добро. Наполнение этих культурных форм происходит в разных жизненных ситуациях, в живом поле культуры.